Чужая | Турбо

«Мне в пору бы отчаяться, на всё махнуть рукой,
Ведь скоро ночь кончается - надежды никакой.
Но только на беду мою мне с места не сойти»

Ростовская рвалась из чужих рук так отчаянно, что самой казалось: ещё немного, и плечи вылетят из суставов. Её держали крепко, но она всё равно дёргалась, билась, пыталась вырваться. Взгляд метался между Цыганом и Сутулым.

— Хватит! — закричала Ника, срываясь на истерику. — Отпусти его! Отпусти! Прекрати!, — она извивалась, дергая руками, ногами, цеплялась глазами за Желтого, Цыгана, — Я извинюсь!, — она дёрнулась, упала на колени, —Только прекрати! Прошу, не надо! Пожалуйста— Ее голова опустилась в землю, дыхание сбивчиво срывалось, грудь задергалась, холод земли пробрал ноги сквозь штаны.

Цыган посмотрел на испуганную до ужаса девушку, стоящую на коленях, под руки сдавленную парнями. Парень самодовольно усмехнулся и убрал лезвие с руки Сутулого. Тот охрипши застонал, не в силах терпеть.

Все замолчали. Ждали тех самых слов. Вероника дрожала, тело уже не слушалось. На мгновение она замолчала, собираясь сказать такие страшные в их среде извинения. Она понимала: если сейчас решится—она унижена. Но если не скажет... Она вновь посмотрела на руку Сутулого. Нет, скажет.

Зима одними только разбитыми губами произнес: «Не надо». Но девушка начала, она набрала воздух в легкие.

И в этот момент раздался выстрел.

Он хлёстко разорвал тишину, как удар кнута. Все замерли. Руки, державшие Нику, ослабли. Домбытовские пацаны оглянулись, ища источник звука.

Фитиль стоял у открытой двери своего автомобиля, сжимая в руке пистолет, направленный вверх. Из-за старых бетонных плит с одной стороны выезжали машины, из них выскакивали люди, с другой стороны бежали парни и девушки, смесь. Можно было разглядеть и Хадишенских парней и девчонок из Караваек и Универсамовских суперов. На легке и вооруженные чем попало, пешком и на авто, значительно превосходившие Домбыт, они неожиданно для каждого нагрянули из темноты.

Крики слились в единый поток, парни и девушки бросились врассыпную, вылавливая каждого, кто попадался им на пути. Лица мелькали в драке одно за одним: Сява и Шнур, Монетка и Хриплый, Умка и Муха. Уличный хаос. Люди с обеих сторон кинулись друг на друга. Крики, хрипы, глухие удары.

Шнур и Фитиль вдвоем навалились на Жёлтого. Умка и Яра налетели на Цыгана, тот отбивался ножом, ранил универсамовского в плечо, но возникшая из ниоткуда девчонка из Караваек перехватила его руку и вывернула, заставляя выронить оружие. Паша, не обращая внимания на кровь, ударил Цыгана в челюсть, и тот рухнул на землю.

Парни, державшие Веронику, тут же отпустили ее, прыгая с головой в развернувшуюся драку. Очнувшись от ступора и оглядевшись, девушка на негнущихся ногах бросилась к осевшему на землю Сутулому.

Турбо работал как бешеный, не чувствуя боли, не видя ничего, он пытался пробиться в центр, найти ребят. Он отшвырнул одного, ударил второго, схватил за шарф третьего...

Сява, прикрываемый пацанами из Хади-Такташ добежал до Зимы и уже помогал ему уйти с развернувшегося поля боя.

Сутулый заваливался на бок, прижимая к себе израненную руку, и пытался встать. Вероника подхватила его под плечо, закинула здоровую руку себе на шею.

— Вставай! Прошу тебя, — неровно дыша умоляла Ростовская.

Турбо, наконец найдя, подлетел к ним, куртка растегнута нараспашку, на скуле уже разливается новый синяк, глаза бешено метаются, а грудь вздымается вверх, он подхватил Сутулого с другой стороны. Втроём они отступили к машине.

— Садитесь! — крикнул Турбо, открывая заднюю дверь. — Бегом!

Ника втолкнула Сутулого внутрь, забралась следом, прижимая его руку к себе. Турбо захлопнул дверь, немедленно запрыгнул за руль. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, вылетая на дорогу.

Сзади остались крики, звуки драки, свет фар. Всё это удалялось, смешивалось в одно пятно. Ника смотрела назад, пока картинка не исчезла за поворотом.

— Потерпи, — сказала она, поворачиваясь к Сутулому.

Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, глаза полузакрыты, лицо белое. Кровь сочилась из насечек на руке, стекала на сиденье, на её брюки. Ника не знала, что делать. Рванула с себя шарф, начала перевязывать его руку, но пальцы не слушались. Она не могла отвести взгляд от раны, тошнота подкатывала к горлу вязью в скулах.

— СУКА!, — рявкнул Турбо, ударяя руль. — Я знал, что этим мразям нельзя доверять.

