Чужая | Турбо

«Шел к тебе я под звоны стекла,
По осколкам бродил по свету,
Забывая, что бить зеркала
Скверной было всегда приметой.»

Турбо шел быстро, почти бежал, не замечая ни снега, ни холодного ветра. В ушах все еще звучал тот проклятый медляк, а на ладонях будто оставался жар от ее тонкой талии. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь избавиться от этого навязчивого ощущения.

Квартира ощущалась иначе. На кухне горел свет. Турбо замер на пороге. За столом под светом голой лампочки сидел отец. Трезвый. Лицо усталое, всё в глубоких морщинах. Он только вернулся с суточной смены. Глаза ясные, впервые за долгое время. Мужчина медленно жевал  котлету, запивая чаем из железной кружки.

— Вернулся, – отметил отец без привычной злобы, не поднимая глаз.
— Ага, – Турбо скинул куртку, остался в олимпийке. Стоял неловко, не зная, что делать дальше. Обычно в такие моменты он либо молча проходил в комнату, либо уходил из дома снова, если отец был пьян. Но сейчас... сейчас было спокойно. Странно спокойно.
— Садись, поешь, – отец кивнул на сковороду, где лежали оставшиеся котлеты.

Валера осторожно сел. Молча налил себе чай из закопчённого чайника. Молча взял котлету. Ели. В полной тишине. Турбо уже и забыл, когда они последний раз сидели вот так вместе на кухне, а не дрались или ругались.

В комнате стояла давящая тишина, от которой у каждого пищало в ушах. Мысли обнажались, проникали в каждый уголок сознания, в каждую щель души. Валера вдруг неожиданно для самого себя заговорил:

— Бать...—он помолчал секунду, взвешивая стоит ли вообще продолжать или лучше сейчас же встать и закрыть за собой дверь, но все же осмелился,— Как ты понял, что влюбился в маму?

Вопрос прозвучал как выстрел. Отец сжал кулаки. Они почти никогда не говорили о матери после её потери. Эта тема была заминирована. Лишь пару раз мужчина выпаливал пьяные обвинения судьбе в самые трудные ночи. В груди обоих до сих пор зияла дыра, которую никогда и ничем не заполнить. Отец молча смотрел на сына.

— Там долгая история,— начал мужчина тяжелым низким тоном,— Я из деревни переехал, в интернате при школе жил. Одежда не модная, говорю с акцентом. И попал вот такой сельский крестьянин в один класс с твоей мамой. Она городская, вся из себя. Смотрела на меня свысока, как на деревенщину, задиралась вечно, говорила, чтоб я в своё село возвращался!,— он улыбнулся, витая в воспоминаниях,— А я ее считал жуткой выскочкой, раздражали друг друга до ужаса, чуть не дрались на переменах. Думал, никогда у меня с такой ничего не будет, даже не заговорю с ней нормально.

Турбо слушал не дыша, смотрел заворожённо, совсем забыв о еде и стынущем чае.

— А потом как-то раз ее задирали старшеклассники у школы, сумку, портфель отнимали. Я проходил мимо. Мог бы и пройти, даже в тот момент и рад был, что её наконец на место поставили.  Но... не прошел. Врезался. Они меня потом поколотили знатно, конечно. Но ее сумку отбил.

Он помолчал, словно возвращаясь в тот день.

— Провожал ее потом до дома. Она молчала. И я молчал. А у самого в груди... будто печка растопилась. Понял в тот вечер, что буду ее до конца дней провожать. Что переверну весь мир, лишь бы с ней всё было в порядке. Хотя за час до этого готов был ей в спину плюнуть. Так вот оно как бывает. Подкралось, откуда и не ждал.

Собственная история Турбо отражалась в словах отца, как в кривом зеркале. Только вместо старшеклассников-задир и сумки, у них драки и улица. А чувства... чувства те же. Эта «печка в груди», которая разгоралась каждый раз, когда он видел Нику в опасности, злился на нее, а потом ловил себя на мысли, что весь мир перевернет, лишь бы была в порядке.

— И что? Ничего, что она сначала тебя не взлюбила? – тихо спросил он.
— А она и потом долго взлюбить не могла, – усмехнулся отец. – Гордая была. Но я... я просто был рядом. Пока она не поняла, что эта «деревенщина» — ее самая надежная стена. – Он отпил чай, посмотрел на сына — Тогда думал, что «ненавидел». А со временем понял, что это и не ненависть была. А просто... страх. Испугался, что она меня с ног собьет. Выскочка она, да. Но если она твоя выскочка... то какой смысл от нее бегать? Гасить в себе то, что само рвется наружу? И ни разу не пожалел, что тогда впрягся. Вон какого сына вырастили...— голос отца стал тише, он отвернулся в окно, поджав губы.

