Чужая | Турбо

«А может, снова всё начать?
Я не хочу тебя терять!»

Желтый сидел за столом, неподвижный, как идол. Его бесстрастное лицо было обращено к двум пацанам, стоящим перед ним. Вид у них был тот еще: у одного нос, перемотанный грязным бинтом, из-под которого сочилась сукровица, глаз заплыл в багровую опухоль. У второго рассеченная бровь, губа раздута, а рука неестественно прижата к боку.

— Повтори, — тихо сказал Желтый. Без эмоций. Своим самым ровным тоном.
— Человек пятнадцать. Турбо, Сутулый, еще несколько пацанов, они по отдельности были. Просто подходили... били. «С добрым утром от Универсама».
— На депо то же самое, — хрипло добавил второй.

Для Жёлтого это был понятный и четкий сигнал. Объявление войны. Адидас, этот выскочка, решил, что может позволить себе такие жесты. Что можно приходить на их улицы и устраивать профилактические избиения. В груди у лидера закипела холодная, беззвучная ярость. Но лицо его оставалось каменным. И тут в его сознании, как вспышка, возник другой образ. Девчонка. И их договор.

«Вот же сука», — подумал Желтый беззвучно.

Она либо нагло врала, пытаясь выиграть время или какую-то свою глупую игру. Либо... либо она действительно что-то обещала, но не смогла. Не справилась. Адидас ее не послушал. Или она даже не пыталась. В любом случае, она разрушила все его планы.

Его взгляд медленно вернулся к избитым пацанам.

— Баба была с ними?

Пацаны переглянулись.

— Не видели.
— Найти ее, — тихо, но так, что по спине пробежали мурашки, сказал Желтый. — Первым делом.

•

Шумная компания вывалилась на улицу, все растрёпанные, щёки красные. Андрей, уже изрядно набравшийся, облокотился лбом о ближайшую березу, чтоб отдышаться и не свалиться. Ну или чтобы поймать свое тело в круговороте вертолётов.

— Сань, она тебе не ответит—саркастично кинула Ника, закуривая очередную сигарету— У нее вкус в мужиках получше.

Ира улыбнулась и приобняла подругу, повиснув у нее на шее.

— Ника, представляешь, — бубнила ей в ухо девушка, едва держась на ногах. — Если бы сейчас на нас какая-нибудь гопота налетела! Мы бы их! — она неуклюже размахнулась кулаком и чуть не свалилась в сугроб.
— Одна бы свалилась сразу, — хрипло бросила Даша — А остальные бы разбежались.
— Неправда! — возмутился Андрей. — Мы такое вытворяли!—Помнишь, как мы у дяди Васи из ларька папиросы таскали? Вот это было весело!

Ника посмотрела на него. На его доброе, глупое, пьяное лицо. Раньше это казалось дерзостью. Теперь же детским лепетом. Тупостью, за которую в Казани могли так вмазать, что и зубы не собрать.

— Андрюх, дяде Васе уже лет семьдесят. У него давление. Он тебе, дураку, сам отдаст, если попросишь по-человечески. Не надо ничего «таскать».
— Ой, ты вся такая правильная стала, — надулся парень .— Расслабься, мы же команда.

«Команда», — мысленно повторила Ника. И перед глазами поплыли картинки не из этого пьяного вечера. Совсем другие лица. Она вспомнила, как Зима, весь красный, на полном серьезе учил ее бить ногой в пах: «Не в яйца, дура, выше, в низ живота! Там и без того все от водки отвалится!». Сяву, с которым, играя в хоккей они, пока никто не видит дрались клюшками. Вспомнила, как Марат прибегал домой к ее родителям, чтоб спрятаться от наставлений Вовы. Как Сутулый звонил по утрам, когда самому не спалось, просто чтоб поболтать. Даже яркое воспоминание, как Турбо подпевал песни Пугачёвой, думая, что никого нет, а Ника наблюдала за этим в дверном проеме.

Сердце вновь накрыла тоска. Острая, режущая, как осколок того автобусного стекла. Она скучала не по «значимости». Она скучала по ним, по её команде. По своему месту среди них. Даже если это место было где-то с краю, под прицелом вечного недовольства старших.

