Чужая | Турбо

«Надоело мне молчать,
В дверь закрытую стучать,
Наяву или во сне
Думать о тебе.»

«Не может быть», — мелькнуло в голове, ледяной иглой.

Она медленно, как во сне, подошла к кухне и заглянула в дверной проем.

За столом, спиной к ней, сидел Фитиль.  Его черное пальто аккуратно висело на спинке стула. Он сидел непринужденно, словно бывал здесь тысячу раз, откинувшись, одной рукой обхватив чашку. Их чашку. А напротив него, у плиты, стояла мать. Людмила Николаевна была в своем лучшем домашнем васильковом халате, лицо раскраснелось, глаза блестели. Она что-то помешивала в кастрюльке, кивая на слова гостя.

— ...да, я понимаю, Дмитрий, молодёжь сейчас совсем не та, — говорила она, вздыхая. — А у вас, я смотрю, подход серьёзный. Это правильно.

— Мам? — голос Ники прозвучал хрипло, чужеродно.

Оба обернулись. Мать сияла. Щебетала, как певчая птица. Ника совсем отвыкла видеть её такой, особенно по вечерам.

— О, Никочка пришла! Дмитрий вот зашёл, поинтересовался, как ты себя чувствуешь после сегодняшнего... падения. Такая внимательность!

Лицо авторитета было спокойным, вежливым. Только в глазах, скользнувших по её фигуре в платье, мелькнула та самая хищная искорка, которую она видела раньше.

— Вероника, — кивнул он. — Как нога?
— Ничего, — выдавила она, нахмурив брови, у нее не получалось изобразить искреннюю радость от такого визита.

Только теперь Ника заметила на столе рядом с сахарницей букет.  Роскошные, кроваво-красные розы, завёрнутые в целлофан и блестящую ленту. В их убогой кухне они выглядели нагло и нелепо.

Фитиль взял букет и протянул его Нике.

— Это тебе. Поправляйся скорее.

Она машинально взяла цветы. Шипы впились в ладонь сквозь целлофан. Она стояла, чувствуя себя полной идиоткой, с букетом в одной руке и смятым шарфом в другом. Картина была неловкая, Ника молчала, пытаясь осознать происходящее.

В этот момент в прихожей, шумно отряхивая снег с поношеных ботинок, появился отец. Алексей Валентинович выглядел смертельно уставшим. Первый учебный день, тонны бумаг  отпечатались на его лице серыми тенями. Он снял пальто, собираясь что-то сказать, и замер, увидев сцену: жена у плиты, дочь с розами в руках и незнакомый парень перед ней.

— Я смотрю, у нас гости? — спросил он глухо, взгляд прилип к лицу Фитиля, к тому самому шраму через бровь, который не внушал ничего, кроме тревоги.

Фитиль протянул руку для знакомства. Отец, нехотя, пожал.

— Лёша, познакомься! — оживилась мать. — Это Дмитрий, знакомый Вероники. Такой воспитанный молодой человек! Зашёл узнать, как она после ушиба.

Отец не разделял восторга жены. Его взгляд стал еще более тяжёлым, подозрительным. Он уж точно не хотел, чтобы человек, определенно из криминальных кругов, стоял рядом с ее дочерью.

— Знакомый, — повторил он, медленно подходя к столу. — А откуда знакомый, Вероника? По учёбе? Или... — он явно искал слова, не желая ссориться при госте, но и не в силах скрыть неприязнь.

Фитиль лишь приподнял бровь, но не смутился.

— Алексей Валентинович, с Вероникой познакомились... через общих знакомых.

«Надо кончать этот цирк.», — пронеслось в голове Ники.

— Пап, всё нормально, — быстро вклинилась она, откладывая букет на стул. — Диме, кстати, уже пора. Он же говорил, что спешит.

Она посмотрела на Фитиля, в её взгляде была прямая просьба, почти мольба:
«Подыграй, блядь, подыграй и исчезни».

— Да, к сожалению, дел невпроворот, — с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой сказал он, поднимаясь. — Людмила Николаевна, Алексей Валентинович, был рад знакомству. Спасибо за гостеприимство. — Он ловко, одним движением надел пальто.
— Я его провожу, — почти выдохнула Ника, хватая свою старую залатанную куртку.
— Не задерживайся, — сухо бросил отец, не сводя глаз с Фитиля.

Они вышли в подъезд. Холодный воздух лестничной клетки после домашней сцены показался спасением. Дверь квартиры захлопнулась за спиной. Они сделал шаг вниз по лестнице.

— У тебя очень хорошая мама, — тихо сказал Фитиль. — Настоящая женщина.
— Зачем ты пришёл? — спросила она, не отрывая глаз, пристально разглядывая любое подёргивание мышц на его лице.
— Ногу проверить. И... кое-что предложить.