Турбо сидел, сжав свою кружку так, что пальцы побелели. Все сложные, спутанные мысли вдруг выстроились в одну простую, пугающую и освобождающую истину: «Какой смысл гасить в себе то, что само рвётся наружу?». И пусть она смотрит на кого-то ещё. Пусть ей с Сутулым легче. Ему было уже наплевать. Он пустил ее слишком близко, и теперь не хочет чтобы она уходила. Он хотел быть для неё стеной. Чтобы она ему доверяла. Чтобы она не бегала по ночам одна. Чтобы ни одна беда больше не коснулась ее тонких плеч. Даже если она будет в него кидаться камнями. Даже если всем вокруг, и ей самой, будет казаться, что он ее ненавидит. И чувства эти — не ошибка, не слабость. Это любовь. Дикая, неуместная, как и сама причина этой любви.

•

Ника медленно поднималась по ступенькам, еле волоча ноги, тело и разум были ватными. Она крепко схватилась за перила, не могла отделаться от ощущения чего-то сломанного. Или, наоборот, починившегося. Его руки на её талии. Его дыхание у виска. Его тихий, надтреснутый голос: «Выпивай почаще, Ростовская. С тобой хотя бы говорить можно». Что это было? Обычная шуточная выходка? Или... что-то ещё?

Квартира встретила Нику тихим храпом и  звоном посуды на кухне. Там, в фартуке поверх праздничного платья, возилась Елена Владимировна, завуч из родительской школы, с короткими черными волосами, уже тронутыми сединой, красными щеками и добротой в засыпающих глазах. Она в одиночестве намывала посуду, громко вздыхала.

— Елена Владимировна, Вы чего тут одна? Я помою, бросьте, Вам отдыхать надо! — воскликнула девушка, слово очнувшись, на бегу сбросила джинсовку и быстрым шагом прошла к раковине.
— Родителей я спать уложила, они чуть перебрали, решила помочь убраться—тихо пояснила женщина, легко улыбнувшись, молча взяв полотенце, чтобы вытирать вымытые тарелки.
— Спасибо Вам, не стоило, я всё сделаю.

Завуч осталась помогать. Это было ее молчаливой благодарностью за накрытый стол и приглашение. Они, как немые, занимались уборкой, словно налаженный конвейер. Елена Владимировна аккуратно прервала тишину:

— Хороший парень тебя провожал, жених?, – негромко, будто между делом, заметила она, протирая вилки.
— Да нет, что вы! – Ника фыркнула, но щеки предательски загорелись. – Это... просто знакомый.
— Это же Валера Туркин? Вырос как... Я у него с шестого по восьмой класс была классной руководительницей. Сразу узнала

Вероника удивилась, подняла брови и слегка улыбнулась. Любопытство защекотало в груди. Казань показалась до абсурда маленькой.

— Серьезно? Вы его знаете?
— Еще как. Хороший мальчишка был, —женщина с теплотой в голосе поставила тарелку в шкаф,— Не золотой конечно. С уроков сбегал иногда, с пацанами мог подраться, шебутной до ужаса! Один так с приятелем в шутку бесились, да геранью окно выбили. — Она рассмеялась тихим грудным смешком, вспоминая,— Но всегда всем поможет, постоянно сумки мои помогал таскать без всяких просьб, одноклассниц никому в обиду не давал. Хотя совсем мальчишка еще был...Видимо, таким и остался, тебе вон куртку свою накинул, а то ты выскочила в одной джинсовке.
— Ну, добрый... —  пробормотала она в ответ Елене Владимировне, но голос прозвучал слабо, неуверенно. Она смотрела в пену в раковине, пытаясь совладать с внезапным накатом чего-то тёплого и тяжёлого в груди. — Со мной-то он не очень-то добрый. Вечно рычит как цепной пёс. Слово нормально сказать не может.
— А ты, поди, сама не подарок, — мягко, без осуждения парировала завуч, принимая следующую тарелку. — Два упрямых камня друг о друга трутся — всегда искры. Больно бывает. Но если один камень вдруг уберёшь — другому как-то... пусто и неустойчиво становится. Я за жизнь много таких  видела, 30 лет в школе работаю.

