Чужая | Турбо

«А звёзды тем не менее
Чуть ближе, но всё так же холодны.»

— В субботу дискотека в «Маяке», пойдёшь? — спросила Ира, болтая ложкой в чашке кофе. — Там вся движуха будет, даже Санек пообещал прийти, самогона батиного взять.

Ника заметно улыбнулась. Сидела у окна, закутавшись в плед, и смотрела, как редкий ростовский дождь разбивал мутные капли о стекло.

— Не знаю, надо бабушке помогать.
— Перестань, — засмеялась Ира. — Ты вон уже неделю тут. Не все же каникулы с бабушкой борщ варить. Мы тебя выгуляем. Даша свою косметику принесёт, у нее даже тени есть! А на дискотеке найдём тебе пацана. Серьёзного. Получше твоих казанских.

•

Лампочка под потолком изредка моргала. Пацаны сидели кто на скамейках, кто прямо на полу, переговаривались тихо, без смеха. Адидас стоял у стены, скрестив руки на груди. Лицо каменное. Холодное.

— Домбыт думает, что мы проглотили, — наконец сказал он. — Думает, что мы с ними будем нашими – он выделил это слово — деньгами делиться. Нашим, сука, авторитетом.

Никто не перебивал. Сутулый сидел, уперев локти в колени, и смотрел в пол. Челюсть ходила ходуном. Он чувствовал кожей к чему всё идет. Вся эта затея ему претила. Война, которая никому не была нужна, кроме ущемленного самолюбия Адидаса, но почему-то все об этом молчали. А вот Илья не думал, что история закрутится именно так.

— Сегодня разбудим Домбыт, ребята— Он поднял тяжелый взгляд.

Шнур усмехнулся коротко, хищно, хрустнул костяшками.

— С добрым утром, значит.
— Средний возраст идёт, — добавил Вова. Именно ребята среднего возраста были основными «боевыми» единицами конторы— Не пацанва. Турбо, ты контролируешь.

Валера посмотрел на лидера и коротко кивнул. Объяснять не надо, он знал свое дело. И беспрекословно его выполнял.

Толпа парней в старых повидавших жизнь куртках и кепках «таксистов» вынырнули из холодного старого автобуса. Турбо оглядел территорию и чётко скомандовал разделиться. Сам пошел в паре с Умкой, Сутулый со Шнуром. На улице стоял морозный, сизый туман. А из него из каждого угла территории выходили парни с лицами, настроенными не на светские беседы.

Первым попался пацан лет восемнадцати, шел в ПТУ с сумкой через плечо. Турбо шагнул к нему.

— Ты откуда? — короткий, как удар, вопрос.
— Я... я тут живу...
— Домбытовский?

Пацан понял все. Кивнул, побледнев.

Удар Турбо был не в лицо, а в солнечное сплетение: точный и эффективный. Пацан сложился пополам, рухнув на колени, давясь воздухом. Сумка откатилась в сторону. Турбо прошел мимо, даже не оглянувшись.

— Передай своим: с добрым утром от Универсама, — тихо сказал Умка и ботинком пнул вывалившиеся у парня из рук перчатки.

Дальше пошло быстрее.

Возле продуктового ларька болтали трое. На вид точно уж не прилежные ученики или работники завода. Они увидели подходящих Сутулого и Шнура и тут же стали в стойку. Завязалась драка, в которой никто уже не церемонился. Сутулый дрался молча. Не любил разбрасываться пафосными дежурными фразами. В нём даже злости особой не было, только чувство долга. Все удары отточенные, не наотмашь. Шнур дрался со здоровым типом, намного старше его самого. Поймал противника на замахе, рванул на себя и ударил головой в переносицу. Раздался хруст, кровь брызнула на снег. Ринат оттолкнул его, вытер рукавом куртки лицо. Третий, увидев произошедшее с его товарищами, в отмах не встал. Зассал.

Один из домбытовских полез с ножом. Сява выбил руку, нож, упав, чуть не воткнулся ему в ботинок. Вовремя дёрнулся. Ильгиз вообще рвался в бой, как на соревнования. Старался бить красиво, оттачивал приемы, которые увидел в фильмах, но противник, коренастый и опытный, поймал его на ошибке, пока тот пытался изловчиться. Ударил коленом в живот. Сява скривился от боли, но на ногах удержался. Злость затмила все. Он забыл про «красивый бой», набросился, как зверь, царапаясь, кусаясь, бьясь головой. Это была уже не драка. Его остановил подошедший Турбо, резко оттащив за воротник.

— Хватит ему. Возвращаемся. —скомандовал старший
— Передай своим, — сказал запыхавшийся Ильгиз. — Мы не закончили.

Кровь была на руках, на куртках, на кусках сухого асфальта по всему району. К концу пробега дыхание сбилось, руки дрожали, но внутри стояла странная ясность. Они сделали шаг, уже не откатишься назад.

