Глава 2
Бьющий бегун
Ночью меня разбудила воспиталка.
Это было неприятное пробуждение: всякий раз, когда я вижу себя во сне крутым парнем, мне не хочется просыпаться и возвращаться в реальность. В тот раз я был гангстером-мафиози, у меня было много пушек распихано по штанам – не знаю, где именно, но чуть что, я лез куда-то в штаны и доставал то один пистолет, то другой, а потом стрелял по врагам. Не понял, кто был врагом, просто мне говорили по рации, что надо стрелять, и я это делал. И конечно, во сне я был взрослый и красивый, мне было лет тридцать уже, а не как сейчас.
И вот почувствовал сквозь сон, как кто-то тормошит меня за плечо, я даже глаза разлепить не успел, как на меня зашипели:
– Давай, собирайся живее!
По голосу узнал воспиталку, а в глазах все еще было по-сонному размыто.
Я сел в кровати и покорно принялся надевать одежду, которая висела здесь же – на спинке. В баторе не принято задавать вопросов: зачем? куда? Говорят: «Собирайся» – значит, так и делай. Я уже не первый раз так спешно собираюсь, раньше меня пару раз переводили в другие здания батора.
Пока я одевался и заправлял постель, краем глаза видел, что воспиталка складывает в небольшую спортивную сумку мои личные вещи: пару самых приличных футболок, свитер, трусы, зубную щетку и полотенце. Наверное, меня точно куда-то переводят, но почему часть вещей остается здесь?
Затем мы вместе с ней вышли из спальни и пошли по коридору. Было тихо и темно – все спали. Я посмотрел в окно: над крышами виднеющихся вдали пятиэтажек только-только забрезжил рассвет. Кольнула тревога: посреди ночи меня еще ни разу никуда не перемещали.
Мы спустились в столовую – никогда еще не видел ее такой пустой. На одном из столов стояла одинокая тарелка с овсяной кашей, рядом – стакан с какао, а на стакане хлеб с маслом.
– Поешь, – велела воспиталка.
Я был не очень голодный, потому что не привык есть в это время, но спорить не стал. Вдруг меня похищают или сдают в рабство, и в следующий раз я поем еще не скоро. Или вообще никогда.
Над дверью в столовой висели часы: стрелки показывали начало седьмого.
Без всякого удовольствия я запихнул в себя кашу с хлебом, запил это все какао и сообщил воспиталке, что закончил. Тогда она вдруг вытащила из спортивной сумки, которую собрала для меня, цветастую папку и, показав на нее, сказала по слогам, как для отсталого:
– Здесь твои документы.
Я непонимающе посмотрел на нее. Документы и документы. Зачем они мне? Я даже не знал толком, что это такое – «документы», нам же их в руки никогда не давали.
Воспиталка продолжила объяснять:
– Тебя хотят взять в гости на каникулы. Тебе понадобятся документы. Я передам их взрослым, понял? Запомнил?
Запомнить было довольно просто, и я кивнул, хотя все еще не понимал, почему все так сложно.
– Мы сделали тебе паспорт, – сказала воспиталка. – Чтобы ты смог пересечь границу.
– Какую границу? – не понял я.
Она раздраженно опустила руки и чуть не выронила мои документы.
– Ты же писал согласие!
– Какое согласие?
– Что ты не против провести каникулы в семье.
Я смутно припоминал: что-то такое было, еще давно, когда мы с Анной только познакомились. Но я тогда не понял, для чего это. Мне сказали: «Подпиши, если не против». А в баторе лучше на все соглашаться – целее будешь.
– А какая граница? – все равно недоумевал я.
– Ты полетишь в Америку на самолете, это называется «пересечением границы». Границы стран, понял? – Я ее явно утомил своими вопросами, и она, грубо схватив меня за руку выше локтя, потащила за собой в холл. – Через две недели, после каникул, прилетишь обратно.
В Америку! Я хотел было уточнить, имеют ли к этому отношение Анна и Бруно, как тут же заметил их: они стояли возле вахты и о чем-то негромко переговаривались. Увидев меня, оба широко улыбнулись.
Мы с воспиталкой остановились возле них, Бруно в знак приветствия потрепал меня по волосам, но тут же отвлекся на какие-то серьезные разговоры: все втроем они принялись перетряхивать папку с моими документами, что-то перепроверять и по десять раз повторять слова «заявление», «согласие», «разрешение», «виза», «паспорт». Я не слушал, потому что в голове билась только одна радостная мысль: Америка!
Я никогда не летал на самолете и уж тем более не был в других странах. Раз в год нас отвозили на экскурсию в какой-нибудь город: чаще всего в столицу или по Золотому кольцу, но ехали мы всегда на поезде, больше суток.
Когда взрослые закончили переговариваться, воспиталка сухо пожелала мне хороших каникул, Анна взяла меня за руку, и мы втроем пошли к выходу. Я поверить не мог, что все это происходит на самом деле!