Валера с самого начала чувствовал, что все не закончится просто разговором. Улица научила его, что верить можно только себе. Он не послушал ни лучшего друга, уверявшего, что они разберутся, ни девушку, свято верящую в честность Жёлтого. Что-то внутри буквально орало, что нельзя отпускать своих одних. Он наплевал на возможные последствия и осторожность и собрал всех, кто был на их стороне в этой войне.

Девушка прижала шарф к руке друга, надавила. Сутулый застонал, открыв глаза. Она прижимала его руку к себе, ее подбородок трясся, Вероника не могла прийти в себя, сказать хоть что-то, сердце не могло успокоиться. Очередная волна боли заставила Илью закусить губу. Ника тут же придвинулась ближе. Поддержала его здоровое плечо. Держит его так крепко, что еще немного и хрустнут кости.

Турбо все сильнее давил на газ, выжимая из копейки Сутулого максимум. То ли хотел быстрее доставить его в больницу, то ли просто выплеснуть гнев. Он сжал руль так, что побелели костяшки, машина рвалась вперёд, обгоняя ночь.

•

Турбо буквально втащил на себе Сутулого в маленький кабинет медпункта.

— Тёть Люб! Тёть Люб!

Из-за перегородки показалась женщина в белом халате.

— Господи, опять вы...

Женщина не договорила. Взгляд дошел до Ильи. Ее спокойное, слегка недовольное лицо мигом изменилось. Обычно она обязательно отпускала какую-нибудь колкость, спрашивала, кто кого не поделил, ворчала и грозилась сообщить матерям. Но сейчас промолчала, в мгновение подошла ближе.

— Как это произошло?! — запричитала она, но тут же взяла себя в руки, помогла уложить его на стол. — Бинт из шкафа дайте!

Тётя Люба осторожно убрала окровавленный шарф и замерла. В кабинете стало совсем тихо. Кажется, никто даже не дышал. Женщина провела пальцами возле одного из порезов. Лицо помрачнело от осознания, что это не случайные последствия драки или порезы от битого стекла, всё это она видела не раз. Нечеловеческая жестокость, вот во что стала превращаться уличная жизнь. И назад дороги не было.

— Ну что ж вы, ребятки, — вздохнула тётя Люба, накладывая швы. — Совсем жить надоело?

Сутулый сквозь пелену боли улыбнулся.

— Надоело, тёть Люб, — прошептал он.
— Замолчи, — буркнула она, сдерживая слезы.

Ника не могла на это смотреть, она придерживаясь за стену вышла в коридор. Путь перед глазами потерял четкость, в ушах слегка звенело. Пока они ехали, пока держала руку Сутулого, что-то внутри ещё работало. Держало её на ногах. Теперь этого не осталось. Она сделала неровный шаг вперед в темноту. Ещё один. И просто осела на пол, сползая по стене.

Турбо сразу подбежал к ней. Вероника смотрела перед собой, не моргая, руки онемели. Валера опустился перед ней на корточки, вглядываясь в лицо. Он заметил рассеченную переносицу, уже засохшую струйку крови на щеке. Грязь на штанах.

— Они били тебя?, — шепотом спросил он, осторожно касаясь пальцами её носа.

Она поморщилась, но не отстранилась. И не ответила. Смотрела куда-то сквозь него.
Турбо почувствовал, как внутри снова поднимается ярость. Он осторожно повернул её голову вправо, влево. Осмотрел шею, руки. Боясь наткнуться еще на что-нибудь. Боясь, что снова не успел.

— Всё нормально, — ответила Ника на удивление уверенно, наконец посмотрев на Валеру.

Пацан ничего не ответил, он сел рядом, плечом к плечу. Обнял её, крепко прижимая к себе. Ника сначала даже не отреагировала, только уткнулась лбом ему в плечо. Слышала его дыхание и бешеное сердце. Ее тело постепенно расслабилось. А разум отключился.

И все рухнуло.

Она зажмурила глаза, первая слеза стекла с глаз тихо и невозмутимо. Девушка не смогла остановиться. Вероника всхлипнула, раз, второй. Несколько секунд и вцепившись пальцами в куртку Турбо она заплакала навзрыд. Громко и судорожно, до боли. Девушка плакала, не сдерживая больше ничего. Все эти проклятые месяцы. Первая драка, первый страх, унижение, больницы, ночи в качалке, побеги, угрозы, вечное ожидание беды, кровь, сомнения, синяки, страх за всех, кто был рядом, за себя, то, что нельзя показывать.

Всё, что она держала внутри столько времени, разом вырвалось наружу. Она плакала не за сегодняшний день, а за все, что свалилось на ее юные плечи.

Валера сжал ее крепче, приглаживая голову. Девушка продолжала плакать, захлёбываясь воздухом и содрогаясь всем телом. От этого парню было физически больно, он закрыл глаза, стиснул зубы и уткнулся подбородком ей в макушку. Еще немного и он сам перестанет держаться.