•

Вечером того же дня в Ростове Ника крутилась перед зеркалом, меняя один наряд за другим. Остановилась на пальто с мехом, юбке, колготках в мелкую сетку, водолазке в обтяжку. Ранка на щеке затянулась тонкой розовой полоской. Щеточка от туши-плевалки скользила по ресницам.

Ира сидела на кровати, болтая ногами, и улыбалась так, будто впереди был не обычный вечер, а маленькое приключение.

— Тебя в таком наряде там можно будет с новогодней ёлкой спутать—она тихонько хихикнула, прикрыв рот рукой— Может, подцепишь кого.
— Может, — улыбнулась Ника. — Если хоть один нормальный будет, а не зануды в галстучках.

Она правда ждала веселья. Музыки. Танцев. Того чувства, когда зал дышит с тобой в такт.

Дискотека в местном доме культуры «Маяк» была точной копией сотен других по всему Союзу: гирлянды, шарики, душно, громко гремит «Мираж». Народу битком. Их компания влилась в толпу. Кто-то из знакомых махнул с другого конца зала. Ника даже не помнила имя, но радостно кивнула. Было здорово. Знакомые лица, смех, тупые шутки Сашки, Дашины сплетни. Ника выпила пару бокалов дешевого шампанского, воспользовавшись своей полной свободой от универсамовского запрета на алкоголь. Она начала танцевать, чувствуя, как тело вспоминает старые движения. Девушка смеялась, кричала что-то Ире на ухо, ловила на себе восхищенные взгляды местных пацанов. На какое-то время она действительно вернулась в прошлое. В то время, когда «улица» для нее означала просто дворовую компанию, а не законы, кровь и жесткие взгляды старших. Она кружила от одного угла зала к другому, по пути встречая старых знакомых. Отвечала коротко на пару контрольных вопросов о своем уезде и нынешних делах и дальше растворялась в ритме. Андрей куда-то пропал. Саша уговаривал Иру на танец, та отнекивалась. Всё было как раньше.

И вот заиграл медляк. Свет притушили. Пары стали сливаться. Ира тут же куда-то исчезла с каким-то длинноволосым парнем. Ника осталась у стеночки.

К ней подошёл пацан. Обычный. Симпатичный. Немного смущённый. Галантно протянул руку.

— Танцевать пойдешь?

Она, не задумавшись даже на секунду, ответила на автомате:

— Я с универсама.

Она сказала это ровно так, как сказала бы в Казани. Это был код. Отмазка. Объяснение, что она «при делах» и просто так не танцует. Парень смотрел на нее, не понимая:

— С чего? Я про дискотеку спрашиваю, а не про место жительства.
— Да неважно. — Осознание сказанного пришло, как гром. Она попыталась улыбнуться, но получилось криво.

Парень пожал плечами и ушёл. А она вдруг поняла: он не понял. Он не знал, что такое «универсам» и почему она отказалась. Здесь таких границ нет. Вероника оглядела танцевальный зал уставшими глазами: нет круга, нет этих пацанов в темноте, нет Марата с Айгуль, кружащихся в танце, нет Сутулого, стоящего в углу со скрещёнными руками. И Турбо, который бы тут сейчас уже тащил в центр какую-нибудь девчонку. Сявы, Зимы, Адидаса с Наташей тоже нет. Даже Фитиля, размахивающего своим белым шарфом. Никого.

Она вышла на улицу, прислонилась к холодной плитке стены, тут же закурила. Дым помогал на время собраться. Улыбка спала. В груди защемила ранее незнакомая боль, новая открытая дверца.

«Чего я ушла? – думала она, затягиваясь и закрывая глаза. – Я дома. Я среди своих. Что не устраивает?»

Даша выбежала минут через десять, глаза в слезах от смеха:

— Ты чё такая серая? Пошли, наши там у диджея песню заказали. «Boys»!

«Boys», именно та песня, которую всегда заказывал Хади-Такташ. И под которую Универсам никогда не танцевал, а уходил поговорить на улицу.

— Не, я... я тут посижу.
— Ты чего? Тебя тот пацан обидел чем-то? —спросила она с добротой.
— Просто голова закружилась. — кашлянула девушка— Ща отдохну и вернусь.

Даша холодно кивнула и вернулась в здание, оставив Веронику наедине со своими размышлениями.

Это был не Ростов. Точнее не её. Уже нет.

Все эти стены, лица, ритмы они больше не стыковались с ней. Всё, что её тревожило, злило, бесило, но всё равно тянуло было там, в подвале, на коробке, на улице. Где каждый шаг имел вес. Где ее слово «Универсам» что-то значило. Здесь же она снова стала просто Вероникой. Никем. И это «никем» было не освобождением, а падением в пустоту.

Она скучала по Казани. По этой ебаной, страшной, чужой Казани. Или уже не чужой?