Он вспомнил ревностный взгляд Турбо и решил, что надо действовать, действовать не так радикально, как в прошлый раз, но уж точно не ждать, пока ее уведут из-под носа. Ника молчала, сердце глухо стучало о рёбра.

Они уже вышли на улицу, парень облокотился на крышу машины, глядя на неё прямо.

— В ресторане «Волга», открыли зимнюю террасу на крыше. Пятнадцатый этаж. Вид на весь город. Огонь! Пойдём завтра. Поужинаем. Как люди.

Ника почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не угроза. Не насилие. Приглашение на свидание. Воспоминание о темноте подвала, о его пальцах на её плече, заставило сжаться горло. Он побоялась сказать четкое «нет», помнила его способ решать проблемы.

— Мне надо подумать, — выдавила она, глядя куда-то мимо него, на тёмные окна соседнего дома.
— Ладно. Подумай. — Он открыл дверь машины. — Но вид, я тебе говорю, чума.

Он сел, захлопнул дверь, и через секунду двигатель заурчал мягким, мощным басом. Машина тронулась и растворилась в темноте, оставив после себя лишь облачко выхлопа да ощущение нереальности происходящего.

Ника осталась стоять одна. Мороз щипал щёки. Она достала сигарету, дрожащими руками прикурила и осела на скамейку, пытаясь унять поток мыслей.

«Мама... Боже, мама». Её счастливое, ожившее лицо. Эти розы. Она видела в нём «солидного молодого человека», спасение от их убогой жизни, возможно, даже потенциального жениха для неустроенной дочери. Ника представляла, что будет, если она узнает правду. Или отец. Отказать было страшно. Соглашаться почему-то не хотелось.

Из темноты, со стороны проулка, чётко вырисовалась знакомая высокая фигура в коричневой куртке. Турбо шёл быстрым, целенаправленным шагом, прямо к её подъезду. Увидев её, замедлился.

— Фитиль от тебя уезжал?— спросил супер без предисловий.

Нике вдруг отчаянно захотелось просто высказать эту бредовую ситуацию вслух, чтобы убедиться, что она не сошла с ума.

— Приезжал узнать, как я. И позвал на свидание, — сказала она, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — В ресторан на крыше. Где вид на весь город, якобы.
— Так ты ж высоты боишься, —  произнёс Турбо.

Ника резко повернула голову, удивлённо уставившись на него. Она никогда в жизни не говорила ему о своём страхе. Но он заметил, запомнил. В груди тепло ёкнуло. А Турбо вспомнил, как она тряслась на стремянке, вешая плакаты в салоне и десять раз переспрашивала, точно ли её держат. Он тогда смеялся над ней, но почему-то запомнил.

— Согласилась? — вновь спросил он, боясь услышать «Да».
— Сказала, что подумаю. Но не знаю... Не хочется

Он медленно кивнул, с маленькой долей радости в груди, что-то обдумывая. Ника тут же перевела тему, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

— А ты чего один шляешься? Свои же правила нарушаешь.
— Обход делал, — отмахнулся Турбо, слишком быстро, стараясь не подать виду, что врёт. Дома вновь были пьяные глаза отца и гудящие скандалы, от которых он сбежал, дождаться, пока папа уснёт.
— Обход в одиночку?, — спросила Ника, прищурившись. Она почувствовала фальшь в его голосе.
— Был с Зимой. Он уже домой пошёл, а я... тоже домой иду, — врал, глядя куда-то в темноту., — Че я тебе отчитываться должен, скорлупа?

Ника лишь закатила глаза, не стала давить, у всех свои скелеты в шкафу.

— Нога как? — сменил он тему.
— Лучше. Но наступать иногда больно.
— Потому что ходишь мало, — деловито сказал он, запаливая спичку. — Вставай. Пойдём, разомнёшься.
— Давно медицинский окончил?, — огрызнулась она, но всё же встала.
— Хочешь дальше хромать-флаг тебе в руки, только потом не жалуйся, что тебя, калеку, даже на стрёме стоять не допускают.