Ребята дошли до ее дома, прощаться не стали, лишь дали обещание увидеться завтра.

В гостиной горел торшер, телевизор тихо бубнил про какую-то встречу в верхах. Бабушка в клетчатом халате дремала в кресле с пустой кружкой в руках. Дед, сидел напротив, читал «Красную звезду», но, кажется, не столько читал, сколько думал о своем. Он опустил очки, посмотрел на внучку.

— Ну что, повеселились? – спросил он спокойно.
— Ага, – Ника скинула куртку, почувствовала вдруг дикую усталость.
— Не похоже, – отрезал дед. – Выглядишь, как общипанная курица. Шо, мальчик не тот попался?

Ника плюхнулась на диван рядом с дедушкой. Притворяться сил не было.

— Ой дед, ты как ляпнешь! — она немного улыбнулась— Просто... все не то, дед. Все не так.
— А как надо? – спросил он просто, без подковырок.

И она рассказала. Не про улицу, не про «универсам» и уж точно не про драки или дележки. Про людей. Про Илью. Про Валеру. Про Айгуль. Про Дамиру. Про то, как они все, эти шальные пацаны и девчонки, неожиданно стали ей... нужны. И как она, самая умная, наговорила им гадостей и сбежала отдыхать, только вот отдых превратился в испытание.

— Друг, значит, – переспросил дед, когда она закончила. – Настоящий. Гордость мешает извиниться?
— Угу, – кивнула Ника, глядя в пол.
— Ерунда. Гордость, внуч, она для кого? Правильно, для идиотов и пидерастов! А с друзьями надо честно, накосячила—признавай.
— И чего я им скажу? Уехала, никого не предупредила, а у нас там и в правду ведь проблемы были...— она виновато посмотрела на ясный дедушкин взгляд.
— Не ошибаются те, кто ничего не делает, и нарком партии! Все остальные, внучка, ошибаются, и иногда ой как по крупному. — Валентин Петрович приобнял Веронику за плечи, — у меня случай был,— продолжил дед, глядя куда-то в прошлое поверх очков. — В пятьдесят третьем, под Читой. Я тогда был молодой, горячий, нос кверху, думал, что я самый умный. Командир роты, майор, старый фронтовик, мне говорит: «Боков, отведешь грузовик с дембелями на станцию. Документы в сейфе, ключ у замполита».

Дед протер пальцами глаза, покачал головой.

— Я, значит, ключ взял, дело за документами. А в сейфе две папки. Одна «Дембель», другая «Секретно». И похеру мороз, думаю, какая разница, папка как папка. Захватил первую попавшуюся, что сверху лежала. Солидная такая, красная!

Он замолчал, глядя на Нику. Его глаза блестели от смеха, который давил где-то внутри.

— Приезжаю я, значит, с этим грузовиком, полным обалдевших от счастья солдат, к военкому на станции. Открываю свою ахеренную солидную папку, а там... — дед прыснул смехом, — а там карты района с грифами «Совершенно секретно». И все. Ни списков, ни печатей, ничерта. Квадратики да стрелочки.

Ника невольно улыбнулась, представив картину.

— Военком, — продолжал дед, — смотрит на меня, как на идиота последнего. «Ты, чучело, куда дембель-то привез? Или они у тебя все шпионы?». А у меня сзади двадцать рож ждет, уже мысленно дома с девками целуется. Я белый как мел. Побежал звонить в часть. А там уже тревога: «Секретные карты пропали! Диверсант!». Меня, черти, чуть не расстреляли на месте. Хорошо, командир роты вступился. Он потом мне так, знаешь, по-отечески сказал: «Валёк, если ты и дальше будешь таким разгильдяем, дослужишься до генерала. Потому что только полный идиот или гений может так красиво облажаться».

Дедушка рассмеялся, откинувшись в кресле.

