Чужая | Турбо

«В пустом кино, во мраке видеосалона
На дискотеке и на шумном пляже
Тебя искал всегда я жадно и бессоно
О том, что рядом ты я и не думал даже»

Ночное такси, пропитавшееся запахом полироля, высадило их у ярко освещённого здания горбольницы №4. Вова, выплюнув окурок, заплатил водиле, не глядя на сдачу, и двинул к дверям, волоча за собой Веронику. Она шла, не сопротивляясь, пальцы похолодели и одеревенели, ощущаясь чужеродно.

В ярко освещённом вестибюле, где линолеум скрипел под ногами, а на стенах висели выцветшие плакаты про пользу физкультуры, выглядывая в окно, ждал Зима. Левая сторона его лица была превращена в один сплошной синюшный фонарь, глаз заплыл щелью, губа распухла и лоснилась.

— Наконец-то, — хрипло бросил он, увидев их. Взгляд скользнул по Нике, оценивающе, будто проверял, цела ли. — Оба в порядке? Целые?
— Живы, — буркнул Адидас, останавливаясь. — Сява как?

Зима тяжело вздохнул и мотнул головой вглубь коридора.

— В реанимационном. Не пускают никого, только родня. Состояние... — он сжал челюсть, движение отозвалось болью на его избитом лице, — тяжёлое, но стабильное. Пока наблюдают. Матери уже звонок дали.

Слово «тяжёлое» выбило из лёгких весь воздух. Ника почувствовала как подкашиваются ноги. Она прислонилась к холодной кафельной стене, стараясь дышать ровно. «Стабильное» — это хорошо. «Тяжёлое» — это... это  не укладывалось в её голове. Тревога вновь объяла всё тело.

— Где остальные? — спросил Вова, переходя на деловой, скупой тон. Его глаза стали серьезными, сосредоточенными на фактах.
— Сутулый с Фитилём пацанов, кому посильнее досталось, к тёте Любе повезли.
Пальто и Умка в ментовке, прихватили все таки...

Ника слушала, кивая автоматически. Мозг выхватывал имена, раскладывал по полочкам: жив, дома, в милиции, у врача... Но одного имени не хватало. Оно вертелось на языке, жгло изнутри, заставляя сердце биться неровно. Она только открыла рот, чтобы, наконец, выдохнуть этот вопрос, который душил её с момента прихода...

И в этот момент распахнулась входная дверь, впустив с морозным ветром две новые фигуры.

Шнур и Турбо.

Они  почти вбежали. Шнур растерянный, с перекошенным от беспокойства лицом, ворочал в руках шапку. У Турбо привычный хмурый взгляд, рассечённая бровь, ссадина на скуле, нижняя губа разбита в кровь. Его взгляд, зелёный и острый, как осколок бутылки, сразу же выхватил ребят из полумрака вестибюля.

Ника застыла. Всё внутри у неё сжалось, а потом резко отпустило, когда её собственные глаза, против воли, пробежались по нему, по его лицу, по рукам, по всей его фигуре, выискивая признаки действительно серьёзных повреждений. Цел. На ногах. И в его взгляде, когда он остановился в двух шагах, читалось то же самое: молниеносная оценка. Его глаза встретились с её, скользнули по  силуэту и в них что-то дрогнуло. Неугомонная искра тревоги погасла, уступив место другому, более сложному чувству. Ему стало легче. Видимо. Валера кивнул им, не говоря ни слова. Ника, почувствовав, как кровь ударила в щёки от стыда за собственный взгляд, резко перевела глаза на Шнура. Ей нужно было хоть за что-то зацепиться.

— Дамиры нет! — выпалил Шнур, не дожидаясь вопросов. Голос его срывался. — Дома нет, тут её не видели, мы всё уже обошли.
— Она у Лены, — тихо сказала Ника. Голос её был удивительно спокойным. — Она ушла до всего этого, всё в порядке.

