Скоро конец света

Конец света

– Эй! – кто-то горячо дыхнул мне в ухо. – Эй, есть еще печенье?

Я открыл глаза. Надо мной нависала лохматая голова Валенка. В темноте ничего не видно, кроме очертаний и пары блестящих глаз.

Я отпихнул его и полез под кровать – там, в пакете, я держал запас сладостей, которые привез из Америки. С соседями по комнате приходилось делиться, чтобы они не сдали старшакам, что я втихую поедаю конфеты и печенье.

Валенок больше всего любил «Орео» – печенья с кремовой прослойкой, такие у нас нигде не продавались, даже в самом большом супермаркете торгового центра «Европа». Кабан говорил, что видел такие в Москве, но в Стеклозаводске ничего подобного не было.

От шуршания упаковок Кабан и Печень тоже проснулись, начали просить «Сникерсы», карамельный попкорн и леденцы на палочке. Пришлось раздавать. Я смотрел на непроглядную темень за окном и думал: который час? Воспиталки убьют, если поймают со сладостями посреди ночи.

Мы расселись по своим кроватям и начали хрустеть кто чем, роняя крошки прямо на простыни и подушки. Когда за дверью послышались чьи-то шаги, мы почти одновременно сунули сладости под подушку и прижались к постелям. Но шаги прошаркали мимо.

Да, шаркала определенно воспиталка – у нее одна нога короче другой, и иначе ходить она просто не могла. Но был с ней кто-то еще, кто-то быстрый и легкий. В баторе никто так не ходит, даже другие дети. Здесь у всех тяжелые шаги.

Валенок выбрался из-под одеяла и на цыпочках прошел к двери. Приоткрыл ее так, что прямо на мое лицо упала тонкая полоска света. Валенок высунул нос и молча стоял какое-то время.

– Кто там? – не выдержал Кабан.

– Девка какая-то, – прошептал Валенок.

– Девка? Кто? – Я резко сел, подумав об Анне.

– Баторская, – ответил Валенок. – Ну, в смысле, у нее чемодан. Новенькая, наверное.

Я сразу потух. После Америки не привык видеть Анну и Бруно всего раз или два в неделю и сильно по ним тосковал.

– У нее на футболке американский флаг, – сказал Валенок. – Может, она из Америки?

– Да ну, ты гонишь, – фыркнул я.

– Сам посмотри.

Я поднялся и встал рядом с Валенком, тоже стараясь заглянуть в щель.

Девочка была, как мне показалось, немного старше нас. Американский флаг на ее футболке вздымался в области груди. Даже издалека я понял, что она выше меня головы на две, а Валенка – на все четыре. Очень высокая. Длинные-длинные ноги. Кожа смуглая. Воспиталка что-то говорит ей лениво, а та улыбается время от времени – вымученно и будто из вежливости, но каждый раз на одной щеке, на правой, появляется ямочка. На левой ямочки нет, но все равно очаровательно.

Она посмотрела в нашу сторону, и я быстро захлопнул дверь.

– Ты че? – не понял Валенок.

– Нечего пялиться, – буркнул я и вернулся в кровать.

Утром, за завтраком, я разглядел девчонку получше. Услышал случайно, что ее зовут Вика. Она выглядела непривычно для баторских детей: белые зубы, проколотые уши, прическа. Не просто длинные волосы, а длинные волосы, выстриженные лесенкой. Другие девочки сразу начали просить подстричь их «под нее» – в тот день к нам снова приезжали парикмахеры-волонтеры. А я ускользнул из-под стригущей машинки: не хотел, чтобы Вика увидела меня лопоухим с головой-репкой.

После обеда пришли Бруно и Анна, принесли блины с вареной сгущенкой. Я съел один, пока с ними гулял, а остальные убрал в рюкзак.

– Не понравились? – спросила Анна, убирая мне волосы со лба.

– Понравились. Просто не голодный.

– Это моя мама пекла, – объяснила Анна. – Думаю, познакомить вас на Новый год. Ты же согласишься отмечать с нами Новый год?

– А можно? – удивился я.

– Нужно. – Бруно приобнял меня за плечо. – Жаль, что ты не остаться в Америке до Рождества, это просто что-то.
– Думаю, в следующем году мы уже точно попадем на Рождество, – ответила Анна. Больше для меня, а не для Бруно.

Когда я возвращался в спальню, в коридорах было пусто – дело шло к полднику, и ребята кучковались возле столовой. Я пробрался в девчачью спальню (она находилась в другом конце коридора) и положил блины в Викину тумбочку. То, что тумбочка принадлежала именно ей, я определил по розовому лифчику. Больше ни у кого из девчонок нет груди.

Я представлял, что Вика обнаружит мой подарок, и будет весь день гадать, кто же мог это сделать, и поймет, что, наверное, я, ведь только ко мне приезжают американцы со сладостями. Покоренная моей щедростью, она влюбится в меня окончательно и бесповоротно, мы будем встречаться, а потом я увезу ее с собой в США, и мы там поженимся.

До позднего вечера я ничем не занимался, а только лежал на кровати и воображал свою будущую семейную жизнь. Представлял, как встаю утром, а там Вика готовит мне завтрак, а на столе на кухне в кобуре лежит пистолет – это мой пистолет, ведь я тайный агент под прикрытием. Она спросит меня: «Будешь яичницу с беконом, дорогой?» – а я скажу: «Нет, дорогая, у меня важное задание», возьму пистолет со стола и, коротко чмокнув ее на прощание, уйду, а наши дети – обязательно мальчик и девочка – будут с восторгом смотреть мне вслед, а она скажет им: «Ваш папа такой молодец!»

Да, так все и будет.

Я отвлекся, когда услышал в коридоре голос Тани – очкастой зубрилы, которая обычно вела себя тише воды. Своим звонким голосом она кому-то рассказывала, что нашла у себя в тумбочке блины!

Мне захотелось встать, отобрать их у нее и сказать, что это было не для нее. Но тогда я бы в глазах Вики выглядел полным дураком. Почему девчонки такие странные? Груди у них нет, а лифчики есть. Зачем?

Из спальни, приоткрыв дверь, я молча наблюдал, как девчонки, поделив между собой блины, с удовольствием их уплетали. И Вика тоже ела. Только понятия не имела, что это были мои блины для нее! Она даже сказала Тане:

– Может, в тебя кто-то влюбился?