— Так вот, внучка, — вытер он слезу от смеха. — Все ошибаются. И я косячил так, что мог на губу отправиться. И твой друг, этот Илья, наверняка косячил. И тот, тормоз твой, — он подмигнул, — сто пудов косячил, да так, что до сих пор, наверное, в жопу дует. Это жизнь. Главное — не сдрейфить после ошибки и правда не сбежать. А вернуться, и сказать: «Братья, я виноват. Давайте как-то жить дальше». Если они нормальные — поймут. Если нет... ну, тогда и не надо к ним возвращаться.

Ника слушала, и ее собственная ошибка: эта глупая ссора с Сутулым и побег вдруг перестали казаться чем-то уникальным и непростительным. Это был просто... косяк. Глупый, но поправимый.

— Я боялась, что вы подумаете, что я вас бросаю... — улыбнулась она и прижалась ухом к груди дедушки.
— Солдат должен быть при своем взводе, а не в тылу у бабки пирожки жрать! — рассмеялся дед и похлопал внучку по плечу.— А здесь тебе всегда двери открыты.

А на душе как будто стало легче

Значит, время снова ехать.
Назад. Домой. В Казань.

•

Самолёт приземлился в Казани следующим вечером. Январское небо было серым, снег лежал грязными комьями. Ника шагала по трапу в тонкой куртке, с любимым чемоданом и пустой головой. Ростов остался где-то позади. В голове был только план, как снова вернуться в строй.

Дом встретил запахом жареной курицы, который она почуяла еще в подъезде, и гомоном из кучи голосов.

— Галя! — донеслось из зала. — Неси ещё компот, сейчас тост будет!

Ника сняла ботинки, повесила куртку на вешалку и прошла в комнату. Отец, в костюме, с бокалом в руке, сидел во главе стола. Рядом два мужчины лет под пятьдесят, один из них с усами, другой лысоватый и румяный, три взрослые женщины, как на подбор, наряженные в платья с цветами. Мать, красная от суеты, металась с салатницей.

— Вероника?! — воскликнула она. — Почему не предупредила, что вернешься? Мы бы встретили.
— Сюрприз, — усмехнулась Ника, проходя в комнату. — Здравствуйте.
— Вот это да! — отец поднялся, раскинул руки. — Коллеги, знакомьтесь — это моя дочь, Вероника!
— А мы тут долгожданные выходные отмечаем, а то на каникулах все в делах, да заботах! — громко воскликнул лысый мужчина.
— И еще, премию папину и выданную задержанную зарплату— шепнула мама девушке на ухо.

Вероника посмотрела на их счастливые лица и сама не смогла сдержать улыбки. Эта обычная казалось бы, вещь, заработать то, что тебе и так положено, стала для них настоящим праздником. Они могли хоть немного расслабиться. Она оглядела всех присутствующих и сердце наполнила звенящая радость за родителей. За то, что и у них в этом городе всё медленно стало налаживаться.

— Давай с нами, — подмигнула взрослая женщина с короткой стрижкой. — Выпьем за твоё возвращение. Только по чуть-чуть.

Ника сначала отказалась. Но только сначала. Потом подняла стакан «за возвращение», второй «за родителей», закусила селёдкой, смеялась с анекдотов от, как она узнала позже, завуча, Георгия Ивановича , что про завхоза и школьную медсестру.

В руках была уже пятая рюмка:

— За то, чтобы в Казани всегда было, к кому вернуться.

Они выпили. Потом ещё. Разговор тек сам собой. Учителя хвалили ее, говорили, какая она умница, что в институт поступила. Смех за столом не смолкал. Разум по-тихоньку мутнел. Страх перед встречей с Сутулым, с Адидасом, со всей этой историей, начал растворяться. Пьяная уверенность вливалась в жилы: «Да я щас всем всё объясню! Они поймут!»

После неизвестно какой рюмки , встала резко.

— Я ненадолго, схожу в видеосалон, надо с другом увидеться — сказала, натягивая первую попавшуюся куртку, оказавшейся тонкой весенней джинсовкой, но Вероника холода не чувствовала, алкогольные пары согревали сильнее любой батареи.