Шнур замер. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно не веря, потом медленно, с силой выдохнул, и всё его тело обмякло, сникло. Он кивнул без слов, и потёр ладонью лицо. В воздухе повисло общее, тяжёлое, но облегчённое молчание. Большая часть конторы была в почти полном здравии. Теперь оставался один, самый тяжёлый вопрос, висящий в конце коридора, за запертой дверью.

— Ладно, — серьезный голос Адидаса разрубил тишину. — Стоять тут бесполезно. По домам. Выспаться. Как все в порядок придут, будем думать что дальше делать.
— Я останусь, — сказала Ника. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать. — Пока Сява не очнётся.

Она сама удивилась себе. Но мысль уйти, оставить Сяву здесь была невыносимой. Шнур резко взглянул на неё. Зима с жалостью покачал головой.

— Не выйдет, Ростовская. Больницу на ночь на замок закрывают, посторонних выпрут. У Наташи выходной, она не поможет. Как будут пускать—придем все вместе. А сейчас домой. Слышишь?

Ника хотела возразить. Хотела сказать, что будет сидеть на улице, под окнами. Но нежный взгляд Зимы внушил ей уверенность в глупости этой идеи. И она знала, что он прав. Бессонная ночь в больничном дворе не поможет Сяве, сделает лишь хуже ей. Она опустила глаза и покорно кивнула, без энтузиазма.

— Ладно. Я завтра еще попробую прийти.

Вова аккуратно тронул её за локоть.

— Пошли домой.

Её руки всё ещё дрожали мелкой, противной дрожью, которую не остановить сжатием в кулаки, от страха и от мороза. От ужаса, от воспоминаний о свалке в танцевальном зале. От мысли о том, что в её жизни всё только встало на свои места. Видимо, такова её житейская участь.

В коридоре квартиры горел свет.

Не успев снять куртку, Ника услышала быстрые, чуть заплетающиеся шаги. Из кухни вылетела Галина Николаевна. Её волосы сбились, а глаза, несмотря на налёт выпитого алкоголя, сияли испуганным, животным облегчением.

— Никочка! Господи, родная! — Она почти впрыгнула в прихожую и схватила дочь в объятия, прижимая к себе с силой, от которой хрустнули кости.

Ника застыла в её объятиях, телом невольно сопротивляясь этой липкой, пахнущей перегаром ласке. Она чувствовала, как дрожат мамины руки.

— Мам... шо происходит? Где папа?
— Папу вызвали в милицию! — отстранилась Галина Николаевна, всё ещё держа дочь за плечи и вглядываясь в её лицо,  ища синяки. — Как директора, там в дк драка какая-то была, я ничего не успела понять, он вылетел в момент.

Она откинула прядь с лица дочери, её движения были чуть размашистее, чем нужно.

— Ты как? Целая? Побоев нет?

Ника отвела взгляд на вешалку, медленно стягивая куртку.

— Я ушла раньше. У подруги в общаге засиделись.

От этих вынужденно лживых слов мать выдохнула так, будто с неё сняли гирю. Её лицо смягчилось.

— Слава Богу... Я себе места не находила. Думала, ты... — она не договорила, снова потянулась обнять, но Ника аккуратно вывернулась, делая вид, что поспешно вешает куртку.

В груди у Ники не поднялось ни капли благодарности. Была только знакомая усталость и раздражение, которое клокотало где-то под рёбрами. Она любила мать. Но эта любовь была зацементирована в слоях горечи и стыда. И сейчас, когда хотелось упасть и кричать от собственного страха и беспомощности, мамины дрожащие, пропахшие вином руки были последним, чего она хотела.

— Я устала, — бросила она сухо, проходя мимо матери в сторону своей комнаты. — Пойду спать.
— Хорошо, доченька... Спокойной ночи, — голос Галины Николаевны дрогнул, прозвучал виновато. Но Ника уже захлопнула за собой дверь.