Еще чего! Да кто в нее вообще влюбится? У Тани любимый школьный предмет – биология, о чем с таким человеком вообще можно разговаривать?

Теперь придется придумывать новый план покорения Викиного сердца.

* * *

С Викой я впервые заговорил на катке.

Его залили первого декабря во дворе батора, выдали всем коньки – видно, что бэушные, но все равно хорошие, – мне достались сине-красные на липучках и с Человеком-Пауком сбоку. Я сначала немного застеснялся, потому что выглядят по-детски и на таких стыдно подкатывать (во всех смыслах) к девчонке, но потом увидел, что у Вики коньки с какой-то принцессой, и расслабился.

Она хорошо каталась и кружилась в середине, то задом наперед ездила, то даже пробовала на одной ноге. А я мялся у бортика, потому что боялся, что упаду, если отъеду, а упасть при ней – это все, катастрофа, считай, она больше никогда на меня не посмотрит.

Я, наверное, полчаса так провел, не сводя с нее глаз, и поэтому сразу же заметил, что у нее развязался шнурок. Еще подумал: почему у девчонок коньки на шнурках, а у пацанов на липучках? Может, считается, что мы их завязывать не умеем?

Вика развязавшийся шнурок не заметила, а потому рисковала наехать на него лезвием конька и расквасить нос. Нельзя было этого допустить, так что я быстро смекнул, что это мой шанс.

Сразу же столкнулся с самым сложным: надо было как-то к ней обратиться. Я не мог окликнуть ее «Вика!», просто не мог и все. Это бы означало, что я знаю, как ее зовут, а если знаю, значит, спросил кого-то или прислушивался, будто для меня это имеет значение. Даже если случайно услышал, то запомнил, а раз запомнил, значит, получается, тоже не все равно, верно? Она наверняка понятия не имеет, как меня зовут. Я, значит, буду в более зыбком положении, я отдам ей власть надо мной, если она поймет, что я знаю ее имя.

Получается, надо как-то по-другому? «Девочка»? Слишком по-детски, несерьезно. «Девушка» – тоже не то, она же не старуха. Старшаки обычно говорят девчонкам: «Слышь» или «Эй», называют «девками» и «телками», но подъехать к Вике и сказать ей: «Эй, слышь, телка, у тебя шнурок развязался» – язык не повернется. Она же… Она же вся такая воздушная, возвышенная, как из рыцарских романов. Хотя я не читал рыцарские романы, но я слышал, что у рыцарей именно такие дамы, и представлял себя благородным юношей в доспехах.

Но если я рыцарь, значит, я должен ничего не бояться, да? А у меня коленки подгибаются при мысли, что я сейчас отъеду от бортика и заговорю с ней.

Шлеп! Глухой стук вырвал меня из фантазий, и я устремил взгляд на середину катка. Вика упала, но, к счастью, ничего не расквасила – выставила перед собой ладони. У меня быстро забилось сердце, и, прежде чем что-то сообразить, я обнаружил себя возле нее беспомощно протягивающим руку. Как я здесь так быстро оказался? И какого черта мне надо?

Вика ничуть не смущалась своего падения и звонко смеялась.

– Ой, спасибо! – Она сжала мою руку, и мне стало жарко.

Она поднялась, и я увидел перед собой (ладно, не прям перед собой, немного повыше) ее встревоженные карие глаза. Она что-то спросила, да? Я не услышал.

– Тебе холодно? – сказала она. – У тебя даже губы посинели!

Только тогда я вдруг обнаружил, что мне и правда холодно. Все время на катке я был без варежек (потому что они для детей) и не надел шарф (потому что он тоже для детей), я действительно стучал зубами от холода, только ничего не замечал. Я вообще ничего, кроме нее, не видел. Похоже, рядом с ней я слепну.

– Надень мои. – Вика вдруг принялась снимать с рук свои варежки – белые, с пушистыми снежинками.

– А как же ты?

– Это мои из дома, а здесь мне еще одни выдали. – И она действительно достала из карманов пуховика еще одну пару, только менее симпатичную – обычные серые варежки.

А потом Вика сделала совсем неожиданное: она застегнула мою куртку до самого верха (прищемив мне подбородок), надела на меня капюшон и затянула веревочки, чтобы ветер не задувал. Выполнив эти странные действия, она почему-то еще провела руками по моей голове и рукам, словно проверяя, достаточно ли я утеплен. Никто раньше мне такого не делал. Наверное, могла бы сделать Анна, но в Солт-Лейк-Сити было слишком тепло для зимней одежды.
– Так лучше, – сказала она, улыбнувшись.

– Да. – Я только растерянно мигал.

– Хочешь еще покататься?

– Ну… Я, если честно, плохо катаюсь.

– А ты держись за меня. – Она схватила меня за руку, так просто, словно это нормально, когда мальчик и девочка вот так держатся за руки, и потянула за собой. – Тогда не упадешь!

«Или мы упадем вместе», – мысленно добавил я, но мне было все равно. Она держала меня за руку! Еще несколько минут назад я боялся к ней подойти, а теперь ее ладонь в моей ладони. Неужели мы правда поженимся?

Со мной Вика каталась медленней, так что я не падал и держался очень даже ничего. Чтобы не концентрироваться на ногах и не думать о каждом следующем движении, я решил завести с ней разговор.

– Почему ты сюда попала?

– Моя мама умерла.

– От чего?

– От рака.

– А папа?

– Его не было никогда, прочерк стоит.

– А больше у тебя никого не было?

– Нет, никого.

Я спохватился, что, наверное, задеваю ее своими вопросами – сам-то я привык, когда у тебя никого нет, и для меня это ничего такого. На всякий случай я сказал:

– Извини. Мне жаль.

– Все нормально. Так бывает.

Мы помолчали немного.

– Меня, кстати, Вика зовут.

Я чуть не ляпнул: «Я знаю». Вовремя вспомнил, что нельзя себя выдавать.

– Я Оливер.

– По-настоящему?

– Да, я так решил. Значит, по-настоящему.

Вика кивнула:

– Это точно. В начальной школе меня два года все звали Жанной, представляешь? Потому что я так решила. В честь Жанны д’Арк!

– А потом?

– Потом мне надоело, и я сказала, что больше не Жанна. Но пока я была Жанной, это тоже было по-настоящему, понимаешь?

