Чужая | Турбо

«Люди говорят что пусты твои слова
Люди говорят, что нет сердца у тебя»

Сборы в качалке шли своим чередом. На отрывном календаре на потрепанной стене виднелось число 26. Густой воздух, полный запаха пота и табачного дыма наполнял лёгкие Вероники. Девушка стояла у стены, болтая с Маратом. Он рассказывал про какую-то очередную драку в школе, где его чуть не завалили четверо, но он выкрутился, в очередной раз приукрашивая, наверное, но слушать было весело.

— ...а он замахивается, а я ему — хрясь! — Марат показал удар. — И всё, полетел кубарем.
— Фантазёр, Маратка, — усмехнулась Ника, скрестив руки на груди.
— Ты не веришь чтоли? — обиделся он. — Спроси у кого хочешь.

Из толпы скорлупы, которая толклась у скамейки, отделились двое пацанов, Ника видела их пару раз на сборах, но имён не запомнила. Подошли, переглянулись, и тот, что повыше, кашлянул в кулак.

— Даров, Ростовская, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело... Я брату старшему про тебя рассказал. Ну, какая ты там. И он познакомиться хочет. Серьёзный парень, не из швали всякой.

Ника подняла бровь, не зная, смеяться или возмущаться.

— Познакомиться? — переспросила она, думая, что ослышалась.
— Ну, — второй пацан подхватил, — ты ж свободная, никого у тебя нет. Чего терять? Познакомишься, может, понравится. Будешь с ним ходить.

Марат, стоявший рядом, улыбаясь уголками губ вниз смотрел то на пацанов, то на девушку, ожидая развития событий.

Ника открыла рот, чтобы ответить жёстко, как умела, чтобы отбить все попытки ее кому-то пристроить раз и навсегда, но не успела.

Турбо, который всё это время стоял у стены с Зимой и успевающий и поглядывать на Веронику и слушать Вахита, вдруг отделился от друга и направился к ним. Шёл неспешно, гордо выпрямив спину и раскинув плечи. Валера уверенно подошёл к Веронике вплотную, обхватил её за талию по-хозяйски крепко, рывком прижимая к себе, так, что Ника чуть не свалилась с ног. И сказал, глядя на этих двоих:

— А со мной брат не хочет познакомиться? — голос спокойный, даже почти дружелюбный, но быстро сменился на холодный металлический тон. — Я с радостью встречусь, поболтаю.

Он наклонил голову и поцеловал Ростовскую в висок, так просто, словно делал это каждый день. Пацаны застыли. У того, что повыше читалось в глазах полное непонимание. Второй побледнел и сделал шаг назад, споткнувшись о собственную ногу. Марат приоткрыл рот от удивления, и по качалке пошёл шёпот — все оборачивались, смотрели, переглядывались.

Ника почувствовала, как кровь ударила в лицо. Все эмоции смешались в кучу. В глазах заплясало бешенство.

— Всё ясно, — пробормотал пацан, отступая. — Уходим, не знали.
— Теперь знаете, — ровно сказал Турбо и отпустил Нику, делая шаг назад.

Пацаны ретировались, растворились в толпе скорлупы, которая уже вовсю шепталась и тыкала пальцами в их сторону. Ника краем глаза заметила Сутулого. Он стоял у стены со скакалкой в руке, смотрел на них, и в его глазах читалось недоумение. Она спешно отвела взгляд. Чтобы объяснить все Илье надо было для начала понять самой, что только что произошло.

Турбо уже развернулся, чтобы уйти, когда она схватила его за локоть. Крепко впилась в него пальцами, дернув на себя.

— Выйдем, — тихо сказала девушка, но таким тоном, что не поспоришь, и  кивнула в сторону улицы.

На дворе было холодно, но ясно. Они отошли за угол, подальше от дверей, чтобы никто не вышел и не услышал. Турбо тут же достал сигарету, прикурил, затянулся, словно ничего не произошло. Пацан был спокоен, как удав. Будто не он только что устроил показательное выступление перед всей качалкой. Ника стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на него прожигающим взглядом.

— Это что за хуйня сейчас была? — спросила она, не скрывая злости.

Он выдохнул дым, пожал плечом.

— В смысле? Я обозначил, что к тебе лезть не надо.
— Ах, обозначил! — голос её сорвался на тон выше. — А я просила тебя решать за меня?

Он посмотрел на неё, нахмурившись. В его мыслях было искреннее непонимание.

— А ты всегда просить будешь, или сама догадаешься, как тут всё работает?
— Я тут не первый день — она шагнула ближе. — Я сама могла их послать, и без тебя справлялась.