Губка заскользила по тарелке с сильным давлением. Ника уставилась на льющуюся воду. Перед глазами мелькали не тарелки, а картинки воспоминаний, на которые она раньше никогда не обращала внимания, списывая на обычную случайность и уличные правила. Как он, хоть и наговорил ей кучу неприятных слов, но не дал Хадишевским распускать про неё слухи. Как прикрывал своей спиной в моменты, когда могла начаться очередная драка. Как обещал никому не говорить о том, что она ночует в качалке, хотя спокойно мог поднять на смех, но понял, что ей стыдно. И как сегодня он держал ее холодные руки в своих и объятия, в которых ей было странно уютно. Сколько бы они не ругались, он был рядом, когда ей было особенно тяжело. «Пусто и неустойчиво». Именно. Когда его не было рядом в Ростове, было не просто скучно. Как будто исчез какой-то важный, хоть и неудобный, элемент мира. Её мира.

•

Утро впивалось в глаза колючим январским солнцем, пробивавшимся сквозь заиндевевшее окно. Голова гудела похмельем и еще не растворившимся сном.

Ника лежала, уставившись в потолок, и собирала волю в кулак. Сегодня надо было идти в качалку. Найти Сутулого. Посмотреть ему в глаза и сказать то, что давно пора: «Я не права». Просто и честно. А потом... потом увидеть остальных. Встретить насмешливый взгляд Зимы, смущённую улыбку Сявы, оценивающий взгляд Шнура. И конечно же Турбо.

Она уже натянула свитер, собрала волосы
в хвост, как в комнату заглянула мама.

— Никочка, ты же сегодня никуда? Поможешь? На рынок надо. Костюм на работу присмотреть, а одной глаза разбегаются.
— Мам, я... я вообще-то собиралась... — начала Ника, но увидела в маминых глазах усталую надежду на помощь. И почувствовала вину. Вину за все свои отъезды, за свои тайны, за то, что так редко бывает просто дочерью. — Ладно. Быстро только, хорошо?

Рынок, находившийся на территории Хади-Такташ был самой шумной и живой частью города. Воздух звенел от криков зазывал и торгашей. А утром через людей было практически не пробиться ни к одному павильону.

Мама затормозила у прилавка с дешёвым трикотажем. Продавщица, быстрая как ящерица, уже расхваливала какую-то блузку «из последней завозки». Женщина заинтересовалась.

— Померю, — сказала она и скрылась за синей полинявшей шторкой примерочной.

Ника осталась снаружи, прислонившись к прилавку. Она смотрела на толпу, и  ее взгляд скучающе скользнул дальше по ряду. И зацепился. У павильона с запчастями для машин, в трёх десятках метров от неё, стояли двое. Один, уже знакомый, коренастый, с бычьей шеей и знакомым, чуть приплюснутым лицом. Грек.  Рядом с ним более молодой, тощий, с  бледным лицом и торчащими в стороны ушами. Они о чём-то негромко говорили, разглядывали какую-то резину. Ника тут же выдохнула и отвернулась, старательно делая вид, что очень заинтересована какими-то шерстяными носками. Но взгляд все равно косила на Домбытовских пацанов.

Грек поднял голову. Его взгляд, блуждающий по толпе, скользнул по Нике. Проскочил мимо. И резко вернулся. Замер. Его глаза, маленькие и проницательные, сузились. Мужчина что-то тихо сказал своему напарнику. Тот моментально обернулся. Два пары глаз теперь смотрели прямо на неё. С холодным узнаванием. Вероника краем глаза заметила уставившихся на нее жестких парней. Табун из мурашек пробежал по спине. Она не знала о приказе Жёлтого. Не знала, что её имя уже стоит в списках тех, кого надо найти «для разговора». Для неё война Адидаса была пока чем-то абстрактным, оставшимся в громких возгласах на клетке. Но всем телом она чувствовала что-то неладное, когда пацаны кивая в ее сторону, начали шептаться между собой. Их цель неожиданно оказалась рядом.

Ника быстро, стараясь не выдать паники, наклонилась к продавщице.

— Я сейчас, мне надо... в туалет. Вернусь.

Продавщица, погружённая в подсчёт сдачи от предыдущего покупателя, кивнула, не вникая.

Ника, ведомая собственной необоснованной тревогой, развернулась и  зашагала быстро, растворяясь в потоке людей, идя в сторону, противоположную от павильона с запчастями. Краем глаза она видела, как Грек ткнул пальцем в её сторону, и оба пацана, отбросив все свои дела, начали двигаться. Не бегом. Так же, как она: быстро и целенаправленно, рассекая толпу.

Расстояние между ними было пока достаточным. Ника свернула в узкий проход между двумя длинными павильонами с тряпьём. Здесь было меньше людей. Она прибавила шаг. Оглянулась: они тоже свернули, не теряя её из виду. Их лица были сосредоточенными, решительными. Охотничьими. В груди что-то оборвалось. Они идут за мной. Точно.