– Понимаю. – Это была правда, я прекрасно ее понимал. – А я в честь Оливера Твиста.

– Да, я так и подумала.

– Ты читала Оливера Твиста?! – удивился я.

Наша баторская библиотека не то чтобы могла похвастаться посетителями, я редко встречал ребят, которые хоть что-то читали.

– Я видела фильм. Мы ходили на него с мамой в кинотеатр. Я была маленькой. Кажется, я еще даже не была Жанной. – Она засмеялась на последних словах, но потом снова резко стала серьезной. – Зато я читала «Без семьи» Гектора Мало. А теперь… Вот.

Наверное, она хотела сказать: «А теперь я тоже без семьи», но я почувствовал, что если она договорит эту фразу, то заплачет. Мне не хотелось, чтобы она плакала. Тогда я должен был бы ее успокаивать, а я не знаю как: я боюсь трогать девчонок, вдруг это вообще запрещено?

Чтобы подбодрить ее, я сказал:

– Ты не такая, как все здесь. Это сразу видно. Так что тебя заберут домой.

– А какая я?

– Ты… Домашняя. И все поймут, что тебя нужно забрать, как только увидят.

– Я хочу домой, – негромко сказала она.

– И я.

У меня защемило в груди от понимания, что на самом деле все мои фантазии – ничто. Наши дома в разных странах.

* * *

Приходили Анна и Бруно, мы гуляли вокруг детской площадки, и они спросили, есть ли у меня фейсбук. Я спросил, что это – фейсбук[2]?

– Такая социальная сеть, – пояснила Анна.

Я все равно не понял. «Социальная сеть» звучало ничуть не понятней, чем «фейсбук*».

– Калеб спрашивает. Он бы хотел с тобой переписываться, пока ты не приедешь, – пояснила Анна.

– Это на сенсорном телефоне?

– Ага.

– У меня же забрали.

– А, точно… – Они с Бруно устало переглянулись.

Бруно в тот день был похож на нахохлившегося воробья – вжал голову в дутый воротник пухлой светло-серой куртки и переминался с ноги на ногу. Руки у него были запрятаны глубоко в рукава, а меховая шапка съезжала на глаза. Это его первая зима в России.

– А компьютер у вас есть? – стуча зубами, спросил он.

– В компьютерном классе стоят несколько, но там черт-те что, за них все дерутся, потому что очередь не соблюдается.

Они снова покивали, а потом тему сменили: спросили, что за девочка со мной была, когда они пришли. Это мы с Викой лепили снеговика и болтали. Когда Анна с Бруно подошли, она вежливо сказала: «Не буду мешать» (ну ничего себе манеры) – и отошла куда-то.

Я ответил:

– Просто девочка.

Конечно же, она была не «просто девочка». Но я не мог даже самому себе признаться, что влюблен в нее по уши, потому что тогда бы пришлось думать, что мы больше не увидимся после моего отъезда в Америку. А к чему эти мысли? Только зря расстраиваться. И болтать об этом – лишняя трата времени, так что я ничего Анне и Бруно не рассказал. Они и не стали лезть, у них тоже хорошие манеры.

После обеда меня подозвала к себе воспиталка и сказала, что Анна и Бруно оставили у нее в кабинете хороший телефон, чтобы я мог им пользоваться, когда захочу. Мне стало неловко: это уже второй мобильник, который они пытались мне подарить.

С трудом подключившись к баторскому вайфаю, я зарегистрировался на фейсбуке (под именем Оливера Твиста) и решил написать Калебу. Ввел его имя в поисковой строке и понял, что мне не хватает данных. Калебов на фейсбуке[3] было просто море – так просто не найдешь (хотя я добросовестно пролистал две страницы, вглядываясь в лицо каждому, кто выглядел лет на двенадцать).

С кнопочного телефона я позвонил Анне и спросил, как мне найти Калеба на фейсбуке.

– Ты зарегистрировался? – обрадовалась она. – Кинь мне ссылку!

– Чего?

– Можешь скинуть ссылку на свой профиль мне в вотсап.

По тяжелой тишине в телефонной трубке она, видимо, догадалась, что я ничего не понял. Слова вроде бы знакомые, но в осмысленное предложение никак не складываются.

– Ладно, потом вместе разберемся, – наконец произнесла она извиняющимся тоном.

Я расстроился, что придется ждать Анну с Бруно до следующей недели и не получится написать Калебу, но, когда я рассказал об этом Вике, она просияла:

– Я могу тебе помочь!

Мы засели под лестницей (там шансы, что нас кто-то заметит с телефоном и отнимет его, были значительно ниже), и она, как следователь, строго спросила:

– Так, скажи все, что ты о нем знаешь?

– Ну, он живет с геями…

– Да нет, я про фамилию, дату рожд… Стой, серьезно?

– Ага.

– Прикольно! – Она как будто обрадовалась. – Так, ладно, ты знаешь фамилию?

Я нахмурился, стараясь вспомнить надпись на бейсбольной форме.

– Что-то типа Валасе или Валаке…

Вика тоже нахмурилась и вытащила из кармана ручку.
– Напиши.

Я думал, она предложит какой-нибудь клочок бумаги, но она вместо этого вытянула передо мной руку запястьем вверх. Я аккуратно приподнял ее за кисть (от прикосновения закололо в кончиках пальцев) и, стараясь не дышать, вывел на запястье: Wallace.

Вика тут же напечатала это в поисковой строке. Я удивился, что она пишет на английском – мне не хватило ума поменять язык на клавиатуре.

– А как пишется Калеб? – вдруг спросила она.

– В смысле?

– Через «си» или через «кей»?

– Я, когда не знаю, какую букву писать, пишу так, чтобы училка не поняла…

– Да, но это же печатный текст! – напомнила мне Вика. – Давай погуглим.

– Что сделаем?

Она не ответила. Что-то начала быстро набирать в телефоне. И через секунду посмотрела на меня с таким измученным видом, будто кто-то умер.

– Что? – не понял я.

– Это имя можно написать и так, и так.

– Какой-то дурацкий язык.

Глупо, если имя можно написать двумя способами: Оливер или Олевер – как будто без разницы! В русском языке такое называется безграмотностью, это даже первокласснику понятно, а у американцев – нормальное явление.