— Мы их в землю втопчем, — сказал он глухо. — Слышишь? Всех.

•

Спустя час, они наконец вышли из здания медпункта, молча. Турбо отвёз Сутулого домой. Тот настоял, чтобы его высадили у подъезда, сказал, что сам дойдёт и наказал Валере отвезти Веронику.

Ника сидела в машине, глядя в окно. Турбо сел за руль, но не заводил. Девушка повернула голову, посмотрела на него.

— Мне домой нельзя, — сказала она тихо. — Уже поздно. Если они увидят, что у меня с лицом... папа на цепь посадит.
— Значит останешься у меня, — решил Валера. — Отец в ночь ушёл, дома пусто.

•

Квартира встретила их запахом прокуренных стен и пыли. Турбо стало стыдно: на кухне немытая посуда, на столе бутылки, в углу грязный пол. Квартира нарочито показывала, что люди здесь появлялись исключительно, чтобы переночевать. Но она ничего не сказала. Просто прошла внутрь, села на старый диван, таращась в стену.

Через пару минут на столе рядом стоял чайник. Ещё через несколько — два бутерброда из подсохшего хлеба и колбасы. Кусок в горло не лез, но она пересилила себя, чтобы не обижать парня.

-

Ростовская вышла из душа в чистой футболке Валеры. Пацан сидел на краю расправленного дивана, она села рядом, обхватив колени руками. Они молчали. Слышно было, как шумят соседи, как ветер свистит в деревянных ставнях. Девушка осматривала маленькую комнатку, в которой не было практически ничего. Стул с олимпийкой на спинке, цветок на окне, этажерка с радио и парой книжек. На стене несколько вымпелов с каких-то соревнований и детская фотография Валеры. Ника разглядывала все детали на ней, а потом буднично спросила:

— Кем ты хотел стать в детстве?
— Космонавтом. — Валера устало улыбнулся, — Наслушался в школе про Гагарина, тоже хотел, чтоб обо мне в учебниках написали. А ты?
— Журналисткой, как мамин папа, он редактором газеты был, я любила ходить с ним на работу, когда была маленькая.

Турбо посмотрел на неё. Ника продолжила:

— У меня не получилось поступить на журналистику, экзамен завалила. Тогда это казалось концом света. — Вероника опустила погрустневшие глаза в пол, — А сейчас какие-то головорезы считают, что я перешла им дорогу и наверное мечтают меня убить. — она неровно усмехнулась, — звучит, как бред.

Турбо не отводил от нее взгляд.

— Ник.

Она подняла голову. Парень замолчал, решаясь.

— Я тебя прошу, уйди с улицы.

Она нахмурилась, не понимая, как он может такое говорить.

— Пока не поздно, — Турбо говорил на полном серьезе, — Адидаса нет, ты можешь уйти.
— Турбо, шо ты...
— Послушай, — он перебил ее. — Зима тебя отшивать не станет, ты не станешь как чушпаны, пацаны после армии возвращаются—отходят от дел по разговору и живут своей жизнью. Ты также можешь, я договорюсь.

Ника смотрела на него не моргая, а он продолжал.

— Я серьёзно, уходи. Живи нормально, пока есть шанс, туси с Таней, Ленкой, отучись, потом поженимся, как нормальные люди.

Он сжал пальцы.

— Здесь никого не жалеют, ты же видела, а вдруг хуже станет? Трогать тебя никто не будет, ты со мной ходишь, все знают. Хорошо же будет... Пожалуйста, Ник, подумай о себе.

Последняя фраза прозвучала почти шёпотом. Вероника посмотрела в его обеспокоенные зеленые глаза, он был абсолютно серьезен. Ника ответила сразу:

— Мне некуда уходить. У меня ничего нет, кроме Универсама. Валер, я никому не нужна здесь, понимаешь?

Турбо понимал, слишком хорошо. У него самого было так. Он был нужен только улице. Он не нашел, что сказать, увидел в Нике себя и понял, что ее не переубедить. Парень просто кивнул, не став дальше убеждать.

-

Когда Турбо вернулся из душа, Вероника уже спала, свернувшись на диване у стенки, укрывшись уголком пледа. Хотела просто закрыть глаза на минуту, но усталость оказалась сильнее.

Турбо остался сидеть на краю дивана. Иногда поглядывая на неё, убеждаясь, что все в порядке. Её лицо было спокойным во сне, но даже в этой спячке он видел следы того, что она пережила. Опухший нос, начинающийся синяк под глазом, пластырь на переносице. Бледная кожа, тени под глазами. Он знал, что завтра будет хуже, синяк расцветёт, станет больнее, и ей придётся врать родителям. И он знал, что ничего не может с этим сделать. Кроме как продолжать быть рядом.

За окном медленно догорала ночь. А в разных концах города все участники разгребали последствия произошедшего. Латали раны, нервничали в больничных коридорах, плакали девушки при виде покалеченного любимого, отмывали кровь с лиц, строили планы о мести, злились, негодовали, боялись и думали о том, что же будет дальше.