Его зрачки стали внимательнее. А в голосе первый раз просквозила жесткость.

— Если ты со мной ходишь — это уже не "сама". Это по-другому работает, все должны знать, я и так молчал, но сегодня один «брат», завтра второй. Потом начнут обсуждать, кто к тебе первый. Мне это надо?

Ника на секунду зависла.

— Подожди... — она прищурилась. — С каких пор я с тобой "хожу"?

Тишина повисла тяжёлая. Турбо даже сигарету чуть опустил, глядя на неё исподлобья.

— В смысле с каких? — медленно сказал он. — А это тогда что всё?

Он кивнул в сторону качалки. Не конкретно, просто в сторону всего... Ника сжала челюсть, взгляд метался из стороны в сторону.

— Мы это не обсуждали.
— А че тут обсуждать? — он чуть повысил голос. — Ты со мной, я с тобой. Всё.

Вероника и так это понимала, ей даже не нужно было официальное подтверждение, но сейчас это резкое «собственничество» выбило ее из колеи.

— Нет, не "всё"! — она резко перебила. — Ты не хотел у меня спросить, хочу ли я всем сообщать об этом?
— Если ты со мной, все должны знать. Это правила, Ростовская. Так принято.
— А мне насрать на твои правила! — выпалила она. — Я сама могла сказать им «нет», мне помощники не нужны!
— Ты сейчас серьёзно? Я тебя прикрыл, чтоб к тебе никто не лез, а ты мне тут сцену устраиваешь?
— Ты меня не прикрыл! — голос сорвался. — Ты меня обозначил как свою! Как будто я вещь какая-то!

Ника резко замолчала. Потому что в голове всплыло лицо Сутулого. Его недоумение, его непонимание. Она не хотела, чтобы он узнал вот так. Не хотела, чтобы пацаны думал, что она чья-то «телка». Что она — придаток Турбо. Она столько времени доказывала всем, что она самостоятельная. Что сама по себе. Ростовская, а не чья-то девушка. И сейчас все эти пацаны будут шептаться за её спиной, что она ничего не решает сама, что с ней возится их старший. Что её место рядом с ним, а не на равных.

— Я не хочу, чтобы меня воспринимали как телку Турбо, — сказала она не выдержав, глядя в снег. — Я не для этого сюда пришла! А ты все испортил своей ревностью и понятиями этими ебаными!
— Да успокойся ты..

Он попытался положить руку ей на плечо, но она со всей силы оттолкнула его и не дав ему ничего сказать, быстрым крупным шагом вернулась в подвал. Сердце колотилось быстро, ладони вспотели от эмоций, а зубы прикусили щёку со всей силы. Внутри всё кипело.

Вероника вошла в качалку.
Ей казалось, что все взгляды сейчас обращены на нее. Косились, переглядывались, шептались, медленно понижали её в их иерархии. Но по мере того, как проходили сборы, она поняла: ничего не происходит.

Кто-то спорил у скамейки. Кто-то орал из угла, доказывая, что «он первый начал».
Зима кому-то давал втык за сигареты в кармане. Марат уже через минуту снова рассказывал свою историю, будто ничего не случилось.

— Ростовская, перевяжи, будь другом— кто-то сунул ей руку с криво намотанным на рану бинтом.

Она автоматически проверила, поправила.
И всё.

Ника села на скамейку, взяла стакан воды. Сделала глоток. Никто не смотрел на неё иначе. Никто не говорил «ой, это баба старшего».Никто не стал осторожнее. Даже когда была не права с ней спорили, не боясь гнева Турбо.

Никто не лез, не спрашивал. Мнение большинства о Ростовской не изменилось. Было лишь удивление, которое довольно быстро затихло.

Сборы быстро закончились. Смотрящие за возрастом остались, у них всегда были свои разговоры не для чужих ушей. Ника натянула куртку, вышла на улицу.

Солнце уже клонилось к закату, но небо было ясным, и мороз уже не кусался так зло, как ночью. Вероника прошла мимо детской площадки, остановилась у качелей. Они всегда снимали с нее тревогу получше сигарет. Можно сидеть, смотреть в небо, расплывающиеся окна дома напротив и ни о чем  не думать. Девушка отряхнула снег, села, оттолкнулась ногами, раскачиваясь. Оранжевый свет солнца падал на снег, делая его розоватым. Красиво. И тихо.

Двадцать минут пролетели незаметно, она услышала шаги, обозначившиеся размеренным хрустом снега. Сутулый медленно шёл в ее сторону, сунув руки в карманы дублёнки. Подошёл и молча сел на соседнюю качель. Также молча стал раскачиваться в такт.

— И долго ты молчать собиралась? — спросил он наконец, глядя куда-то вдаль.