За баторским забором нас ожидало такси. Я удивленно спросил:
– А ваша машина не поедет с нами?
– Мы же вернемся с тобой через две недели, – пояснила Анна.
– А вы долго пробудете в России?
– Пока не закончится оформление усыновления.
– Мэйби, год, – устало вздохнул Бруно.
– Год?! – воскликнул я.
Анна подбадривающе сжала мою руку:
– Мы постараемся раньше.
Бруно закинул мою спортивную сумку в багажник – там уже лежал их с Анной чемодан. Потом мы разместились в такси – Бруно рядом с водителем, а мы с Анной на заднем сиденье. Всю дорогу она держала свою руку поверх моей.
Наш городской аэропорт представлял собой приземистое двухэтажное здание, обклеенное блестящей синей плиткой. Кое-где эта плитка отвалилась и проглядывала грязно-серая бетонная стена.
Только зайдя внутрь, я почувствовал, что у меня от страха дрожат коленки. Мысль сесть в железную махину, которая поднимется в воздух на огромной скорости, перестала казаться мне забавной. По-моему, это вообще не забавно.
У стойки регистрации мы проторчали минут тридцать, хотя за соседней люди подходили и уходили почти сразу. У Бруно и Анны проверяли кучу документов. Потом мы отправились на досмотр, где изучили нашу ручную кладь. Инспектор по досмотру, мужчина средних лет с рыжими усами, попросил меня вытащить баночки с таблетками и показать ему. Я испугался, что он подозревает меня в провозе чего-то запрещенного, но подчинился. Думал, сейчас он скажет, что это никакие не таблетки для больной крови, а наркотики, и я не смогу ему доказать, что он не прав. Но инспектор только кивнул и пропустил меня дальше.
Пронесло.
Мы оказались в зале ожидания. До посадки оставалось еще полчаса, которые мы провели в кофейне: Анна и Бруно пили кофе, а я – какао, и это было самое вкусное какао в моей жизни. Совсем не такое, как столовское, оно не воняло парным молоком и не горчило. Пока мы сидели, мне хотелось разузнать у них как можно больше об Америке, но в то же время неизвестность привлекала меня: лучше я сам все увижу своими глазами, открою Америку заново, как Христофор Колумб.
В самолете я сел возле окна, чтобы следить за полетом, но ничего не получилось. Пока все ходили туда-сюда, а стюардессы рассказывали про правила безопасности, я уснул еще до того, как начался взлет, а глаза открыл уже при посадке. Видимо, сказалось непривычно раннее пробуждение. В общем, я подумал, что все путешествие проспал, и жутко расстроился.
Я считал, что в Америке все должно быть написано на английском языке, но, когда мы выходили из самолета, я обратил внимание, что на здании терминала были русские буквы.
– Ше-ре-меть-е-во, – прочитал я по слогам.
«Звучит слишком по-русски для Америки», – подумал я.
Анна подхватила меня за руку, поторапливая, и я не успел ничего спросить. Только когда мы снова оказались в здании аэропорта, уже другого – американского (и там тоже все было с переводом на русский язык), я спросил:
– А что, в Америке все так хорошо знают русский?
– С чего ты взял? – не поняла Анна.
– Тут все на русском.
Она непонимающе посмотрела на меня, а потом широко разулыбалась. Думаю, даже хотела рассмеяться, но сдерживалась.
– Оливер, мы еще в России.
– А куда мы тогда летели?
– В Москву. У нас отсюда вылет.
– В Нью-Йорк?
– В Солт-Лейк-Сити.
– Во что?
– В Солт-Лейк-Сити, – терпеливо повторила она.
Мне никогда не запомнить.
Я уже говорил, что на регистрации в нашем местном аэропорту мы проторчали кучу времени. Так вот, это была чушь. На регистрации в Москве мы проторчали два часа. Хорошо, что пересадка была пять часов и мы не опоздали на рейс.
Бруно сказал, проблема была в том, что это пересечение границы. Оказывается, когда мы проходим через таможенный контроль в аэропорту и попадаем в зал ожидания, считается, что мы покинули Россию, хотя по факту это все тот же самый аэропорт Ше-ре-меть-е-во!
Ну и в общем, таможенников очень беспокоило, что американцы вывозят куда-то российского ребенка, они перепроверяли все по десять раз, куда-то звонили, уходили, снова приходили, но уже толпой (все в какой-то форме, похожей на полицейскую, но не совсем в ней). В конце концов спустя два часа нас пропустили.
Хорошо, что в этом зале ожидания тоже были кофейни, а то я чуть не умер от голода. Анна и Бруно пообещали, что в Америке это будет быстрее.
– Там что, надо будет еще раз проходить этот контроль? – закатил я глаза.
– Да. Чтобы пересечь границу Америки, – пояснила Анна.