Мы решили сначала попробовать через «кей». Город – Солт-Лейк-Сити. Вика, выбирая его в выпадающем списке, сказала:

– Чересчур длинное название.

Я фыркнул:

– Стеклозаводск зато короткое!

Дату рождения я не знал, так что, смирившись с небольшим количеством информации, Вика нажала на кнопку «Поиск». Осталось всего десять человек, семь из которых выглядели как минимум лет на сорок, у двоих не было фотографий, а оставшийся оказался тем самым Калебом, который и был нужен!

– Сработало! – выдохнул я с таким восторгом, словно Вика показала мне сложный фокус. Хотя, наверное, так оно и было.

Она, довольная собой, кивнула:

– Да! Хотя я не пользуюсь фейсбуком[4], он непонятный какой-то. Мне больше нравится инстаграм[5], но там нельзя общаться.

– А что там тогда делать, если не общаться?

– Просто выкладываешь фотки.

– Фотки чего?

– Себя.

– Себя? – удивился я. – А зачем?

– Да просто, прикольно. Разве нет?

– А кому они нужны-то, эти фотки?

– Тебе. Представь, ты выложишь фотку, а я напишу: «Какой красавчик!». Разве не приятно?

Она засмеялась, а я покраснел. Конечно, ради такого я бы завел инстаграм** и каждый день себя фотографировал. Интересно, она просто шутит надо мной или в самом деле считает красавчиком?

Хоть бы в самом деле!

Я написал Калебу:

«hi kaleb»

Вика сказала: «Напиши еще “хау а ю”!» – но это странно, и я не стал. В Америке на такое всерьез никто не отвечает – зачем писать ничего не значащие слова?

Мы оставили телефон у воспиталки и пошли на каток. Я все думал: может, спросить у Вики, считает ли она меня красивым? Но что-то страшно было.

* * *

Вика научила меня пользоваться гугл-переводчиком – это, наверное, лучшее изобретение человечества. В него можно написать слова на своем языке, а он тут же тебе покажет, как это будет на любом (вообще любом!) иностранном, так что в переписке сойдешь за ученого-лингвиста.

Недопонимания, правда, все равно случались. Например, я писал в переводчик: «Начал общаться в баторе с одной девчонкой», а он меня поправлял: «Возможно, вы имели в виду Питер». Но я не имел в виду Питер, поэтому написал полностью – «инкубатор», раз уж переводчик не понимает сокращений. На что Калеб ответил: «У вас там что, есть курицы?» По-моему, он совсем поехавший. Называть девчонок шлюхами и курицами не очень-то вежливо. Так что я ответил ему: «Сам ты петух» (переводчик перевел «петух» как «cock»). Калеб обиделся, а Анна потом объяснила мне, что в инкубаторах выдерживают яйца кур и поэтому он спросил про куриц, а не потому, что Вика – курица. Мне стало неловко, я ведь даже не знал об этом. Просто повторял за всеми, мол, батор-инкубатор, но даже не догадывался, что это на самом деле означает. Ну и еще она сказала мне, что cock – это не то чтобы петух. Я не понимаю, что это за подляны со стороны техники, я ведь имел в виду именно петуха, когда так отвечал. Короче, пришлось извиняться.

Калеб писал, что с тех пор, как я уехал, ничего интересного не произошло. На прошлой неделе был День благодарения, он запускал салюты, и ему чуть не оторвало руку, а в остальном pretty boring, как он сказал.

Я в общих чертах поведал ему о Вике. Он сразу спросил, влюбился ли я в нее, а я ответил: «No!!!» – и для убедительности добавил сердитых смайликов. Я вспомнил, что Калеб говорил про девушек в Америке, и мне не хотелось, чтобы он начал отзываться о ней похожим образом или сально шутить.

В общем, жизнь в баторе налаживалась: Цапа и Баха меня больше не задевали, у них были какие-то свои разборки с другими старшаками, но к средним теперь не лезли. А другие ребята стали лучше ко мне относиться, когда поняли, что мне дарят много сладостей и я не против делиться. Говорят, что дружбу не купишь, но всеобщее расположение вполне можно купить. Особенно когда речь идет о детях, «Киндер-сюрпризах» и печеньках «Орео».

А Вика со мной дружила просто так. Мы теперь вместе сидели в столовой, вместе копались в моем телефоне и вместе смотрели телик в игровой по вечерам. Обычно смотрели фильмы, музыкальные клипы или новости. Новости нравилось смотреть мне – я с жадностью поглощал любую информацию об Америке, которая могла там прозвучать, даже ту, в которой совсем ничего не понимал.

«Обама настаивает на отмене льгот для миллионеров…»

«Сенат США не позволил поднимать потолок госдолга…»

«Америка восстанавливается после урагана “Сэнди”…»

А вечером шестого декабря, когда мы с Викой сидели в игровой одни и жевали «Сникерс» (один, разделенный на двоих), женщина-ведущая с вытянутым лицом и неприятным давящим голосом сообщила: «Конгресс США одобрил так называемый “акт Магнитского”, предусматривающий введение визовых санкций против россиян».

Для нас это не значило ничего. Вика хихикнула:

– У нее размазалась тушь.

– Где?

– Вот, приглядись. – Она тыкнула в экран телевизора, аккурат в угол глаза ведущей, и тот зарябил под ее пальцем.

Заметив, я тоже посмеялся.

«А теперь к другим новостям, – сообщила женщина. – Мужчина из Подмосковья решил переждать конец света в бункере…»

– Ты веришь в конец света? – спросил я Вику.

– Не-е-е-ет! – прыснула она. – Это все сказки! Хотя обидно бы было. Мы ведь только познакомились.

– По-моему, когда рядом кто-то есть, умирать не страшно, – негромко произнес я.

Сказал и испугался собственных слов. Что это на меня нашло? По сути, я сказал ей: «Рядом с тобой мне не страшно умереть», а это звучит даже хуже, чем «Я тебя люблю»! Это слишком откровенно, как раскинуть руки перед летящими пулями. Любовь делает человека беззащитным: ты достаешь из груди сердце и даешь его в руки другому, говоришь: «Вот, оно – твое, делай с ним что хочешь», – и не знаешь, что будет в следующую секунду: он погладит его или кинет об землю?
Вика гладит.

Она прошептала:

– Ты прав, – и положила свою руку на мою.

* * *

«Что будет, когда меня заберут?»