Еле держась на ногах и плохо разбирая дорогу она вышла на улицу, было уже темно. Снег искрил под фонарями. Сердце билось в груди от странного нетерпения, ожидания и боевой готовности. Ноги вели в видеосалон, ожидая встречи с Сутулым, который, по мнению Ники, сегодня должен был дежурить.

«Вот он сейчас удивится, думал я еще неделю в Ростове буду, а я тут как тут»-подумала она, представляя, как Сутулый выходит навстречу, как они смеются, обнимаются по-свойски. Он ведь не знал, что она вернулась. Никто не знал.

Видеосалон был официально закрыт, сеансы кончились. Но дверь в подсобку не заперта, и желтый свет струился наружу, выдавая жизнь внутри.

Вероника вошла в салон грациозно, споткнувшись о порог и еле успев ухватиться за дверной косяк.

— Сутулый, ты тут? — голос у неё был громче, чем надо, нарушающий тишину пустого зала.
— Ну нихуя себе— раздалось из темноты.

Она застыла. В дальнем углу уставший силуэт. Турбо. Один. Сидит ковыряется отверткой в старом радиоприемнике.

— Ты не Сутулый, — заявила она пьяным голосом, морща лоб.
— Как ты догадалась? — он усмехнулся, но глаза остались серьезными. Не выдавшими удивления.

Турбо встал, выпрямился. В полумраке его фигура казалось еще больше.

— А ты чё тут, с привидениями кино смотришь? — усмехнулась Вероника, делая шаг вперёд. Глаза блестели. Щёки горели. Пьяная в сопли. Красная помада смазана рюмкой.
— Ты должна была приехать через неделю, — сказал он. Просто констатация. Ни тени радости.
— Привет, Турбиночка, — пробормотала она, держась об косяк, чтоб не упасть. — Сюрприз?
— Ты чё, с поезда и сразу за бутылку? Ты в чём вообще? Это даже не куртка, это салфетка.— он окинул ее взглядом с ног до головы и произнес своим типичным тоном «старшего», который все знает.
— А ты сразу бубнеть, как бабка старая? Бу-бу-бу—Ника махала руками, кривляя парня—Было бы лучше, если бы вместо тебя тут был Сутулый. Я к нему пришла.
— А ты лучше б не возвращалась— тихо бросил он.

Вероника проигнорировала очередной подкол. Она прошла внутрь, прислонилась к стене, оглядела комнату. Он молчал. Смотрел на нее, ждал продолжения.

— Что, не рад? — бросила она. — Или ты тут в темноте Ленку ждал, а тут облом?- язык заплетался.—Или у тебя уже другая?

Сказала и сразу поняла, что ляпнула лишнего. Дура, дура бестолковая. Но назад слов не заберешь. Он дернулся, сжал зубы.

— О, а вот мои дела уж точно тебя не касаются, Ростовская. У тебя в башке, кроме Ленки что-то ещё есть? Или ты именно это пришла спросить?
— Есть! Например, воспоминание, как вы с ней кружитесь в танце. Прям... кадры в замедленном действии.— почти крикнула она, окрыленная пьяной отвагой.

Он уставился на неё. Секунду. Две. Три. Потом уголок его рта дрогнул. В какую-то кривую, язвительную усмешку.

— Ты че, завидуешь, что не с тобой танцую? — Он слегка посмеялся, глядя на нее вопросительно.

А потом резко подорвался, нажал пару кнопок на магнитофоне. Пленка зашуршала, и по помещению, нарушая гнетущую атмосферу соперничества, разлились звуки медленной музыки, узнаваемой с первых нот.

«Любви быстрокрылый век исчез, словно талый снег»

Ника застыла в недоумении. Турбо подошел к ней. В нос ударил запах его кожи и одеколона.

— Так давай потанцуем. Прямо сейчас. Ты же хочешь, чтоб с тобой.
— Иди в жопу, Турбо. — она закатила глаза, сохраняя остатки цинизма и бравады.
— Нет. — Он подошёл и решительно взял её за холодную руку. — Давай, танцуй. Это твой единственный шанс.— он говорил мягко, Ника его не узнавала.
— Ты что, совсем еб... — начала она, но он уже взял её за талию и потянул в центр комнаты, где было больше места.
— Не сопротивляйся, Ростовская. Танцуем.