Оказывается, что и аэропорт США – частями тоже за границей США. Вот же чушь.
– А ты что, правда подумать, что мы долететь до США? – шутливо спросил Бруно.
– Ну да. – Я не понял его веселости.
– Мы лететь всего полтора часа сюда!
– А сколько нужно?
– Двенадцать.
– Часов?!
– Ага. – Бруно почему-то веселила моя реакция. – Америка очень далеко.
– Да на это же весь день придется убить! – Я расстроился, потому что каникулы не бесконечны, и мне было жалко тратить целый день на просиживание в самолете.
– Зато там этот день начнется сначала, – улыбнулась мне Анна. – В Солт-Лейк-Сити еще вчерашний день.
– Серьезно? Почему?
– Разница во времени.
– Ого…
Я, конечно, знал, что бывают часовые пояса и что наша планета очень большая, но никогда не сталкивался с этим на практике. Теперь все это казалось мне какой-то магией.
Самолет до Америки был в два раза больше, кресла в салоне стояли в четыре ряда, но мне опять досталось место у окна. Хорошо, что есть дубль-два: теперь-то я уж точно не планировал засыпать.
Сначала взлет мне не понравился: тело вдавило в кресло, и сделалось как-то не по себе. Бруно шепнул мне на ухо, что это американские горки, и тогда стало получше: представлять себя на аттракционе гораздо легче, чем в железной махине, которая непонятно как вообще держится в воздухе.
Бруно подвинулся ближе и показал мне за окно:
– Это Россия, – сказал он так, словно я и сам не знал.
Внизу я разглядел реку, леса, высотные дома Москвы, пытался найти взглядом Кремль, но не получилось.
– Будешь скучать? – спросил Бруно.
– Нет, – ответил я не задумываясь.
Сердце у меня неприятно екнуло. Мне показалось, что все это не по-настоящему. Что мне не придется скучать по России, потому что мы никуда не летим. Самолет сделает круг и снова вернется в Россию, как и в первый раз.
* * *
Я раньше не видел горы.
Когда самолет пошел на посадку, заснеженные верхушки стали казаться настолько близкими, что было страшно: еще чуть-чуть, и они заденут наш самолет, порвут обшивку, и мы загоримся, как во всех этих фильмах про катастрофы.
Я отвернулся от окна и посмотрел на Бруно и Анну. Они выглядели спокойными: Анна читала книгу («Жизнь Пи» Янна Мартела), Бруно сидел в наушниках и пританцовывал плечами и головой под играющую музыку. Их беспечность меня успокаивала.
В горы мы не врезались, но горы были повсюду. Приникнув к иллюминатору, я увидел вершины скал так близко, что, казалось, можно дотянуться до них рукой. Но, наверное, это была только иллюзия.
Я думал, из самолета мы выйдем на улицу, а там сядем в автобус, как в Москве, но нас всех загнали в какую-то трубу, и, пройдя по ней, мы оказались в здании аэропорта, так что на горы я успел посмотреть только из окна.
Таможенный контроль прошли быстро. Молодой мужчина с нашивкой «Border Protection» на рукаве широко улыбнулся мне:
– Welcome to the United States.
Я понял эту фразу и подумал, что не так уж и сложно будет привыкнуть к английскому. Тоже улыбнулся, но не сообразил, что ответить.
Когда мы сели в такси, оказалось, что нам попался русскоговорящий водитель, но от усталости у меня уже не было сил чему-либо удивляться. Часы на руке Анны показывали, что в России уже давно наступила ночь, но в Америке был разгар дня. Я вспомнил, что это даже не сегодняшний день, а еще вчерашний, и голова у меня совсем разболелась от этой путаницы.
Мы долго ехали мимо пустынных необжитых районов и одиночно стоящих зданий-коробок – в какой-то момент я даже начал расстраиваться: такая Америка меня не впечатляла. На фоне этой пустынности горы вдалеке виделись особенно величественными, но вскоре и их вид мне наскучил – где же все остальное?
Солт-Лейк-Сити оказался совсем не похожим на Нью-Йорк, который я привык видеть по телевизору. Никаких блестящих высоток и огромных экранов, растянутых на домах. Ну, может, здесь хотя бы такие же дома, как в фильмах?
Я обожал эти узкие улочки с однотипными частными домами: грезил, как буду ездить по ним на велике и чтобы желтый автобус подъезжал к моему дому. Кроме того, мне казалось, что это круто, когда у каждой семьи свой дом и есть лестница на второй этаж. Лестницу мне хотелось особенно сильно, чтобы скатываться на животе по перилам.
Еще в такси я уточнил у Анны и Бруно, есть ли у них второй этаж и сколько в доме комнат.
– Есть, – кивнул Бруно. – У нас две спальни.
При слове «две спальни» я представил двухкомнатный двухэтажный дом: одна комната на первом этаже, вторая – на втором. И все, что ли? Как в российских квартирах, только еще зачем-то на разных этажах.