Всё. Притворяться больше не было смысла. Страх, холодный и липкий, сжал горло.
Ника рванула с места вперёд, сбивая с ног мужчину с авоськой. «Простите!»—выбросила она на бегу, даже не обернувшись. Её ботинки громко зашлёпали по утоптанному, грязному снегу. Она лавировала между тележками, ныряла под прилавки, слышала за спиной возмущённые крики и  чёткие, тяжёлые, учащающиеся шаги. Догоняли.

-

Людмила Николаевна со стуком колец на перекладине отворила шторку.

— Дочь, ну как тебе? Вроде не сильно полнит? — спросила она, обратившись к тому месту, где минуту назад стояла Вероника.

Пустота. Только продавщица, пересчитывавшая что-то в тетрадке, и поток чужих людей за пределами павильона.

— Вероника? — голос мамы стал чуть выше, с ноткой раздражения и зарождающейся тревоги. Она откинула шторку полностью, вышла из примерочной, оглядываясь по сторонам.
— А, она сказала, что скоро вернётся, — буркнула продавщица, не отрываясь от подсчётов.

-

«Беги, беги, беги!» – стучало в висках в такт сердцу. Она свернула куда-то вправо, в ещё более узкую щель между кирпичной стеной склада и горой пустых ящиков, к дальнему проходу, который выходил на глухую, заваленную ящиками и снегом хозяйственную зону рынка. Если там будет хоть калитка, шанс есть.
Она выскочила из-под последнего навеса на открытое пространство. Ржавые контейнеры, горы пустых деревянных ящиков, сложенные штабелями старые прилавки. И высоченный, глухой забор из профнастила, отделявший рынок от промзоны. Калитка была. Но закрыта на здоровый висячий замок, почерневший от времени.

«Блять!»— выругалась девушка в пустоту.

Ника рванула вдоль забора, ища хоть какую-то лазейку, дыру, что угодно. Шаги за её спиной стали громче. Они уже вышли на открытое пространств и теперь бежали не торопясь, уверенно, зная, что ей некуда деться. Дистанция сокращалась.

И тут она увидела его. Шанс.

В заборе был своего рода технологический проём, закрытый не до конца. Там, где забор поворачивал, между двумя листами оставалась щель сантиметров в тридцать, не больше. Рядом, прислонённая к забору, стояла длинная, тяжёлая деревянная балка, видимо, от разобранного павильона. Если её сдвинуть, можно было расширить проём. Но балка была мокрой, обледенелой и на вид невероятно тяжёлой.

Не раздумывая, Ника упёрлась плечом в скользкое дерево. Оно не двигалось. Она перехватилась, ухватилась обеими руками, поставила ногу на забор для упора и рванула изо всех сил, с тихим стоном напряжения. Балка дрогнула, скользнула по льду на пару сантиметров. Проём стал чуть шире.

— Давай поможем, Ростовская! — раздался насмешливый голос сзади. Они уже подходили, не спеша, запыхавшиеся, но довольные. Грек шёл впереди, его напарник чуть сбоку, отрезая путь вдоль забора.

Ника в отчаянии рванула ещё раз. Мышцы спины и рук горели огнём. Балка сдвинулась ещё, с противным скрежетом по металлу забора. Щель теперь была сантиметров в сорок. Теоретически, можно было протиснуться. Если снять куртку. Если они дадут ей время.

Она бросила балку и рванулась к щели, пытаясь втиснуть в неё плечо. Куртка зацепилась за острый край профнастила. Она дернулась, ткань с треском порвалась. Она почти просунулась, но грубая рука схватила её за капюшон и рванула назад, с такой силой, что она потеряла равновесие и упала на спину в грязный, заледеневший снег.

Над ней встали двое, перекрывая серое небо. Грек дышал ровно, лишь пар шёл изо рта.

— Ну что, — сказал он с какой-то усталой деловитостью. — Пробежалась? Теперь пойдем, Жёлтый ждет.

Ника, отчаянно перекатываясь, попыталась встать, но нога в ботинке резко, больно подвернулась на льду, и она снова осела, схватившись за голеностоп. Боль пронзила острая и чёткая.

Она сидела в грязном снегу, прислонившись спиной к холодному забору, смотря снизу вверх на их лица. Насмешка в глазах напарника. Спокойная, безэмоциональная решимость в глазах Грека. Шум рынка доносился сюда приглушённо, как из другого мира. Здесь, в этом глухом углу, их было трое. Домбытовские старшие ждали её капитуляции. И она понимала, что это вопрос нескольких секунд. Пока они не решили не ждать. Пока Грек не сделал шаг вперёд, его тень накрыла её полностью.