Она не раздевалась. Свалилась на кровать в одежде, уставившись в потолок. За стеной слышалось, как мама ходит по кухне, звякает посудой, потом шаги затихли. Ушла спать. А в голове у Ники продолжался тот же фильм: вспышки, крики, пятно крови под головой Сявы, железная хватка Адидаса, глаза Турбо в больничном свете. Тело вздрагивало от каждого шороха в квартире: скрипнула батарея, хлопнула где-то форточка. Сердце колотилось, как будто она всё ещё бежала по тому коридору.

Часы пробили два. Сон не шёл. Она встала, босиком, на цыпочках прокралась на кухню. Включила слабый свет над плитой, поставила чайник. Она села на стул, обхватив себя за плечи, и просто ждала, пока закипит вода, слушая тиканье часов и тяжёлое сопение матери из спальни.

Щёлкнул ключ в замочной скважине. Ника вздрогнула, но не двинулась с места. Вошёл отец.

Алексей Валентинович выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и собрали обратно, но кое-как. Лицо серое, глаза впалые, пиджак смят. Он снял пальто, увидел дочь на кухне, и в его усталом взгляде мелькнуло удивление.

— Вероника? Чего не спишь?
— Бессонница, — коротко ответила она, вставая, чтобы налить и ему чай. — Что у тебя там? Подрался кто-то?

Отец тяжело опустился на стул напротив, провёл руками по лицу.

— Подрались... — он выдохнул. — Четырнадцатилетних пацанят из ментовки вытаскивал. Умолял не ставить на учёт, не губить биографии.

Ника поставила перед ним дымящуюся кружку, села обратно. Они пили чай молча. Потом отец отставил кружку и посмотрел на неё. Долго, пристально. Глазами полными горького понимания.

— Вероника, — сказал он тихо. — Ты же тоже с этими... мотальщиками водишься?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Ника почувствовала, как кровь отливает от лица. Она попыталась сделать недоуменное выражение.

— Пап, о чём ты? Какие мотальщики?
— Не ври мне, — перебил он, в голосе не было гнева. — К нам то с угрозами приходят, то ты домой бандита приводишь. Куртка новая от кого? Неожиданные «обмороки» с разбитой головой... Я не дурак, два плюс два сложить могу.

Стыд. Острый, жгучий, разъедающий стыд накрыл её с головой. Она опустила глаза в кружку, в тёмную жижу чая, не зная, что ответить. Оправдываться? Врать дальше? Всё было бесполезно.

— Разве мы так тебя воспитывали..., — продолжил отец, и его голос дрогнул. — Я учил тебя драться? Воровать? По подворотням шляться? Я бьюсь, чтобы ты человеком выросла, а ты... — он не договорил, снова провёл усталой рукой по лицу.

Ника подняла на него глаза. И увидела не разгневанного отца-тирана, а сломленного, напуганного мужчину, у которого была своя война.

— Да, пап. Вы меня так не воспитывали. А что на счет моментов, когда никто меня не воспитывал? — Она видела, как он вздрогнул, но не остановилась. — Когда по выходным не вставали с дивана, потому что бутылка водки была воспитателем получше? Или когда у нас дома жрать нечего было, потому что вы зарплату «в долг» пропивали, а мама потом в истерике лупила меня за порваные носки?

Она сделала паузу, переводя дыхание. Отец сидел, не двигаясь, его лицо стало совсем серым.

— Думаешь мне бандиты нужны, пап? Мне нужна хоть какая-то семья, потому что эта по швам трещит. Вот только если в Ростове у меня были друзья, бабушка, дедушка, то тут я никому не нужна была, понятно?

Она встала, отодвинув стул. Её руки больше не дрожали. Внутри была только пустота и странное, ледяное спокойствие.

— Вот тогда вы во мне это и воспитали. Когда не воспитывали вообще.

Она развернулась и ушла в свою комнату, не хлопнув дверью, а тихо прикрыв её. Осталась стоять за тонкой фанерой, прислушиваясь.