Но оказалось, что две спальни – это не весь размер дома. Помимо них, были еще огромная гостиная, столовая и кухня на первом этаже, а две спальни – каждая с собственным санузлом – на втором. Подвал и чердак, вызывающие у меня ассоциации только с американскими фильмами ужасов, тоже имелись, а на улице стоял гараж для того огромного джипа, который остался в России.
Все это я увидел, конечно, чуть позже, а сначала, выйдя из машины, залип на одинаковость светло-коричневых сайдинговых домов вдоль улицы. Во дворе соседнего дома мужчина с очень темным цветом кожи водил газонокосилкой по траве. Это восхитило меня еще сильнее, чем дома и одинаковость.
«Негр!» – мысленно заликовал я.
Выразить свое ликование вслух не успел: на крыльцо нашего дома вышли двое пожилых людей – мужчина и женщина – и начали чему-то восхищаться на английском языке. Анна и Бруно принялись с ними обниматься, и я догадался, что это родители Бруно.
Я подошел ближе, и они заговорили обо мне, я не разбирал слова, но услышал, как они сказали: «Оливер». Все выглядели счастливыми, так что ничего плохого они, наверное, обо мне не подумали.
Родители Бруно накрыли для нас ужин, хотя, по моим ощущениям, дело шло к завтраку. Еда оказалась обычной: курица, приготовленная на гриле, и картофельное пюре. Что-то похожее нам и в баторе давали. Наверное, настоящая американская еда только в «Макдоналдсе».
А потом я пошел спать в свою собственную комнату на втором этаже. Она была не очень большой: в углу стояла кровать, накрытая покрывалом с рисунками футбольной тематики, у окна – письменный стол, сбоку от него были прикручены пустые полки («Поставишь потом сам что захочешь», – сказала мне Анна), и еще была гардеробная – отдельная мини-комната с вешалками и полками для одежды. Стены и пол в светло-серых тонах, но Бруно сказал, что потом можно будет перекрасить, как я сам захочу.
– Мы просто не знать, что в твоем вкус, – виновато сообщил он.
Я удивился этому. Мой вкус… Да я вообще не был уверен, что у меня есть «вкус», меня ведь никогда ни о чем не спрашивали: носи что дают и живи где расселили.
Когда я лег в постель, Анна натянула мне одеяло до подбородка и поцеловала в лоб – это был новый, непривычный для меня жест, от которого я почему-то мелко затрясся.
– Все хорошо? – тепло спросила она. – Ты дома.
Я взял ее руку и приложил к своей щеке. Дрожь прекратилась.
– Завтра познакомишься с ребятами.
Она убрала мне волосы со лба, потом поднялась и задернула шторы.
– Добрых снов.
Сквозь прикрытые веки я чувствовал, как она прошла мимо, затем услышал звук закрывающейся двери. Повернулся на другой бок и зарылся в одеяло с головой. Постельное белье пахло лавандой – это тоже было новое ощущение.
* * *
Утром меня разбудил шум: голоса на первом этаже, стуки крышек мусорных баков возле домов, громко работающий в гостиной телевизор. Я завернулся в одеяло, стараясь игнорировать наступающий день. Мне хотелось замедлить время: словно чем дольше я пролежу в кровати, тем длиннее окажется утро, я поставлю его на паузу, как в игре. И тогда эта моя новая жизнь не закончится так мучительно быстро – всего лишь одни осенние каникулы длиной в две недели.
В конце концов лежать без дела стало скучно, и я выбрался из-под одеяла. Умывшись в своей личной ванной комнате, я спустился в столовую на завтрак, где Анна раскладывала по тарелкам омлет с помидорами и сыром.
– У вас нет хлопьев? – садясь за стол, спросил я.
– Хлопьев? – переспросил Бруно.
Он сидел по правую руку от меня и читал книгу на английском языке. Прямо за едой!
– В телевизоре американские дети всегда едят хлопья с молоком на завтрак, – пояснил я.
Анна смущенно потрепала меня по волосам:
– Хлопьев нет, но, если тебе нужно, мы их купим.
Я не знал, нужно мне или нет. Просто хотелось жить так же круто, как в телике.
– Ты пойдешь знакомиться с другими детьми? – спросила Анна. Она села за стол слева от меня.
Я поморщился: нет.
– Почему? Не хочешь?
– Я не смогу с ними общаться.
– Почему?
– Я не понимаю английский.
– Ну и что? – пожала плечами Анна. – Я вчера предупредила об этом их родителей, они будут говорить с тобой попроще. А к концу каникул ты и сам заговоришь – к языку быстро привыкаешь.
