Чужая | Турбо

«Как нелегко казаться безразличным
К твоим словам и встречам не со мною...
Как твой холодный взгляд уж мне привычен
Но откровенен только лишь с луною»

Машина Сутулого остановилась около облупленного здания завода, где в медпункте работала его дальняя родственница, и которая по душевной доброте периодически принимала побитых и раненых ребят под свое крыло и никогда не задавала лишних вопросов.

—Э, куда? Вы домой обещали— возмущалась Вероника.
— А давно у нас дома пробитую башку лечат?— ответил Сутулый
— Да в порядке все со мной- обиженно ответила Ника, выходя из машины. Только поднялась, ноги подкосились, голова закружилась, Турбо еле успел словить.
— Да, я вижу.

Свет в окошке тусклый, пахло лекарствами и старым деревом. Медсестра тётя Люба, полная женщина в белом халате, улыбчивая, но с грузом опыта в глазах.

— Опять вы? Скоро на каждого карточки начну оформлять.
— Привыкли, — хрипло ответил Илья, — по прописке, считай.
— В очередной раз головой об бетон? — проворчала она, обрабатывая рану. — Вы что там делаете вообще, дети Чернобыля?
— Кино снимаем, — фыркнула Ника.
— Ну что, киношница, сотрясение у тебя. Лёгкое. Повезло.

Сутулый молча стоял у стены, теребя ремень. Турбо чуть в стороне, опершись плечом о дверь. Глаза у него были мрачные, будто он всё ещё там, в "Снежинке", а не здесь.

— Перевяжем сейчас, — сказала Люба. — Только сиди спокойно.

Она ловко обмотала бинт вокруг головы Ники, туго, но аккуратно.

— Всё, красотка, теперь ты у нас, как с войны.

•

Ника лежала на кушетке в медпункте при заводе . Сутулый держал её за руку, молча глядя в белый потолок. Он не отходил. Даже когда медсестра сказала, что ей нужны покой и тишина — остался.

Глаза девушки закрывались. Тело наливалось тяжестью, как будто кто-то положил сверху тёплое одеяло из усталости. В шуме медпункта гудение лампы, шаги Сутулого, приглушённый голос Турбо — всё сливалось в одну тихую мелодию, убаюкивало.

Турбо стоял у дверного проёма, руки в карманах, мельком смотрел внутрь кабинета. Бледная, губы синие, веки дрожат, лежит без сил, вымотанная этим днём. И всё равно упрямится: не стонала, не жаловалась, сидела ровно, будто ничего не было. Держалась стойко, чтоб не показать, насколько ей тяжело.

Он молчал, но внутри всё крутилось. С самого момента, как её привезли. Как вытащили из того кафе, он весь на нервах был. Думал, а вдруг с ней там сделают что-то, вдруг не успеют. А теперь стоит, вроде всё обошлось, а его всё равно трясёт.

«Да что за херня, — думал он. — С чего я вообще так парюсь? Это ж не моя девка. Не сестра. Никто. Приехала тут, мутит воду, творит такое, что все старшие уже не знают, что с ней делать».

Но парился, как будто это самый близкий человек. И это выводило. Потому что он не хотел. Не имел права. Сколько раз себе говорил — не лезь к ней. Не привязывайся. Она не из тех, на кого надо внимание обращать. Она тут никто.

Но когда видел, как она дергается, когда тётя Люба обрабатывает рану. И у него внутри будто ножом. Хотел подойти, сказать что-то: хоть "держись" или "потерпи", но язык будто прирос и ноги приклеили. С чего бы ее жалеть?

И от этого злился ещё больше. Потому что в голове каша. Потому что все эти чувства—хрень. Ненужная, тупая. Из-за такого пацаны потом себя губят. Сначала начинаешь волноваться, потом защищать, потом уже не соображаешь, где правильно, где нет. А ему нельзя так. Он должен быть холодным, чётким. Должен быть стержнем улицы. Без вот этих всех слабостей.  А она опять всё ломает.

Он смотрел на бинт, на эти волосы, прилипшие к вискам. Ему хотелось просто закрыть ее от всего мира, никуда больше не отпускать, сделать всё, чтобы она была спокойна и цела. Но вместо этого он сжал зубы и отвернулся. Надо не подпускать её. Чтобы не стало хуже. Просто не подпускать и это пройдет. Это лишь минутная слабость.

Сутулый вышел. Молчал. Прошёл мимо Турбо, и только на секунду задержался:

— Она спит. Не заходи.
— Да я... — начал Валера, но Сутулый уже не слушал.