Она знала, что отец стоит у окна, курит в темноте и смотрит на спящий двор. И знала, что ему сейчас не просто стыдно. Ему стыдно до тошноты, до головокружения. Потому что он всё это знал и раньше. Просто никогда не хотел признавать. Он вообще никогда не признавал своих ошибок. И дочь свою, вырастил так же.

•

Утро было тревожно тихим. Сердце стучит редко, в ушах звенящая тишина. Родители ушли на работу, не обмолвившись с Вероникой ни словом.

Девушка сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и ковыряла ложкой пресную гречку. Есть не хотелось, ей вообще ничего не хотелось. Радио шипело фоном: какие-то утренние новости, привычная чушь, прогноз погоды. Вероника старалась вслушаться в эти тихие волны, чтобы хоть как-то отвлечь свои мысли. Еда давно остыла, она даже не помнит сколько часов так просидела, пялясь в одну точку. Голова гудела, глаза налиты красным от бессонной ночи.

Аккуратный стук в дверь заставил ее хоть немного прийти в себя.

Ника замерла с ложкой в руке. Сердце пропустило удар. Она встала, на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. Стук в груди неприятно участился. Брови съехались к переносице в недоумении. Но дверь она всё же медленно открыла.

Турбо стоял прямо напротив, руки в карманах куртки, без шапки, волосы чуть взъерошены.  Лицо без единой эмоции.

— Что ты... — начала она и осеклась. — Чего пришёл?, — она вернула интонацию в привычное холодное, почти раздражённое русло.
— И тебе привет, Ростовская, — сказал он просто, будто они каждый день так встречаются. — Родители дома?, — он заглянул внутрь, оглядев все, что было доступно взору и сделал уверенный шаг вперед, вынуждая её отойти.

Она посторонилась, впуская его в квартиру. Турбо зашёл, огляделся мельком и закрыл за собой дверь. В коридоре сразу стало теснее. От него всегда так было, будто пространство сжималось.

— Ты совсем обнаглел, жвачка копеечная?, — недовольно выпалила Ника, наблюдая как Валера снимает кроссовки.

Он посмотрел на неё внимательно, чуть прищурившись, и сказал:

— Сява очнулся.
— Что? — переспросила она тихо.
— Оглохла чтоли? Очнулся, — повторил он. — Сегодня утром. Его переводят в обычную палату. Неделю ещё точно полежит, но... — он пожал плечами, — жить будет.

Ника резко выдохнула. Колени вдруг стали ватными, и она оперлась рукой о стену.

— Господи... — вырвалось у неё. — Слава богу.

Она тут же развернулась и пошла в комнату, на ходу стягивая с себя домашний свитер.

— Ты куда? — спросил Турбо.
— Как куда? — она уже рылась в шкафу. — В больницу.
— Не получится, — он вошёл следом и остановился в дверях. — Я гонял уже. К нему  не пускают. Сказали, что только  завтра и то не всех.

Она замерла, сжимая в руках кофту. Потом медленно опустила её на кровать. Разочарование скривило её губы. Но всё равно: Сява живой. Он в сознании. Это было главное. А потом с яростью на саму себя продолжила напяливать на тело кофту.

— Хотя бы под окном постою! — почти вскрикнула она, с дрожью.
— Дура или как?, — сказал он беззлобно. — Мёрзнуть будешь, толку ноль. Завтра все вместе пойдём.

Она закусила губу, сдаваясь. Облегчение и бессилие смешались в комок где-то в горле.

— Ладно. Завтра так завтра, — тихо сказала она и рухнула на кровать, сдаваясь.

Турбо оглядел её с ног до головы и коротко усмехнулся. Прошло минуты две в абсолютном молчании. Вероника перевела недовольный взгляд на парня в дверном проёме.