После завтрака без особого энтузиазма я все-таки вышел на улицу. На тротуаре, через один дом от нашего, стояли пацан и девчонка: они склонили головы и с любопытством что-то разглядывали на асфальте. У пацана была черная кожа, второй раз в жизни я увидел негра. Первый раз был накануне – наверное, то был его отец. Девчонка была короткостриженой и белобрысой, в длинном розовом платье. Анна советовала заговорить с ними, и я решил прислушаться к этому: наверное, она знает, как будет лучше.
Подойдя поближе, я увидел, что они разглядывают ящерицу. От моего приближения та мигом юркнула в сторону и скрылась в траве, а ребята заметили меня и принялись живо приветствовать. Я увидел, что девчонка носит под платьем джинсы. И не какие-нибудь, а затертые и с пузырями на коленях. Странная.
– I’m Ryan, this is Alex, – вежливо сообщил чернокожий, указав на последних словах на девчонку.
– I’m Oliver, – на этом этапе разговора я еще чувствовал себя достаточно уверенно.
Дальше мы оглядывали друг друга, глупо улыбаясь. Что бы они ни сказали теперь – скорее всего, я не пойму. Думаю, они об этом тоже догадались, поэтому молчали.
Я решил, что будет лучше взять контроль над диалогом в свои руки и использовать только известные мне слова:
– Are you friends?
Наверное, это был глупый вопрос, потому что – кто ж еще? С другой стороны, это Америка. Может, они эти… Бойфренд и герлфренд. В американских фильмах все очень рано заводят себе всяких парней и подружек, а потом беременеют в четырнадцать лет. Или это не из фильмов, а из рассказов воспиталок? Я уже не помню.
– No! – прыснула девчонка. – He’s my brother.
Я перевел взгляд с ее бледного лица на чернокожего парня и вполне уверенно заявил:
– He’s not your brother.
– Why? – не поняли они.
Я не знал, как это сказать по-английски, поэтому произнес по-русски, не громко, но очень четко:
– Потому что он негр.
Они странно переглянулись, затем повернулись, отходя от меня, и девчонка резко бросила мне через плечо что-то невнятное.
Они ушли дальше, вдоль тротуара, больше не оборачиваясь, а я стоял в растерянности: кажется, я сказал что-то не то. Еще и на русском! Сказал что-то не то на русском, а они это поняли. Я учу английский в школе уже шесть лет и не понял ни слова из последней фразы этой Алекс.
Раздраженный, я бегом вернулся домой и громко захлопнул за собой входную дверь.
– Ты чего? – Анна выглянула из кухни.
– Я не буду с ними гулять! – выпалил я.
– Почему?
– Я им не нравлюсь!
– С чего ты это взял?
Я прошел на кухню, чтобы было удобней возмущаться.
– Они куда-то ушли от меня и при этом сказали что-то недовольным тоном! Я ни слова не понял! – Я выговаривал ей это, тяжело дыша от обиды. – Еще и врут!
Анна в этот момент мыла посуду и, как мне кажется, пыталась не улыбаться.
– Про что они наврали?
– Сказали, что они брат и сестра! А один из них при этом негр! А вторая – не негр! Они что, думают, я совсем дурак?
Анна выразительно прокашлялась:
– Ну, они сводные. Их родители недавно поженились.
Эта информация заставила меня почувствовать себя неловко, но, давя в себе смущение, я сердито буркнул:
– Тогда так бы и говорили.
– И здесь нельзя говорить «негр», – сообщила она мне, вытирая тарелку полотенцем. – Говори «black». Или «темнокожий», если на русском.
– Почему? – не понял я.
– Это невежливо.
– Невежливо говорить неграм, что они негры?
Она приставила палец к моим губам, намекая, чтобы я замолчал. Я почувствовал лимонный запах средства для мытья посуды и отодвинулся.
– Я не расист, – просто сказал я.
В школе что-то рассказывали про это: мол, в Америке не любили раньше негров. Но это история не про меня.
– Я знаю. Но это как… – Она задумалась. – Тебе ведь неприятно, если тебя называют «спидозным»? Ты сам мне звонил и говорил, что тебя так дразнят, разве было не обидно?
– Обидно, – согласился я, хоть до конца и сам не понимал всю глубину этого оскорбления.
Анна спохватилась:
– Ты выпил таблетки после завтрака?
– Да, – сказал я.
– Ты должен сам научиться за этим следить, теперь никто не будет их тебе подносить.
– Хорошо, – покладисто отозвался я.
Я соврал. Я их не выпил. Мне хотелось, чтобы вся эта история про таблетки, заразную кровь и «спидозность» осталась в баторе. Теперь, когда я буду жить в настоящем американском доме у своих приемных родителей, мне больше не потребуются лекарства. Моя болезнь шла в комплексе с сиротством – в этом я почти не сомневался.
* * *
Я принял решение еще раз попробовать пообщаться с местными детьми. Анна извинилась за меня перед их родителями: сказала, что это просто другие «языковые особенности» и я на самом деле ничего плохого не имел в виду. Это правда. Меня же она настойчиво просила не акцентировать внимания ни на чьем цвете кожи.