Турбо сделал шаг к двери, потом ещё один. Даже не посмотрел в её сторону. Хотя внутри всё будто рвалось проверить, глянуть, просто убедиться, что с ней всё нормально. Что она тихо и мирно спит. Но не стал.

«Нельзя. Ни слова, ни взгляда лишнего. Мне плевать на неё. Так и надо».

Он вышел из медпункта, закурил сразу у дверей, дрожащими руками прикрыл огонёк ладонью.

«Хватит. Я не лезу. Она чужая».

Он затянулся, выдохнул дым, смотрел в темноту. И сам себе повторял — не нужна. Просто плевать. Хотя где-то внутри уже знал — не плевать. Ни капли. Но признать это, а тем более дать кому-то это увидеть значило одно: он предал себя, свои принципы, предал свои собственные слова. Впустил эту чёртову ростовскую девку не только в группировку, но и в свой разум. Ошибка.

•

Сырой подъезд встречает двух молодых людей. Айгуль идёт по лестнице, еле держится на ногах, глаза красные, волосы спутались, руки дрожат. Марат поддерживает её под локоть, сам всё ещё в крови: ссадина на губе, грязная куртка, на костяшках кожа содрана. Он не знает, что сказать, просто обнимает.

— Ты слышишь? Всё... всё, Айгуленька, — шепчет он, прижимая её к себе. — Я с тобой. Ты почти дома.

Она не отвечает. Останавливается на площадке как вкопанная, дышит коротко, будто не до конца верит, что всё уже позади. В ушах шум, на глазах пелена. Истерика в чистом виде, но слёз уже нет. А глаза жжёт.

Марат гладит её по спине, целует в висок, потом в лоб, потом в щёку.

— Я больше никогда тебя не оставлю, слышишь? Не брошу больше. Никогда. Слышишь?

Он говорит искренне, почти сбивчиво, будто хочет этими словами вернуть ей дыхание. Но она не реагирует: глаза стеклянные, смотрит куда-то мимо, будто оглушило вовсе.

Марат поворачивается к двери, звонит. Несколько секунд тишины, потом внутри слышны шаги, замок щёлкает, дверь распахивается.

На пороге мать Айгуль. Оглядывает картину с ног до головы: ее дочь с пустым взглядом, в ужасном виде, глаза на мокром месте, в куртке Марата, рядом парень с побитым лицом. Будто оба жертвы уличной драки.

— Ты что с ней сделал?! — срывается сразу, глядя то на Марата, то на дочку. — Господи, Айгуль! Что с тобой?!

Девочка молчит, губы дрожат, и мать тут же кидается к ней, хватает за плечи.

— Кто это сделал? Это ты, да?! — она бросает злой взгляд на Марата. — Из-за тебя всё это?! Из-за твоей швальни?!
— Я не... — начинает Марат, но не успевает.
— Вон отсюда! — кричит она. — Чтобы я тебя возле дома больше не видела!Уголовник чёртов! Чтоб ты провалился! Чтоб вы все там провалились!

Марат сжимает челюсть, не отвечает. Только глядит на Айгуль: она стоит за матерью, опустив голову, вся сжалась, даже не поднимает взгляд.

— Айгуль, — тихо говорит он. — Я приду завтра! Мы поговорим.

Мать толкает дверь, почти выбивает её из рук:

— Убирайся!

Он делает шаг назад. Потом ещё. Дверь хлопает, оставляя после себя гул в пустом подъезде. Марат стоит несколько секунд, будто не верит, что всё вот так. Потом выдыхает, сжимает кулаки больно, кровь проступает снова.

Он шепчет себе:

— Всё будет нормально.

Но голос глохнет. Он разворачивается и уходит вниз по лестнице, тяжело, будто ноги налиты свинцом.

•

Ника проснулась через пару часов. Голова гудела, в горле было сухо. Под ней жёсткая кушетка, рядом тиканье часов и тихий гул лампы.

— Очнулась, — раздалось сбоку.

Она поворачивает голову. В дверях стоит Сутулый, облокотившись на косяк, с той своей вечной ухмылкой, но в глазах легкий оттенок тревога.

— Как ты, живая? — спрашивает, подходя ближе.
— Да вроде, — хрипло отвечает она. — Только башка как будто кирпичом...
— Так и есть, — фыркает он. — Тебя, говорят, там шарахнули знатно.

Он садится на соседний стул, локтями на колени. Пахнет сигаретами и какой-то мазью, видимо, недавно кому-то помогал или сам перематывался.

— Ещё немного, и пришлось бы тебя на скорой везти.—добавляет он.

Ника чуть усмехается, хотя глаза всё ещё мутные.