— Долго тут еще стоять будешь?
— Могу тебе на коленки сесть, — засмеялся Валера.
— Я о том, что тебе домой пора, придурок.— Вероника закатила глаза.
— Я жду пока ты соберёшься, губы там накрасишь, как любишь.

Ника моргнула.

— В смысле?
— Ты мне кино обещала.
— Я ничего тебе не обещала, — отрезала она. — Ты опять что-то выдумал.
— Ага, — кивнул он. — Не было отказа, значит–согласилась. Всё просто.
— Твои фантазии–твои проблемы, — фыркнула она. — Я вообще-то занята.
— Чем? — он наклонил голову, явно нарываясь.
— Жизнью, — огрызнулась Ника.

Ростовская пыталась всеми способами держать дистанцию, не признавать никому, даже себе, что она сдаётся под напором его зеленых глаз, что думает о нём слишком часто, что выискивает в толпе. Она боялась потерять равновесие, показаться слабой, вот сейчас она откроется, а он уйдёт, всё вновь станет как обычно, скажет ей проваливать, будет танцевать с другой. Это же Турбо, они ненавидят друг друга, так почему она так млеет, когда он рядом? Это чувство, что они больше не враги выбивало ее из колеи, ломало то, к чему она уже привыкла. Ей до ужаса хочется быть к нему ближе, и одновременно  пугает, вдруг, это ошибка? Вдруг от этого станет хуже? Вдруг, он просто играет с ней, как с десятками других девчонок?

Они смотрели друг на друга с тем напряжением, которое давно между ними висело, просто теперь перестало прятаться.

— Ну ладно, — Турбо вздохнул театрально. — Не хочешь как хочешь. Схожу с моей лучшей подругой Леной. Чего билетам пропадать.
— Да ради бога, — Ника пожала плечами слишком равнодушно. — Может, я тогда с Фитилем схожу. Сделаем двойное свидание, а?
— Шутки у тебя, Ростовская, дешёвые и банальные, — процедил он сквозь зубы, понимая очевидный блеф, но одно упоминание чужого имени из ее уст, заставляло его усиливать свой напор, просто, чтоб ее не потерять.
— Учусь у своего старшего. — она слегка улыбнулась.
— Одевайся давай, пока твои родители не пришли.

Ника смотрела на него снизу вверх. Она хотела сказать «пошёл к чёрту», «отвали», «сам иди». Но слова застряли где-то в груди, побеждённые этой его немой, подавляющей уверенностью. Она знала, что сопротивляться бесполезно, хоть и очень хотелось всем своим видом скрыть то, от чего в груди вихрь.

— Не обольщайся, — пробормотала Вероника, вставая с кровати, — Иду только, чтобы не сидеть одной дома.

Он усмехнулся и вышел из комнаты, победно улыбаясь самому себе.

Турбо прошёлся по квартире. Постоял у стенки, разглядывая семейные фото в деревянных рамках. На одном она, лет десяти, в пионерском галстуке с букетом нарванных в огороде пионов. На другом — родители, молодые, улыбающиеся, на фоне южного моря. На полках любимые классические книги отца, связаная мамой игрушка.

Вероника молча вышла из комнаты, прокашлялась, пытаясь привлечь его внимание, одновременно заматывая шарф.

Они вышли на улицу, где мороз щипал щёки, а снег скрипел под ногами. Шли молча первые пять минут. Слов было слишком много, но каждое могло ляпнуться не туда. Ника натянула шарф до подбородка и шагала быстро, чуть впереди.

Кинотеатр в доме культуры выбором не баловал. Шёл очередной фильм про прокуроров, расследование убийства. В зале было полутемно, они сидели на заднем ряду. Вероника прижала локти к себе, стараясь держать дистанцию хотя бы сантиметров в десять. Она пыталась смотреть, честно, вникать в сюжет, но постоянно отвлекалась, то на людей выходящих из зала, то мельком смотрела на сосредоточенный профиль Валеры.