Он прижал ее ближе. Она хотела оттолкнуть, но руки ослабли. Она стояла, чуть покачиваясь. Её тело сопротивлялось, а вот что-то внутри — нет.

— Я не хочу с тобой танцевать.— прошептала она, теряя всю свою водочную уверенность.
— А я хочу. Скучно мне тут одному было сидеть, надо размяться.— он еле сдержал улыбку.
— Вот ты всегда так, да? Если ты хочешь — все должны? — Ника с усилием отняла руку. — Ты не на районе сейчас, Турбо. Здесь нет ни суперов, ни скорлуп, ни правил. Здесь только ты, херовый магнитофон...
— И ты, пьяная в говно, в джинсовке посреди января.—перебил он девушку и вновь перехватил свободную руку без права вырваться.

Они двигались медленно. Почти не касаясь. Но электричество било между ними. Всё,
что не было сказано. Всё, что не сделано. Они раскачивались на месте, едва переставляя руки и ноги. Вероника не смотрела на него, взгляд цеплялся за шторы, за стены, за свои же пальцы, за что угодно, кроме зеленых глаз. Но все ее существо было сконцентрировано на точке, где его твердая ладонь лежала на ее талии. Через тонкую ткань джинсовки жар прожигал насквозь.

Ника думала: «Вот сейчас он пошутит, вывернется. Или скажет что-то мерзкое». Но он молчал. И держал уверенно и мягко, будто она могла рассыпаться. Она уткнулась лбом в его плечо, но не из нежности. Просто кружилась голова. А Турбо в эту секунду даже дышать перестал и в мыслях был целый ад. Разум кричал, что надо отпустить. Что от принципов своих не отказываются. Но сердце, чертово, вырвавшееся из-под долгого контроля сердце, билось в такт идиотской песне и заставляло его держать ее еще ближе, чтобы не упала или не сбежала. В нос бил уже привычный запах «Красной Москвы», ее холодные руки медленно оттаивали в его разгоряченных. Знал, что через пять минут пожалеет о том, что сейчас творит, но никогда не забудет эти мгновения. Мгновения такой сладкой слабости.

— А чего ты тогда не ушла, когда поняла, что Сутулого нет?
— Потому что ты, Турбо — мой враг. А врага надо держать ближе.—она отпрянула, пытаясь создать дистанцию.

Он притянул её обратно, сокращая и так ничтожное расстояние. Резко. Обнял.

— Ну так держи, Ростовская. Держи.

Она замолчала. Сердце грохотало. Руки его обжигали. Пьяная голова кружилась, но всё видела ясно. Они продолжали кружиться, тело к телу, и в этом танце было все то, что они не могли сказать словами.

— Выпивай почаще, Ростовская, — сказал он. — С тобой хотя бы говорить можно.
— А со мной трезвой?
— С тобой трезвой можно только ссориться.

Она уткнулась ему в грудь, закрыла глаза.

«А может ночь не торопить и все сначала повторить, нам все сначала повторить»

—Хорошая песня,—тихо произнесла она.
— А по-моему слишком сопливая.

Музыка закончилась. Он резко, почти грубо, отпустил ее, отшатнувшись назад, будто обжегшись. Она тоже тут же отвернулась, делая вид, что поправляет рукава на куртке. Они разошлись. Словно ничего не было. Как будто не стояли посреди зала, не держали друг друга, не слышали, как бьётся сердце.

— Тебе домой пора, — тихо сказал он.
— Ага.
— Я провожу.
— Сама дойду.
— Я провожу.

Она не спорила.

Он грубо, без былой нежности накинул на неё свою куртку, поверх ее жалкой ледяной джинсовки. Снег, безучастное черное небо, морозный воздух. Он шёл рядом, молча, только изредка бросая взгляд, не упадёт ли. Тонкая нить между двумя душами становилась плотнее и натягивалась все меньше с каждым шагом.