Ника вздохнула.

— Я не понимала, что происходит, — сказала она честно. — Рассказывать было нечего.
— Ага, — он кивнул. — Нечего.

Повисла пауза. Качели скрипели, снег поскрипывал под ногами.

— Знаешь, — Ника замялась, подбирая слова, — я знала, что ты будешь не в восторге.

Он повернул голову, посмотрел на неё. В глазах что-то похожее на усталость.

— Угадала, — сказал он. — Я не одобряю.
— Я бы тоже не одобрила.
— Подумай сто раз, Ростовская, — он снова отвернулся. — Вспомни, как он к тебе относился, у него в башке одни понятия и улица. И ради тебя он это не предаст, ты должна понимать.
— Я и так понимаю — перебила она. — Думаешь, я влюблённая дура без мозгов? Я всё знаю и помню. У меня тоже есть принципы, которые я ради него не предам.

Сутулый промолчал. Раскачивался, смотрел вперёд.

— Я просто не хочу, чтобы тебе сделали больно, — сказал он тихо.

Ника усмехнулась этой мысли.

— Скорее я ему сделаю больно, — спокойно сказала она.

Он посмотрел на неё, и широко улыбнулся, хихикнув.

— Да, — кивнул он. — В этом я не сомневаюсь.

Они замолчали. Илья знал, что она не даст себя обидеть. Не будет терпеть, закрывать глаза, жертвовать собой ради какой-то вселенской любви. И этого было достаточно для его спокойствия. По крайней мере, сейчас. Он был готов быть рядом с подругой, даже если она вляпается во что-то по уши.

— Родители кстати, — сказала Ника, чтобы сменить тему, — почти не пьют. Максимум стопочку вечером, под ужин. Как-то угомонилось всё, даже разговариваем за столом или когда телевизор смотрим.
— Это хорошо, — кивнул Сутулый. — У нас с мамой тоже... по возможности много времени вместе проводим. Она устаёт, конечно, работы много. Но недавно ездили к её школьным друзьям. Всё мне невесту пытались найти.

Ника засмеялась.

— И как, нашли?
— А ты как думаешь? — он усмехнулся. — Я сбежал в туалет и не выходил, пока они не успокоились.

Они болтали о всяком:  о книгах, об учёбе, о пацанах. Время шло. Уже давно стемнело. Зажглись фонари, и снег под ними засверкал, как россыпь мелких алмазов. Стало холодно, даже через куртку пробирало.

— Ну и дубак, — сказала Ника, поёживаясь.
— Пора по домам, — согласился Сутулый, вставая.

Он отряхнул снег с куртки, посмотрел на неё. Хотел сказать что-то ещё, но передумал и просто кивнул.

— Завтра всё в силе? — спросил он.
— Ага, — ответила Ника.

•

Сяву выписали на следующий день. Врач сказал  соблюдать покой, никаких громких звуков, резких движений и, само собой, никаких больше драк,  последствия могут быть плачевными. Сява кивал, улыбался, жал руку врачу, но в глазах у него не было никаких сомнений—слушать доктора он не собирается. Завтра же пойдет на сборы, на пробеги, если надо и чуть ли не у выхода из больницы с радостью отвесит кому-нибудь пару тумаков. Он уже жить без этого не мог.

Сутулый предложил отметить выписку у себя тёплым ужином. Мама работала в ночь, квартира пустовала, можно было шуметь сколько влезет. Идею поддержали все.

К вечеру у него собралась почти та же компания, что и на Новый год. Таня и Умка  пришли с пирогом и конфетами, будто не на пацанские посиделки, а на чаепитие. Шнур притащил две бутылки водки, хотя пить особо не собирались. Зима зашёл в коридор, чуть прихрамывая, нога ещё болела, но он упрямо отказывался сидеть дома. Ростовская наконец пришла не последней, они с Леной притащили компот и закатки помидоров. Турбо появился позже всех, хотя он даже не спешил.

Он прошёл в комнату, где на столе громоздились тарелки с картошкой, селёдкой, нарезанной колбасой и солёными огурцами. Сява сидел с самой счастливой улыбкой на лице в центре стола, сбоку от него сидела не менее радостная Дамира.

— За Сяву! — провозгласил Шнур, поднимая стакан с компотом. — Чтоб был всегда бодр и здоров!

Все дружно стукнулись стаканами, наполненными различными напитками и поддержали тост.

Ели, пили, шутили. Лена рассказывала, как её угрожали  отчислить за прогулы по праву. Таня показывала новые сапожки на каблуках, которые привез ей папа из командировки. Зима, Сутулый и Шнур рассказывали остальным историю их удивительного побега из салона, а Ника добавляла свою часть, в которой ей пришлось прятаться от мента в узкой щели между домами.