— Скукотища., — шепнул он, наклонившись.
— Ты сам выбирал.
— Я думал, ты отвлечёшь.
— Я смотрю, не мешай, — фыркнула Вероника, сдерживая невольную улыбку.

Он откинулся обратно, дал ей пространство. И это выбило её сильнее, чем его наглость.Почему он вдруг отстал?
Почему не продолжает? Ненавидеть было проще.

Турбо слегка задел её колено своим. Случайно. Или нет. Она напряглась, но не отодвинулась. Тепло от этого неловкого касания разлилось по телу. Она посмотрела на него боковым взглядом. В полумраке кинотеатра его лицо было расслабленным, синяки скрывались под синими вспышками экрана.

Они смотрели фильм молча, лишь иногда перекидываясь обрывками колких фраз или впечатлениями от сцены.

— Ты уже понял, кто убийца?, — шепотом спросила Вероника.
— Там не один, их несколько.
— Чего? Нет, там же намекнули, что это Самсонов, — возразила девушка.
— Самсонов не убивал, он лишь дал приказ своим пацанам., — спокойно разъяснял Турбо.
— Тогда почему он боится, что посадят его и ищет компромат на прокурора?
— Потому что оружие его, и подозрения первые будут на него, если найдут.
— Может и несколько, но он тоже был там, когда произошло убийство!, — раздраженно прошипела Ника, не признавая свою возможную неправоту.
— Спорим? , —Валера бросил взгляд с вызовом ей прямо в глаза.
— На что?
— На желание.

Ника в голос рассмеялась ему прямо в лицо, но тут же неловко затихла под тяжелым взглядом женщины с переднего ряда.

— Тебе пять лет чтоли? — шепнула Вероника.
— Боишься проиграть? — хитрый прищур озарил взгляд.
— Если я оказываюсь права, то ты всю неделю соглашаешься со мной во всём и ведёшь себя со мной при всех уважительно и отмазываешь от всех косяков перед Вовой, это моё желание, — она протянула ему руку, чтобы закрепить условия спора.
— Зная тебя, ты специально начнёшь косячить. , — он посмотрел на ее ладонь, взвешивая решение., — Ладно, по рукам.

Турбо и Ростовская пожали друг другу руки, согласовав условия спора. И оба тут же повернулись к экрану, напряженно ожидая развязки фильма.

Вспышка света озарила их лица, на экране пустили титры, люди вокруг засуетились, вставая со своих кресел. Вероника сидела, не двигаясь, щурясь от ламп и пытаясь вернуться в реальность. Турбо поднялся с сидения самодовольно улыбаясь, встал прямо перед ней.

— Ну что, кто в итоге оказался прав? — тихо спросил он.
— Режиссёр идиот, — выдохнула она, стиснув зубы, —  Как вообще можно так  исковеркать сюжет? Там были очевидные доказательства того, что Самсонов–убийца., — она встала и направилась в сторону выхода быстрым шагом.
— Но в итоге его там не было, так что я выиграл, с тебя желание, Ростовская., — он нагоняя, двинулся за её удаляющейся спиной.
— Мечтай, — сказала Ника, не обернувшись, стараясь сохранить хладнокровие.
— Спор сливать не по-пацански, ты мне руку жала., — они уже вышли на улицу, пар повалил изо рта.

Ника скривилась, остановилась так резко, что Валера чуть не сбил её с ног и развернулась к нему.

— Ладно, только желание адекватное.—отрезала девушка.
— Какое захо...

Турбо не успел возразить. Взгляд Ростовской зацепился за две знакомые фигуры вдалеке. Шнур и Умка шли мимо афиш в их сторону, смеясь и громко разговаривая. Вероника выругалась себе под нос и, не думая, толкнула Турбо за угол здания. Попадаться с ним на глаза друзей было последним, чего она хотела.

Вероника прижала его к стене резко, почти грубо. Турбо не успел ни слова сказать,  только глухо выдохнул, когда спиной ударился о холодный кирпич.