В тот день Алекс и Райан играли не одни – с ними был пацан нашего возраста. Он был ниже меня ростом, но шире в плечах, явно крепче и сильнее. Дерзко смотрел из-под спадающих на глаза медных волос – так, словно сейчас начнет меня задирать. Не буду говорить, какого он был цвета, чтобы не акцентировать внимание.
Оказалось, что его тоже зовут Оливер, как и меня. В России я привык, что мое имя вызывает у людей растерянность или раздражение (особенно у воспиталок – их бесит, что я его сам себе придумал), а здесь, в Америке, никто и бровью не ведет, когда я представляюсь.
Ребята начали что-то объяснять и при этом делать жест рукой, мол, идем с нами, но куда и зачем – я не понял. Покорно двинулся вместе со всеми.
Когда мы прошли уже квартала два вдоль одинаковых домов, Оливер, воровато оглянувшись, вытащил из кармана пачку сигарет и показал ее мне, как будто она должна была меня впечатлить. Я окинул ее скучающим взглядом и вопросительно посмотрел на Оливера: чего, мол?
Алекс и Райан же пришли в восторг и начали просить его побыстрее открыть пачку. Сделав это, Оливер деловито раздал по сигарете каждому из нас.
Я непонимающе взглянул на эту тонкую белую палочку в своей руке. Что теперь? Мы должны курить? А в чем прикол? Спросить всего этого, к сожалению, я не мог.
В другом кармане у Оливера нашлась зажигалка. Играя ею между пальцев, он спросил:
– Who’s first?
Алекс и Райан замерли в предвкушении. Тогда я догадался, что происходит: они еще ни разу не курили. Это игра в «крутых», у нас в баторе тоже такие бывают. Только курение – это что-то совсем малышковое, я в первый раз покурил еще лет в семь.
– Давай, – деловито сказал я, зажимая сигарету между губ и протягивая руку за зажигалкой.
Он вложил ее в мою ладонь. Я щелкнул ею, поднес огонек к сигарете и затянулся. Дым выдохнул через ноздри – нас так старшаки учили, и мне хотелось впечатлить этих малявок.
Все втроем они смотрели на меня так, словно я открыл им какие-то тайны мироздания, словно я гуру или какое-то божество. Сам же я особого удовольствия от курения не получал, меня вообще пугал внешний вид ребят, которые в баторе курили лет с пяти – серые припорошенные лица с желтыми зубами и черными кругами под глазами.
В тот момент я правда чувствовал себя взрослее Алекс, Райана и Оливера, но не из-за сигареты в зубах, а из-за их радостно-блаженных лиц – им, детишкам из благополучных семей, казалось таким крутым и веселым попробовать закурить, а я знал цену этого веселья.
Они тоже попытались зажечь свои сигареты и вдохнуть дым, и тут ужас что началось. Ребята почти синхронно согнулись пополам, начали страшно кашлять и отплевываться, а Алекс вообще чуть не стошнило. У Райана в рюкзаке оказалась небольшая банка с колой, открыв ее, он начал жадно пить, а Оливер с Алекс принялись отбирать у него эту банку, чтобы тоже перебить терпкий вкус табака во рту.
Наблюдая за ними, я спокойно докуривал свою сигарету – жалко было выбрасывать почти целую. Успокоившись, ребята снова посмотрели на меня и, кажется, еще больше зауважали.
– Do you drink vodka? – вдруг спросил Райан, а Алекс шлепнула его по губам.
– Shut up! – шикнула она.
Я пил водку один раз, когда мы сперли ее у баторского охранника. Поэтому сказал:
– Yes.
– W-o-o-o-w, – зачарованно протянули они.
– Russian kids are so cool, – выдохнул Райан.
У Оливера нервно дернулась левая бровь, и, скорчив такое лицо, будто у него прямо под носом воняет тухлятиной, он вдруг жарко заспорил с Райаном:
– No, I’m cooler than him, I drank dad’s whiskey last year.
– You thought it was juice, – скептически заметил тот.
– No, I knew it was whiskey.
В спор вступила Алекс:
– It doesn’t matter. Russian kids drink vodka from birth.
Я не понимал, о чем они говорят, и только переводил взгляд с одного лица на другое в этой странной перепалке. В конце концов Оливер вытер нос тыльной стороной ладони и деловито сказал:
– Let’s go.
Я двинулся следом за ними, но Оливер резко обернулся и оттолкнул меня:
– You can’t come with us!
– Why? – Я растерялся.
– Stop it, let him come, – сказала Алекс.
– I don’t like him, he’s cocky, – ответил ей Оливер, презрительно щурясь.
Я понял, что они хотят уйти и оставить меня здесь одного. Собрав все свои знания английского, я неуверенно сказал:
– I… not remember… way home. – На последнем слове я на всякий случай нарисовал в воздухе домик.