— Значит, повезло.
— Повезло, — кивает Сутулый и, помолчав, добавляет: — Мы вообще думали, что вы с Айгуль там кассеты смотрите.
— А кто вообще сказал, где я? — спрашивает она, приподнимаясь на локте.

Сутулый отворачивается, словно подбирает слова.

— Не поверишь- ответил он, сложив руки перед собой.- Фитиль тревогу забил.
— Что? — Вероника моргает, не веря. — Фитиль?
— Ага. Мы сперва подумали, что гонит, что подстава какая-то, но пошли. И хорошо, что поверили.

Она прикрывает глаза. Внутри всё как-то переворачивается. Фитиль, тот самый, что когда-то держал её у себя, давил, требовал, чтоб она «с ним ходила». И теперь вдруг помогает.

— Вот чудило, — тихо говорит она.
— Ну, у него свои тараканы, — пожимает плечами Сутулый. — Может, совесть заела.

Повисает тишина. Ника машинально смотрит в сторону двери — Турбо там нет. И почему-то от этого в груди пусто.

«Ушёл. Ну и ладно», — думает она, резко отворачиваясь. — «Слава богу, хоть мозг выносить не будет.»

Сутулый достаёт из кармана конфету и кладёт ей в руку
.
— На, героине — приз. Только не подавись.

Она берет, смотрит на фантик — обычный «Дюшес».

— Спасибо, Илья.
— Да ладно, — улыбается он. — Главное не пропадай больше.

•

Утренний двор был пустой, только пара фигурантов сидела на лавке с пивом, да хлопцы во дворе курили, уткнувшись в магнитолу на капоте.

Ника шла мимо домов улицы Вишневского придерживая повязку на голове. Её немного шатало, но на лице спокойствие. Она прошла через подворотни, как будто возвращалась домой, не в логово бывшего врага. Спокойно. Словно это её район. Её место.

— Фитиль! — крикнула она, подойдя к двери, раскрашенной оранжевой ржавчиной. — Выйди на минуту, не боись, я мирно.

За дверью что-то грохнуло, послышались шаги, и вскоре появился он. В тренировке, с сигаретой в зубах, но уже без бравады в глазах. Увидел девушку и на мгновение опешил.

— Ты жива, — пробормотал, выпуская дым. — А мы уже думали, ты там... ну.
— Не дождётесь, — усмехнулась она. — Спасибо, кстати.

Он помолчал. Потом сделал шаг вперёд, затушил бычок об стену.

— За что?
— За то, что поднял кипиш. Иначе хрен бы кто узнал, где мы. Сейчас бы уже в больничке лежала, от Домбы...

Она не закончила. Он посмотрел на неё, будто только в этот момент понял, насколько всё могло быть серьёзно.

— Я же не мудак, — выдохнул и осёкся, вспоминая прошлое — Ну... не совсем. Ты ж мне реально понравилась, хотел, чтоб ты со мной ходила, а не с этими, что одну оставили и в качалке своей сидят.

Он засмеялся. Но нервно.

— И когда я понял, что ты в той херне оказалась — мне пиздец как страшно стало. Не за то, что кипиш очередной, а за то, что... ну... вдруг ты правда не выберешься.

Ника оперлась о ручку двери, вздохнула.

— Я думала, шо ты извращенец конченый. Ты не думай, я не забыла, как двое суток «на цепи» сидела.
— Да я, может, и тупанул. Только не хотел зла. А у меня башка, понимаешь, не для романтики. Как-то с другими девками долго возиться не приходилось, да и церемониться тоже. А ты всё спорила, зубы скалила, бегала. Я и взбесился.
— Тебя это не оправдывает, Фитиль, ни капли— отрешенно ответила девушка.
— Знаю, — перебил он, почти зло. — Я же не отмазываюсь. Просто... не знал, как с тобой быть. Всё по старинке, через понты, через страх. Вот и накосячил.

Они помолчали. В воздухе повис запах сигарет и бензина. Над двором загудела «Нива», пролетающая по лужам.

— Если что, — сказал он, — обращайся. Без драк, без базара. Просто... если помощь нужна будет—я рядом. Слово пацана.
— Приму к сведению, — кивнула она. — И ты тоже... не совсем мудак.

Он улыбнулся. Честно. Слегка по-детски. Что даже шрам через бровь перестал бросаться в глаза.

— Может, зайдешь как-то, чай попьём. Без кипиша.
— Посмотрим.

Она развернулась и пошла в сторону рассветного утра. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. А в груди у него дрогнуло что-то забытое. Что-то, что не связано с «понятиями», с кулаками или рваными цепями.

А на дворе валил снег, декабрь заканчивался, как и 1988 год.