— Тихо, — прошипела она ему в лицо, — если Шнур и Умка нас увидят, я тебя прибью.

Он вскинул бровь, но не стал вырываться. Наоборот, замер, позволяя ей держать ситуацию. Между ними было так мало пространства, что Ника чувствовала его дыхание сквозь шарф. Слишком близко, чтобы не заметить.

Она чуть подалась вперёд, выглядывая из-за угла, напряглась вся: плечи, шея, пальцы, сжимающие его рукав. Шарф у неё съехал, почти сполз с головы, оголив ухо, но она этого не заметила,  взгляд был прикован к проходу.

Турбо молча поднял руку и очень аккуратно подтянул шарф обратно, закрывая ей висок и ухо. Пальцы задержались на секунду дольше, и тут же убрались.

Шаги Умки и Шнура прошуршали совсем рядом. Ника затаила дыхание, правая ладонь всё ещё упиралась Турбо в грудь.

Он наклонился чуть ближе, почти шёпотом:

— Ты так всех в углах зажимаешь или я особенный?
— Закрой рот, — прошептала она, не глядя на него.

Шаги стали громче, потом удалились. Голоса растворились в шуме двора. Ника выдохнула и только тогда отпрянула, наконец повернувшись к нему.

— Всё, ушли, — сказала она, будто между делом. — Пошли.

Турбо не двинулся сразу.

— И что это было?

Она нахмурилась.

— Не хочу, чтоб подумали лишнего.
— Лишнего — это какого? — спокойно уточнил он, будто ему и правда просто интересно, на деле же этот поступок неприятно уколол в сердце.

Ника раздражённо дернула плечом.

— Такого, что мне потом придётся объяснять. Мне это не надо.

Турбо кивнул, медленно, с показной понятливостью. Лицо  ровное, почти ленивое. Если бы не взгляд, можно было бы поверить, что ему абсолютно всё равно на этот жест.

— А, — протянул он. — То есть не «с кем попало», а конкретно – не со мной.
— Не начинай, — резко сказала она. — Ты всё усложняешь.
— Я? — он усмехнулся краем рта. — Это ты меня по углам прячешь, Ростовская.

Она уже собиралась ответить, колко, привычно, но он опередил, шагнул ближе, ровно настолько, чтобы снова сократить дистанцию, без давления.

— Расслабься, — сказал он тише, натягивая маску уверенности. — Я всё понял. Боишься, что все заметят, что ты по уши в меня влюблена., — заявил Валера, отзеркаливая на неё свои собственные переживания.
— Турбо, — она остановилась, — ты слишком много о себе думаешь.
— А ты слишком много думаешь обо мне, — парировал он.

Она закатила глаза и пошла дальше, пока вся её стена, которую она усердно выстраивает не рухнула под натиском его шуток.

— Пошли уже, — буркнула она, ускоряя шаг. — А то ещё кто-нибудь появится.
— Не хочешь снова меня к стенке прижимать? — бросил он ей в спину, рассмеявшись.
— Не хочу, чтоб привыкал, — не оборачиваясь, отрезала она.

Они дошли до её подъезда. Снег хрустел под ногами в тяжёлой тишине.

— Ладно, — Турбо щурился на фонарь. — Завтра сборы, не забудь.
— Помню, — бросила она в ответ, уже поворачиваясь к двери.

Она вошла в подъезд, не оглядываясь. Услышала за спиной его удаляющиеся шаги. Не замедлил, не обернулся.

Ника остановилась на первой лестничной площадке, прислушиваясь. Шаги растворились в ночи. Всё. Она медленно поднялась к своей квартире, сняла промёрзший шарф. Руки делали всё сами. А внутри было пусто и странно тяжело. Как будто она забыла что-то важное там, на улице, или не договорила главное. Она ждала... Чего? Слова? Движения? Какого-то знака?

Но знака не было. Только скрип снега да гул в ушах от невысказанного.