С этим вопросом я просыпался теперь каждое утро. Раньше сердце замирало от радости при мыслях об Америке, теперь – от тревоги. Радость, конечно, тоже была, но очень неуверенная: как будто она сама не понимала, имеет ли право на существование. Всякий раз, ощущая в душе этот игривый толчок предвкушения, я чувствовал себя предателем.

У меня до Вики никогда не было друзей, раньше я болтался сам по себе, как одинокая лодка в открытом море, а теперь этой дружбой меня прибило к берегу: все, так сказать, больше никакой легкомысленной глупости. Теперь будешь отвечать за другого человека, теперь тебе будет плохо, когда ему плохо, теперь вы все делите на двоих. Еще и мое сердце – оно ведь теперь у нее. Как я поеду без сердца?

Я спрашивал у Вики: что будет потом?

А она, широко улыбаясь, шутливо хлопала меня по плечу и говорила:

– У тебя будет крутая жизнь, вот что!

– А как же ты?

– А что я?

– Останешься здесь.

– Пф-ф, – фыркала она, отмахиваясь. – Я не пропаду!

Я видел: она не врет, не храбрится и не напускает на себя излишнюю самоуверенность. Она говорит правду, она точно знает, что не пропадет, и от этого мне становилось спокойней.

Вот только наше расставание было не единственным поводом для тягостных раздумий. Мне было стыдно перед ней за свое благополучие, за то, что меня забирают, а ее – нет. А я ведь даже ничем не заслужил такого везения.

Чем больше я уверял себя, что не виноват, тем больше чувствовал, как мне делается не по себе среди остальных ребят и как трудно быть рядом с Викой, понимая, что это не навсегда. Я, конечно, не совсем был ребенок. Я знал, что много чего в жизни не навсегда, как и сама жизнь. Но когда точно знаешь дату конца света, все становится сложнее.

– Знаешь что, – шептала мне Вика на ухо, когда мы сидели рядом в столовой. – Дай свою руку.

– Зачем?

– Дай! – требовательно сказала она.

Я протянул ей руку – ладонью вверх – под столом. Она повязала вокруг моего запястья фенечку из красных ниток.

– Это что? – шепотом спросил я.

– Это браслеты дружбы, – серьезно ответила Вика.

– Оу. – Я несколько стыдливо спрятал руку в карман. Подумал: «Как у девчонок».

Но после тут же вытащил и опустил руку на стол. Вспомнил, что в дружбе все делится на двоих, даже дурацкие причуды типа «браслетов дружбы».

– Представь, – говорила мне Вика, – ты уедешь в Америку и заберешь браслет с собой. И он всегда будет при тебе. Через много лет, может, лет через сорок, найдешь его и вспомнишь меня. Расскажешь жене, что это тебе сплела подруга, когда вам было двенадцать.

Я внимательно слушал, а сам думал: «Какая еще жена? Верни мне сердце».

Но Вика не возвращала.

Приезжали Анна и Бруно. Мы сидели в комнате для посетителей, и я ковырял носком дырку в линолеуме. Надеялся, что не спросят про браслет.

Анна сказала:

– Это та девочка подарила.

Даже не спросила, а именно сказала.

Я кивнул.

– Кто она?

– Подруга.

– Подруга или подружка? – Бруно странно подмигнул, а Анна пихнула его в бок.

Я не понял разницы и пожал плечами.

– Грустишь, что придется расставаться? – догадалась Анна.

Я опять кивнул.

– Не переживай, вы еще полгода точно будете вместе.

– А потом?

– А про потом не думай. Полгода – это, знаешь, какой срок в вашем возрасте? За это время можно тридцать три раза новых друзей найти.

Я за двенадцать лет не нашел здесь ни одного друга, как они не понимают? Им кажется, что это все шутки.

Вот и Бруно сказал:

– Первая любовь – это не долго.

– А какая – долго? – сердито спросил я.

– Ну. – Он замялся. – Потом, дальше…

– А Анна – это какая по счету любовь?

Анна перебила нашу небольшую перепалку тяжелым вздохом:

– Всё, прекратите.

Я сказал, что хочу побыть один, и впервые оборвал наше свидание раньше, чем закончатся часы приема.

Показательно протопав мимо них, я свернул на лестницу и поднялся в спальню. Наверное, это был мой первый типично американский уход в «свою комнату», а родители тоже типично по-американски молча позволили мне это сделать.

* * *

Калеб написал, что через две недели в Америке Рождество. Еще он сказал, что нашел себе подружку (а не подругу, как я) и планирует позвать ее в гости на праздники, только перед этим украсит дом ветками омелы на каждом шагу, чтобы, где бы они ни оказались вдвоем, им приходилось каждый раз целоваться. Во время поцелуя он рассчитывает потрогать ее за грудь. Я подумал: он не влюблен.

Странно, но, когда я читал сообщения от Калеба, мне казалось, что он пишет из другого мира. Из несуществующего мира, понимаете? Как если бы Гарри Поттер писал мне в фейсбук[6] прямо из Хогвартса, рассказывая, как снова выиграл в квиддич. Мне очень нравилось узнавать, что происходит у Калеба, и, хотя я сам видел, что Америка существует, мне трудно было поверить, что где-то прямо сейчас, прямо в этот момент, когда я давлюсь комочками манной каши в окружении точно таких же баторских детей, есть другой мир, в котором счастливые ребята со счастливыми родителями на идеально чистых улицах украшают дома гирляндами. Я бодрился: «Скоро и я так буду».

Но, говоря откровенно, баторские коридоры с едким запахом хлорки и грязно-серый снег за окном были больше похожи на реальную жизнь, чем мои две недели в Америке. Чем больше проходило времени с моего возвращения, тем сильнее я убеждался в том, что осенние каникулы мне приснились. Иногда я думал: может, осень и не заканчивалась? Может, я все еще где-то в начале октября и все, что происходило в моей жизни в последние месяцы, я себе придумал?

Каждый день я смотрел на календарь в столовой, где красный квадрат отмечал число – 11 декабря, – чтобы убедиться, что декабрь действительно наступил.