Оливер раздраженно ответил:
– We’ve been walking straight this whole time! Are you retarded?
Последнее слово он будто бы бросил мне в лицо – даже не зная языка, я понял, что это оскорбление. К тому же Алекс и Райан захихикали, подхватив это – «retarded».
Райан, смеясь, сообщил всем, глядя на меня:
– My dad said you… – Он не договорил, вместо этого покрутил пальцем у виска.
Оливеру понравилась эта поддержка, и он несколько раз повторил мне прямо в лицо:
– Retarded, retarded, retarded!
Я не знал, что мне делать. Жизнь в баторе научила меня только одному возможному решению всех конфликтов, и именно к нему я и прибегнул: сжал кулак и врезал Оливеру по скуле. Тот растерялся, но лишь на секунду, а затем, издав тонкий писк, бросился на меня, цепляясь за плечи и роняя нас обоих на идеально стриженную траву – чей-то чужой газон. Райан и Алекс начали что-то скандировать на английском, думаю, это было «Драка! Драка!» или типа того. Мы беспорядочно били друг друга: я почувствовал удар в ухо, и в этот же момент мой собственный кулак проехался по его зубам. Это было больно: зубы у Оливера оказались острыми и разодрали мои костяшки до крови. Я поморщился от боли, но его это только развеселило. Немного моей крови попало ему на передние зубы, испачкав их и смешавшись со слюной. Злобно хохоча, он напоминал вампира.
О том, что произошло непоправимое, я понял лишь через несколько секунд.
– Стой! – закричал я.
И хотя я орал на русском, тон у меня был до того требовательным, что Оливер действительно остановился. Мы оба сели на траву, тяжело дыша.
– What’s up? – спросил он, потирая кисти.
– Моя кровь попала тебе в рот, – одними губами произнес я.
Но он, конечно, ничего не понял и только, нахмурившись, смотрел на меня. Я выглядел таким напуганным, что моя тревога начала передаваться и остальным, и спустя пару минут уже все в панике пытались выяснить у меня, что случилось.
Я снова постарался собрать скудные школьные знания:
– My blood… Is bad… Is… You need a doctor.
– What? – Оливер вскинул брови.
Отчаявшись, я выдохнул главные слова, обозначающие то, что случилось:
– Illness, death.
Как связать их между собой, я не знал. Ребята некоторое время переглядывались, а потом Оливер, вскочив на ноги, сказал, что хочет к маме, и убежал.
* * *
– Оливер, что это было?
Я сидел за обеденным столом и крутил между ладонями стакан с водой. Анна налила его мне, чтобы я успокоился. Теперь же, когда я перестал плакать и кричать, она стояла надо мной, скрестив руки, словно надзиратель.
А ничего особенного и не было. Просто я испугался, что убил Оливера.
Пока я бежал по тротуару все прямо и прямо, в полном одиночестве (потому что Алекс и Райан пошли по другой стороне дороги), я представлял самое худшее, что случится с Оливером. Он заболеет и умрет, в этом не было сомнений. В баторе, когда старшаки меня били, воспиталки всегда предупреждали, что со мной шутки плохи – если моя кровь попадет к ним, то они заразятся. И еще добавляли, что это «смертельная неизлечимая болезнь». Так что я уже видел Оливера в гробу. Точнее, сначала я видел, как он прибегает домой к маме и уже через несколько минут начинает чувствовать себя плохо: у него поднимается температура, и болит голова, и еще кашель, может, он вообще будет кашлять кровью, и у него будет идти гной из глаз вместо слез, и, может, еще будет крутить живот, болеть сердце, а потом он умрет от боли или от разрыва селезенки – у нас так умер один из охранников в баторе. Со мной всего этого не случалось, потому что я пил таблетки, но ведь у Оливера таких нет.
Так что следом я, конечно, представлял его в гробу. У него будет маленький гроб полтора метра, куда его положат в темном костюме, и его бледное лицо… Нет, у него не может быть бледного лица, потому что он темнокожий. Тогда просто его обыкновенное лицо будет наконец-то спокойным и безмятежным, без этой глупой ухмылки на губах. А его мама и папа будут плакать над его телом горько и безутешно. Весь город, нет, вся страна, все будут знать, что Оливер умер из-за того, что моя кровь попала ему в рот, и меня вернут в Россию и посадят в тюрьму, потому что я убийца.
Я все это так ярко представил, что начал плакать и в дом ворвался не в лучшем виде: всхлипывающий, задыхающийся от слез и бега, с грязными мокрыми разводами на щеках. Я не смог объяснить, что стряслось (не хватало воздуха, чтобы говорить), так что Анна налила мне воды и усадила за стол.
И вот теперь она смотрела на меня и снова повторяла свой вопрос:
– Что это было, Оливер?