Ника цокнула и они пошли вдоль тёмных домов. Сначала молча, прислушиваясь только в хрусту нега под ногами, потом разговор полился сам собой:

— Как там институт твой, не выперли еще? — задал вопрос Турбо, смотря себе на ботинки.
— Нет, не выперли, — отозвалась Ника. — Удивительно, да? Хоть кто-то меня терпит.
— Это они еще не поняли с кем связались, думают, приличная студентка, а потом наворотишь такого, что никто не разгребёт!
— А ты, значит, самый умный? Сам-то когда последний раз учебник в руках держал?
— Да вон на той неделе. Сяву по голове им стукнул, за базар кривой.
— Учёный, блядь, прям деятель наук.
— Ты не поверишь, но я один раз даже в театре был. С Кащеем ходил по малолетке, он искусство любил. Балет этот...страусиный.
— Где он сейчас вообще? — спросила, давно интересовавший ее момент.
— Отшили. Он пять лет в Казахстане за шапку отмотал, вернулся, королём себя почувствовал, бухал каждый день, употреблять стал, а мне, знаешь, бати хватало. На нас уже другие улицы косились, думали, мы все такие. Вова с Афгана вернулся, решил, что надо порядок наводить. И мы все его поддержали.
— Не жалко было?, — тихо спросила Ника.
— Зачем жалеть того, кто сам себя не жалеет? , — ответил Турбо без колебаний,— Он против улицы пошёл, против своих же. И когда надо было выбирать, я выбрал порядок. Ты этого не поймёшь, Ростовская, ты не с улицы.

Она смотрела на его профиль, освещённый редким фонарём. Это было жёстко. Почти жестоко. Но в его мире логично. Улица для него была заменой всему: семье, вере, дому.

— Ну ты и сволочь бесчувственная, — сказала она беззлобно, немного пихнув его в плечо.
— Ага, — он улыбнулся и подмигнул ей. — Зато какая.

Они снова замолчали, но молчание было комфортным. Потом он невзначай сказал что-то про её «ростовское гхэ», она про его «казанскую отмороженность». Перепалка нарастала, как снежный ком, переходя в лёгкую, игривую свару.

— Да? Ну попробуй ещё раз заметить — покажу, как мы тут в Казани с ростовскими выскочками обращаемся.
— Ой, боюсь-боюсь, — фальшиво вздрогнула она. — Меня и домбытовские не догнали, а уж ты...

Глаза Турбо блеснули с вызовом. Он наклонился, набирая горсть снега. Круглый быстрый снежок вмялся ей в плечо.

— Эй, тебе чё пять лет чтоли?,— вскрикнула она, отскакивая.
— Это воспитательный момент, Ростовская.

Еще один снежок шлёпнулся ей прямо в живот. В Никиных глазах вспыхнули знакомые зелёные огоньки азарта.

— О, — тихо сказала она с вызовом. — Так хочешь играть?

Она резко наклонилась, набрала снега в обе руки, слепила ком и запустила в него. Тот увернулся, и снежок разбился о стену за его головой.

— Даже попасть не можешь, какие тебе дела!, — бросил он вызов.

И началось.

Она кидала снежки — он уворачивался. Он бросал в ответ — она приседала за сугроб. Они метались по пустынному двору, как дети, забыв про войну, про осторожность, про всё. Снег летел хлопьями, они оба уже были мокрыми, краснолицыми от мороза и смеха, которого не слышали сами. Турбо искренне смеялся. Громко, заливисто, по-мальчишески.

Она рванула за ним, завернувшим за угол, ноги скользили по льду. Он ждал её, затаившись. Когда она выскочила, он бросил ей прямо в лицо целую горсть пушистого снега. Она ахнула, ослепшая, и в этот момент он рванулся вперёд, схватил её за талию и, подхватив на руки, с размаху уронил в самый высокий, нетронутый сугроб.

— Ааа! — взвизгнула она, погружаясь в холодную белизну по уши. Она барахталась, пытаясь выбраться, вся в снегу, сосульки на ресницах. — Ты... жвачка копеечная!

Турбо стоял над ней, дыша часто, его лицо светилось торжеством.

— Сдаёшься?
— Ни за что! — выкрикнула она и, цепляясь за его ногу, резко дёрнула на себя.

Он не ожидал такого. Потерял равновесие и рухнул в сугроб,  прямо на неё, упёршись руками в снег по бокам от её головы. Они с озорством смеялись. Дыхание сбилось, и смех медленно затих в осознании.

Его лицо было так близко, что она видела каждую снежинку, растаявшую на его ресницах. Видела его зелёные глаза, чувствовала его учащённое горячее дыхание. Расстояние между их лицами было в  пару сантиметров.

Ника замерла. Весь мир сузился до этого сугроба, до холодного колючего снега за шиворотом и до его глаз. Внутри у неё всё перевернулось, затрепетало каким-то диким, запретным вихрем. Она смотрела на его губы, обветренные, чуть приоткрытые. На каплю талой воды, скатившуюся с его виска на щёку. И поняла, что хочет её стереть. Что хочет... Боже, что она хочет?