Мы с Викой продолжали носить браслеты дружбы, и, честно говоря, я думал, что меня из-за них побьют. Не потому, что девчачьи, а потому, что старшаки хотели Вику… как это сказать… Приспособить под себя.
Дело в том, что это не лучшая идея – быть красивой девочкой в детском доме. Как по мне, если уж повезло родиться красивой, то лучше это как-то замаскировать: ну там, не мыться пару недель, не расчесывать волосы и, уж конечно, не использовать блеск для губ (а Вика использовала!). Всех, кого старшаки считывали как красоток, они тут же, как они сами говорили, «распечатывали». И если девчонка не хотела даваться добровольно, то могли и изнасиловать. За это им ничего не бывало, потому что у них с администрацией взаимовыгодные отношения: старшаки помогают им строить всех остальных, доносят и могут заставить младших сделать что угодно, а администрация в ответ закрывает на все глаза.

Но Вику все еще никто не тронул, и я думаю, что это из-за Цапы. Однажды мы проходили мимо его шайки, и, когда Баха противно хохотнул, сказав что-то про Викину грудь, Цапа заткнул его одним жестом – вальяжно поднял руку и цыкнул:

– Заткнись.

Баха заткнулся.

В Цапе что-то изменилось после его разговора с Бруно, и, скорее всего, он не позволял обижать Вику из-за уважения к нему, а значит, и ко мне тоже. Я боялся, что, когда меня заберут, эта аура неприкосновенности вокруг нее исчезнет. И это плохо. Не только потому, что Вика будет страдать, но еще и потому, что никто не захочет ее забрать домой. Приемным родителям про девчонок рассказывают, что они «распутные», «продают себя за шоколадку» и воруют. Но на самом деле они все хорошие, просто красивые – это их несчастье. А то, что воруют… В баторе все воруют. Иногда хочется что-то пойти и взять, не с разрешения, не по расписанию и не в качестве подарка от волонтеров, а просто потому, что тебе это нужно сейчас, просто потому, что у человека должно быть право пойти и взять то, что ему хочется.

Но Вика еще даже воровать не научилась. Я не знал, как защитить ее от баторских порядков, я был в этой иерархии никто, всего лишь заяц, до которого сегодня снизошел Цапа, завтра передумает и даст пинка, а Вику присвоит. Я никогда еще так остро не ощущал собственную незначительность.

Поговорить об этом было не с кем. Я пытался с Калебом. Писал ему:

«Я переживаю, что, когда уеду, Вика останется здесь одна».

Только, конечно, забивал это через гугл-переводчик.

Калеб отвечал:

«Найдешь себе другую девчонку».

Я писал:

«Дело не в этом, я переживаю, что Вику обидят».

«Обидится? На что она обидится?»

Короче, говорить с помощью бездушной машины о чувствах – плохая идея. Женщина-робот из гугла с противным механическим голосом все неправильно переводила, а Калеб не так меня понимал.

Посреди беседы Калеб скинул мне картинку – какой-то прикол про кота. Я его не понял, потому что надписи были на английском.

«hahaha» – отправил Калеб в следующем сообщении.

Я вздохнул. Может, мы не понимаем друг друга не из-за гугл-переводчика?

* * *

В пятницу Бруно и Анна взяли нас с Викой в гости на все выходные. Раньше они меня не звали к себе, потому что жили вместе с родителями Анны в двухкомнатной квартире, где и так не хватало места, но теперь решили снять свое жилье и пожить отдельно, потому что «дело, как видно, затягивается» – так размыто сообщила Анна.

– Что-то случилось? – с тревогой спрашивал я.

– Да нет, просто это решение не одного месяца, и мы все немного устали друг от друга, – отвечала Анна. Мне передавалось спокойствие ее голоса.

Теперь до лета они будут жить в трехкомнатной квартире на окраине Стеклозаводска – поближе к батору.

Анна сказала, что ей нравится, что у меня появились друзья. И еще:

– То, что ты уезжаешь, не значит, что ни с кем не нужно общаться.

Она рассказала, что раньше люди, ну, например, во время войны, тоже разъезжались кто куда и затеряться было легко, но все равно писали друг другу бумажные письма и старались поддерживать связь, а сейчас это вообще проще простого: законнектились в соцсетях, и общайтесь сколько влезет. Это она так сказала – «законнектились».

Викин телефон из прошлой, «домашней» жизни тоже хранился у воспиталок. Я надеялся – это действительно рабочий план.

В новой квартире на стене висел плоский телик с приставкой – разрешили выбрать любой из сотни каналов. На баторском телевизоре их было в два раза меньше: всего один канал с мультиками. Зарубежные сериалы я смотрел крайне редко, а передачу с Джейми Оливером (первое, что нам с Викой попалось) – никогда. Мы начали смотреть, как готовить жареного тунца в кунжуте, но на словах «японская паста мисо» переключили на другой канал, где показывали мультфильм про мальчика-призрака. Он не умер, он обычный мальчик, который получил суперспособность.

– Что бы ты сделал, если бы мог превращаться в призрака? – спросила меня Вика, когда мы начали смотреть уже третью серию подряд.

– Я бы сделался прозрачным и смылся из батора.

– И куда бы ты смылся?

– Не знаю. Не все ли равно? Просто на свободу.

– Но это не свобода, – нахмурилась Вика. – Ты бы умер один от голода и холода.

– С чего бы? – возмутился я. – Я же призрак!

– Нет, ты призрак-человек, тебе все равно нужно есть. Что бы ты ел?

– Я бы становился прозрачным и брал еду в магазинах.

– Но это же воровство, – грустно заметила Вика.

Я буркнул что-то вроде: ну и что? Получилось совсем невнятно. Ее странные вопросы застали меня врасплох, хотелось сказать, что мне вообще не нужно об этом думать, меня скоро заберут в Америку, и все будет зашибись, пусть лучше сама думает, куда бы делась, будь она призраком!

Но ссориться не хотелось.

Вика негромко заметила:

– Если ты вор, то все время боишься быть пойманным, а это не свобода.

– И что тогда свобода?

Она пожала плечами:

– По-моему, это просто чувство внутри тебя. Если ты свободен внутри, ты везде свободен.

Повисла неловкая тишина. Я не знал, что сказать. Нужно было признать, что Вика умнее меня примерно в миллион раз и мне нечем ей ответить на такие рассуждения.

Чтобы разрядить обстановку, я взял подушку с дивана и шутливо хлопнул ее по голове.

– Давай драться!

Она сначала закатила глаза и выдохнула:

– Мальчики такие глупые…

Но прежде, чем я успел зациклиться на этой фразе и обидеться, стукнула меня в ответ – гораздо сильнее!