Сява слушал, крутил в руках стакан, и в его глазах горело нетерпение. Он хотел быть там. Он знал, что обязательно будет в строю. Врач сказал «нельзя», но улица сказала «надо». И он сделает так, как сказала улица. Здесь кипела его жизнь, а не в больничных белых стенах.

Турбо стоял у окна, пил компот с миллилитром водки, взгляд снова и снова возвращался на Нику. Она сидела на диване между Дамирой и Таней, мельком слушала про последне свидание с Пашей. Но краем глаза следила за Валерой. Он поймал её взгляд, чуть приподнял бровь и отвёл глаза. Она сделала то же самое.

Спустя несколько часов компания постепенно начала расходиться.
Вероника стояла в коридоре, придерживаясь за стену и обуваясь.

— Я тебя провожу, — чётко сказал Турбо, дотягиваясь до своих кроссовок.

Сява завис.

— Не понял,—Он оглянулся на остальных. — Я чё-то пропустил? Вы перемирие подписали?

Зима прыснул смехом. Сутулый тоже не сдержался.

— Да ты такое пропустил, пока в больничке лежал, — сказал Илья.
— Перемирие-не то слово, — усмехнулся Вахит.
— Завалитесь, — одновременно бросили Ника и Турбо.

И оба отвесили им подзатыльники, Турбо–Зиме, а Ростовская—Сутулому.

— Ай!
— За что?!
— Меньше языком трепать будете, — шикнул Валера.

Девчонки ничего не поняли, но смеялись вместе со всеми.

Вероника быстро вышла из подъезда первая, делая вид, что забыла о предложении Турбо. Валера просто пошел чуть позади, молча, в абсолютной тишине они шагали минуту, две...

— Долго морозиться будешь? — наконец бросил он, не глядя на неё.
— Пока ты не перестанешь быть идиотом, — сухо ответила Ника. — Получается, никогда.
— Ожидаемо, — цокнул он.

Она остановилась и резко развернулась к нему.

— Ты вообще слышал, что я тебе сказала?
— Слышал, — он тоже остановился, глядя ей ровно в глаза, — И я понял, ты мне просто договорить не дала, — брови чуть опустились.

Ника скрестила руки, прищурилась.

— Ну давай. Говори.

Он на секунду отвёл взгляд, будто собирая слова, для него это уже было непривычно.

— Я не считаю тебя слабой, — сказал он наконец. — И не считаю, что ты сама не можешь. Я это знаю, да все знают.

Пауза.

— Но если ты рядом со мной — я отвечаю и за тебя и за себя, — добавил он жёстче.
— Мне не надо, чтобы за меня отвечали, — сразу отрезала она.
— А у меня не спрашивают, надо или нет, — уже с нажимом заявил Валера. — Так устроена улица.

И снова столкновение. Она уже хотела вспыхнуть, видно было по лицу, но затормозила. Потому что... он не издевается над ней. Он правда живёт этими правилами.

— Я не хочу быть "чьей-то", — тише сказала она. — Не хочу, чтобы за меня говорили и решали, я в первую очередь человек.

Он спокойно кивнул.

— Понял, — коротко ответил он. — Но ты тоже пойми. Я не буду стоять и смотреть, как к тебе кто-то лезет.

Небольшая пауза.

— Но сначала я сама и еще, — Ника отвела взгляд, чуть пнув носком ботинка снег. — При пацанах я Ростовская. Не "девушка Турбо".

Он усмехнулся краешком губ.

— Договор.

Напряжение между ними чуть отпустило. Не исчезло, но стало тише, то напряжение, которое между ними и так сквозило всегда.

Когда до подъезда оставалось метров пятьдесят, они заметили выбежавший из темноты мелкий силуэт. Мальчик спешно перебирая ноги летел в сторону подъездной двери.

— Эу, — резко окликнул Турбо. — Лампа!

Тот даже не сразу затормозил. Пробежал ещё пару шагов, потом резко развернулся к ним. Лицо бледное. Глаза дёрганые.

— Ты куда несёшься? — нахмурился Турбо, делая шаг вперёд.

Пацан ничего не ответил. Только быстро подошёл, сунул руку в карман и вытащил сложенный вчетверо лист.

— Это... — выдохнул он. — С доски... у гастронома...

Турбо взял бумагу и недоверчиво развернул. Ника подошла ближе, заглянула через плечо. Чёрный жирный шрифт, фотография на которой знакомое лицо.

«Разыскивается». Рваная челка, густые усы. Лицо Вовы.