Осознанных мыслей не было. Было только это жгучее, необъяснимое влечение, которое всегда пряталось под слоями злости и сопротивления. Оно вырвалось на свободу сейчас, в этом абсурдном, детском снежном бою. Не думая, на чистом порыве, она резко приподняла голову и чмокнула его. Просто так. Легко, быстро, в самые губы. На секунду.

Наступила гулкая тишина. Турбо замер, его глаза расширились от шока. Ника тут же отпрянула, как обожжённая. Осознание нахлынуло волной стыда и ужаса. Что она наделала? Это же Турбо! Но он не дал ей опомниться. Его рука резко ушла ей в волосы, притянув голову обратно, а его губы накрыли её уже по-настоящему: жёстко, властно и уверенно. В его губах была вся та накопленная злость, напряжение, ревность и это новое, дикое влечение, которое они так долго подавляли. Она замерла на миг, а потом ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его куртку.

Они целовались, лежа в снегу, забыв о том, что они враги. Весь мир сейчас был только в оглушительном стуке сердец.

Когда они наконец оторвались, оба дышали так, будто только что пробежали марафон. Ника выскользнула из-под него, как ошпаренная, вскочила на ноги, отряхивая снег.

— Это... это ничего не значит, — выпалила она, избегая его взгляда. — Случайно вышло, мне надо идти.

Она развернулась и заковыляла в сторону дома, внутренне коря себя за слабость, за потерю контроля.

— А мне понравилось, — раздался его голос позади. Низкий, с новой, хриплой игривой ноткой.
— Боже, Турбо, заткнись! — бросила она через плечо, не останавливаясь, её щеки загорелись от стыда.

Она слышала, как он поднялся и пошёл за ней. Не вплотную, но и не отставая. По привычке. Просто, чтобы она не шла домой одна.

— Не иди за мной, — бросила холодно, смотря перед собой.
— А ты не огрызайся.
— А то шо, в табло мне пропишешь? — всё же огрызнулась она.
— Нет. Всем расскажу, что ты целоваться ко мне лезла.
— Тогда они решат, что ты черняшкой гасишься, — хмыкнула Ника, — Галлюцинации. Турбо, у тебя мозги простудились? Кончай фантазировать.
— Да? — Он скрестил руки на груди. — А то, что ты мне сейчас язык чуть не откусила — это тоже галлюцинация?
— Язык? — она фальшиво удивилась. — Это была сердечно-легочная реанимация! Ты же чуть не захлебнулся снегом, когда падал! Я жизнь спасала, неблагодарный!
— О, — протянул он, кивая с преувеличенным пониманием. — Значит, ты мне искусственное дыхание делала. А я-то думал, ты пристаешь.
— Я?! К тебе?! — Ника всплеснула руками. — Мне что, других пацанов не хватает? Так и мечтаю охмурить барана ходячего.
— Ой,  забыл про твоих обожателей. Фитиль, наверное, тоже искусственное дыхание собирается делать. В ресторане, на крыше, романтично, — он сделал этот наигранный мечтательный тон.
— Лучше б ты сознание потерял, как положено при качественной реанимации, спокойно бы до дома дошла!
— Не сработало, надо больше практиковаться.
— У меня практики и так выше крыши! — выпалила она и тут же поняла двусмысленность, хлопнула себя ладонью по лбу.

Турбо замер, а потом медленно, широко ухмыльнулся. И в голос рассмеялся. Впереди уже показалась дверь её подъезда.

— Не боишься, что Сутулый узнает о твоих практикантах? — его голос прозвучал прямо за её спиной.

Она остановилась, всё ещё не оборачиваясь.

— А ты не боишься, что Ленка узнает?
— У нас с ней ничего нет.
— У нас с Сутулым — тоже.

Турбо вдруг улыбнулся еще шире, услышав эту новость.

— Иди домой, Турбиночка. Хватит по ночам шляться, — сказала она, наконец обернувшись к нему, приоткрывая дверь подъезда.

Он стоял, засунув руки в карманы. Смотрел ей прямо в глаза.

— Не указывай старшим.

Она толкнула дверь сильнее и скрылась в тёмном подъезде, не прощаясь. Сердце колотилось, как бешеное, а на губах всё ещё горел вкус его поцелуя. Ей понравилось! Боже, ей понравилось! Она поцеловала Турбо, но именно в этот момент её мысли встали на свои места. В моменте ей казалось, что так и должно быть, что всё правильно. Будто вся её жизнь вела её именно в этот вечер. Она уже представляла последствия, боясь завтрашнего дня. Представляла, как пройдет эйфория и она будет винить себя за это идиотское рвение. Но сейчас ее пульс давно перевалил за сто, а на губах сияла неконтролируемая дурацкая улыбка до ушей.