Мы запрыгали по дивану, нанося друг другу удары, и я случайно наступил на пульт – канал переключился на новостной. Увидев на экране Барака Обаму, я отбрыкнулся от Вики и закричал, чтобы привлечь ее внимание к телевизору:
– Про Америку что-то говорят!

Вика перестала меня бить, и мы, сделав погромче, затихли в ожидании новостей. Я не понимал, почему по телевизору не рассказывают, что в Америке скоро Рождество и что там дома в спальных районах украшают круче, чем главную площадь Стеклозаводска, – по-моему, впечатляющая информация.

Вместо этого мужской голос за кадром передавал:

– Сегодня президент США Барак Обама подписал так называемый «акт Магнитского». Россия готовит ответные меры.

– Просто какая-то чепуха, – подвела итог Вика. – Нас это не касается.

– Ага, – кивнул я и снова хлопнул ее подушкой.

Мы опять повалились на диван, хохоча и уворачиваясь от мягких ударов. Нас это не касается!

Во всяком случае, мы были в этом уверены.

* * *

Во вторник Бруно хотел сводить нас с Викой в кино на «Хранителей снов», но Вика пойти не смогла, потому что какая-то супружеская пара сорокалетних седых стариков решила с ней познакомиться. Я пытался уговорить Вику отказаться от общения с ними и пойти с нами в кино.

– Но мне же тоже нужна своя семья, – несколько виновато говорила она. – Ты свою уже нашел, а я – нет.

– Они старые и некрасивые. – Мне казалось, что мои аргументы более чем логичны. – У мужика нос крючком!

– Ну и что? Это не главное.

– А вдруг они будут тебя обижать? – Я был уверен, что несимпатичность напрямую связана с намерением обижать детей. – Он похож на Грю из «Гадкого Я».

– Но Грю оказался хорошим человеком.

Черт, а я и забыл.

– Ну… Хорошо. – Я сдался. – Но ты ведь не перестанешь проводить время со мной из-за этого?

Вика ответила, что я дурачок. Надеюсь, это на девчоночьем языке это означает: «Нет, не перестану».

А в кино мы с Бруно сходили вдвоем. Посмотрели мультик о злом духе, который хотел разрушить детские мечты и надежды, чтобы ребята перестали верить во всякие малышковые чудеса, ну типа Санта-Клауса и Зубной Феи (в которых я уже давным-давно не верю). И хотя это супердетский сюжет, мне все равно понравился мультик: я думаю, разрушать детские мечты – последнее дело, и иногда стоит об этом напомнить.

Вся оставшаяся неделя оказалась размазанной, будто клякса по листу бумаги. Мне было скучно.

Вика просто пропала со своими стариканами. По утрам мы не виделись вообще, потому что Вика училась в обычной школе, а я – в школе для дураков. Я возвращался еще до обеда, а она – после, и, даже если мне удавалось ее поймать, она быстро извинялась и говорила, что у нее куча дел.

И вот что это за куча: среда – поход в зоопарк в компании стариков, четверг – поход в театр в компании стариков, пятница – катание на лыжах в березовой роще в компании стариков. А на выходные они просто взяли ее к себе в гости! Захватывающе, правда? А я думал, что в выходные мы снова пойдем к Бруно и Анне.

Кстати о них. Они на неделе не пришли ко мне ни разу. Я написал им и спросил, почему так, но Анна коротко ответила: «Извини, сейчас совсем нет времени». Мне казалось, что против меня сговорился весь мир.

Один раз Баха, который уже пару месяцев до меня не доколупывался, поймал меня в коридоре и больно-больно начал тереть кулаком макушку. Это, конечно, у него не злой жест, даже дружелюбный, можно сказать, но он при этом неприятно-довольным тоном спросил:

– Что, американец, нервничаешь?

Я не понял его вопроса.

– Не нервничаю, – просто ответил я.

А сам думаю: он догадался, что я влюбился в Вику?

Уточнил:

– А чего мне нервничать?

Тот только плюнул через плечо (да, прямо на линолеум в коридоре).

– Следи за новостями, дружок.

Тем же вечером я включил в игровой телевизор, но ничего интересного там не передали.

Повышение тарифов ЖКХ…

Саммит «восьмерки»…

У Госдумы задержали около тридцати протестующих…

Я мысленно посмеялся над тем, что «госдума» звучит как «госдура», и выключил телевизор.

* * *

Весь день двадцатого декабря я думал только о том, что не успел попрощаться с Анной и Бруно. Они так и не пришли ко мне, совсем позабыв, что мы стоим на пороге конца света.

Первую половину дня я провел в школе, разглядывая небо прямо из окна – оно не предвещало беды, редкие облака лениво ползли по горизонту. Я смотрел на это огромное ярко-голубое пространство и не понимал: как это так – завтра его не станет? Что должно случиться, чтобы небо раскололось на две части, а на нас обрушился дождь из лавы и метеоритов? В моем представлении, если существует день, в который должен наступить конец света, то существует и день, в который ты начнешь замечать, что скоро человечеству крышка.

Но конец света 2012 года не давал никаких предпосылок. Последний день жизни на Земле тянулся до безобразия скучно. В столовой старшая повариха тетя Зина привычно переругивалась с младшей поварихой тетей Таней. На уроках истории нам рассказывали, что приговоренным к казни дают вкусную еду, а в баторе даже перед смертью подают кислый борщ.

После обеда нас отправили мыть полы в своих спальнях и коридоре. Неся тяжелое ведро в руке, я случайно врезался в воспиталку и пролил воду на ее мягкие туфли-балетки. Она выругалась сквозь зубы и отвесила мне подзатыльник.

«Завтра мы все умрем, и последнее, что она сделала для меня, – ударила», – со злостью подумал я, опуская ведро на пол и кидая в воду тряпку.

Хорошенько ее прополоскав и отжав, я подумал, разглядывая грязно-серые полоски на старой ткани:

«Завтра я умру, а последнее, что я делаю, – мою пол. Зачем?»

И я, конечно, бросил все, с гордым видом поднялся и пошел…

Шучу. Ничего я не бросил. Продолжил мыть пол, вот и все.

По правде говоря, это редкость – убираться в своих комнатах. Мы делали такое не чаще одного раза в месяц, в рамках «субботника», а иначе это было бы эксплуатацией детского труда. Так что обычно за нас убирались технички.

Сейчас каждый из нас мыл вокруг своей кровати и тумбочки, а потом мы, ползая на карачках, встречались с тряпками в центре комнаты – вот и все, пол считался вымытым.

Вместе с Валенком мы пошли в туалет – выливать грязную воду в унитаз. По дороге я шепотом спросил у него:

– Как ты думаешь, мы завтра умрем?

– Че?

– Я про конец света.

– Тебе что, пять лет? – усмехнулся он.

Никого, кроме меня, не тревожил приближающийся конец. Может, человек не боится смерти, когда ему нечего терять? Я могу потерять Анну и Бруно, жизнь в семье, переезд в Америку, а у большинства в нашем баторе никаких перспектив. Так что, может, и неважно – умрешь ты завтра или нет, если завтра всегда такое же, как сегодня, а сегодня – такое же, как вчера?
Вика все еще была в гостях у своих стариков, так что поделиться переживаниями было не с кем. Я пробовал написать Калебу, но и он весь день не отвечал на мои сообщения – видимо, в Америке вовсю готовятся к этому их Рождеству. Вроде бы там начались зимние каникулы.

Весь день я слонялся по баторским коридорам один, представляя, что конец света уже наступил, а выжил только я, потому что только я в него и верил и заранее спрятался в бункере. И эти пустые коридоры – они пусты не потому, что все галдят на улице или отсиживаются в гостях, а потому, что всем крышка. Я так и говорил мысленно: «Крышка». Сказать «Все погибли» было страшно, казалось, что это слишком серьезное заявление и что слова эти обладают особой силой, которая тут же заставит всех немедленно умереть. А крышка, каюк, отбросить коньки – оно не так пугает. Наверное, поэтому люди придумали таким образом заменять слова о смерти.

Ну, в общем, я хожу по коридорам, последний выживший, стараясь не наступать на горящие деревянные доски в полу, и осторожно смотрю наверх – вдруг на меня свалится потолок? Я ищу хоть одного такого же, как я, уцелевшего после конца света.

Наконец-то я смогу выйти из батора, и никто меня не остановит! Я уйду далеко-далеко за территорию и буду искать стариковский дом, где находится Вика, и, когда я его найду (ну чисто интуитивно: меня приведет туда сердце), Вика выйдет из разваливающегося дома живая и невредимая, и мы поймем, что на всем белом свете остались только мы вдвоем. И ей, делать нечего, придется любить меня, потому что других мальчиков для любви не останется. Так что мы поженимся, родим детей и построим новую цивилизацию, как в начале времен.

Я так замечтался об этом, что мне уже казалось, что конец света – это не так уж и плохо.

Но после отбоя эти фантазии смешались с неясной тревогой и не принесли мне того радостного спокойствия, как это было днем. Мне вдруг стало страшно, что если я усну, то уже никогда не проснусь, потому что ночью на нас свалится метеорит.

Определенного представления о том, как именно случится конец света, у меня не было. Каждый раз я представлял его по-разному: то метеорит, то извержение всех вулканов, то океаны выйдут из берегов, то земля под ногами разойдется, и мы провалимся в лаву. А может, все и сразу.

Измученный этими образами, я поднялся и пошел в туалет, чтобы умыться и попить воды.

Проходя мимо игровой, заметил, что комната мерцает, как когда включен телевизор. Заглянул туда – и правда: воспиталка заснула, сидя в кресле, а телевизор тихонечко, еле слышно, продолжал работать. Я посмотрел на часы (игровая – одно из немногих мест, где можно было увидеть часы): до конца света оставалось меньше десяти минут. Не идти же теперь спать, когда я знаю об этом. Пришлось сесть на пороге игровой и ждать.

Уже через несколько минут я утомился и даже забеспокоился: те племена майя не говорили случайно точного времени? И по какому часовому поясу конец света должен наступить? Ведь когда в Стеклозаводске полночь, где-то еще – вчерашний день, а в Америке вообще утро двадцатого декабря. Как же тогда разобраться, во сколько именно нас всех укокошит?

Я рассуждал: может быть, выделить самую главную страну, на которую можно ориентироваться, и подумать, сколько времени сейчас там? По-моему, как ни крути, а самая главная – Россия. Она занимает весь глобус. Так что если Россия перестанет существовать, значит, перестанет существовать полпланеты, а это значительная потеря, так что наверняка майя ориентировались на Россию и московское время, а в Стеклозаводске столько же, сколько и в Москве, – получается, все верно, и до конца света три минуты.

Когда осталась одна минута, я поднялся и на цыпочках прошел к окну. Непроглядная тьма и только две яркие звезды на небе. Неужели все так и будет: смерть накроет это умиротворенное спокойствие черным колпаком – и больше ничего. Ни взрывов, ни лавы, ни океанов, может быть, мы просто перестанем существовать, даже не успев понять, что случилось?

Меня мелко затрясло. Лучше бы я сейчас спал.

Когда время на часах переключилось на 00:00, я зажмурился и закрыл уши. Подумал, что сейчас все начнет греметь и взрываться, но в баторе по-прежнему стояла тишина. Я открыл один глаз. Конец света не наступал.

В 00:01 все было так же тихо.

И в 00:02.

А в 00:05 я наконец смог отлипнуть от подоконника и вернуться к двери.

По телевизору шли вечерние новости. Подумав, что сейчас там объяснят, почему не наступает конец света, я прокрался к нему поближе и присел на карточки, прячась от воспиталки за массивным креслом. Тетенька в костюме сухим тоном рассказывала про инфляцию, ДТП в Челябинской области и встречи политиков друг с другом. От мерцающего экрана начали слезиться глаза, и я их закрыл.

Последнее, что я услышал, прежде чем начать пятиться назад – к коридору: «Госдума одобрила во втором чтении законопроект в ответ на “акт Магнитского”. Законопроект носит имя Димы Яковлева».

Я запомнил это, потому что, идя по коридору к спальне, думал о том, что это какое-то несерьезное название для закона. Дима Яковлев… Вот «акт Магнитского» звучит весомо, а Дима Яковлев – как-то не очень. Лучше бы назвали «актом Яковлева», все было бы ничего.

Улегшись обратно в постель, я быстро заснул. Мне стало спокойней: конец света не наступил.

Так, по крайней мере, мне казалось.