Тяжко вздохнув и потупившись, я рассказал ей, что подрался с соседским Оливером и тот глотнул мою кровь. Я думал, что сейчас она схватится за голову, будет ходить кругами и спрашивать в пустоту: «Что же делать?!» – но она только опустила руки вдоль тела, словно расслабилась, и спросила:
– И все?
– Ну да…
Я не понял ее спокойствия.
– С чего ты взял, что он умрет?
– Я же заразный…
Анна не сразу ответила, какое-то время смотрела на меня и качала головой. Потом сказала:
– Ты не понимаешь, чем болеешь, да? Тебе не объясняли?
Я насупился:
– Нет.
– Пока ты принимаешь лекарства, ты не заразный.
– Я не пил вчера лекарства, – признался я.
– Что-о-о?! – возмутилась Анна. – Почему?
– Забыл, – соврал я.
– Чтобы выпил сегодня вечером, понял? Не шути с этим! – Тон у нее вдруг стал похожим на воспиталкин, которым те нас отчитывают. Но она тут же смягчилась: – В любом случае один пропуск ничего не меняет. Крайне маловероятно, что ты мог его заразить. Для этого кровь должна была попасть в рану.
– А вдруг у него есть раны?
Анна вздохнула:
– Хорошо, я предупрежу его родителей.
«Его родители меня возненавидят. И будут правы», – с ужасом подумал я.
Анна отодвинула стул, села напротив меня за стол и, глядя мне в глаза, сказала:
– У тебя ВИЧ, Оливер.
Я уже слышал это раньше, поэтому просто пожал плечами.
– Ты знаешь, что это значит? – спросила она.
– Болезнь.
– А в чем она выражается?
Я покачал головой: не знаю.
– Ты заражен вирусом, который снижает иммунитет. – Анна говорила с таким видом, словно энциклопедию читала. – Чтобы твой иммунитет был в норме, ты принимаешь лекарства. Они уменьшают вирусную нагрузку при регулярном приеме, и тогда ты становишься не опасен для остальных.
– Где я им заразился?
– Он передался тебе от твоей мамы.
– А она где заразилась?
– Я не знаю, – честно ответила Анна.
– От наркотиков, да? – догадался я. – Так говорили воспиталки.
Анна пожала плечами:
– Скорее всего, они тоже не знают. Просто сплетничают.
Не глядя на нее, я спросил самое волнующее:
– И сколько я проживу?
– При лечении ВИЧ не влияет на продолжительность жизни.
– Хоть сто лет? – удивился я.
– Хоть двести, если повезет, – улыбнулась Анна.
Я улыбнулся ей в ответ. Мне сразу стало легче: может, и Оливер тогда не умрет, если все-таки заразился. Хотя все равно ситуация неприятная.
Анна тоже вспомнила о нем. Потрепав меня по волосам, она велела разогреть себе ужин, а после принять лекарства.
– А я пока свяжусь с родителями Оливера.
Пока я ел тыквенный суп (звучит как гадость, но на самом деле ничего), Анна разговаривала по телефону на втором этаже. И эта болтовня длилась так долго, что я успел покончить с ужином и даже попить чай с тыквенным пирогом.
Все было из тыквы из-за приближения Хэллоуина. Сегодня они с Бруно вырезали рожицы на тыквах, а всю мякоть с косточками вытаскивали наружу – теперь она превратилась в еду. Я тоже пытался сделать свой тыквенный фонарь, но у меня получилась уродливая голова, поэтому я бросил это занятие.
Когда она вернулась через полчаса, то сообщила, что все в порядке.
– Вы так долго разговаривали, – заметил я.
Анна отмахнулась:
– Да мы о своем, о мамском.
Уже ночью, ложась в постель, я вспомнил эту фразу и даже дернулся от нее: получается, Анна считает себя моей мамой?
* * *
Утром тридцатого октября я проснулся в приподнятом настроении: Анна обещала помочь с костюмом на Хэллоуин. Я долго не мог определиться с персонажем, которого хочу изображать, потому что мне особо никто не нравился, кроме Оливера Твиста. Но Анна сказала: «По-моему, тебе не нужен костюм, чтобы быть Оливером Твистом», и я, в общем-то, с ней согласился.
Мы выбрали костюм скелета, потому что для него не понадобилось особого реквизита: только пижама из ближайшего к дому магазина детской одежды (на ней были нарисованы кости) и детский грим для праздников. Бруно сказал, что для первого раза сойдет.
Пока Бруно рисовал на моем лице впалые глазницы, а Анна подшивала штаны на скелетном костюме, они тревожно переговаривались между собой: с кем из них мне лучше пойти на Хэллоуин. Я не очень много знал об американских праздниках, но был убежден, что никто не ходит собирать конфеты с родителями. Такого не было ни в одном фильме!
– Я могу пойти с Райаном и Алекс, – негромко уточнил я.
Мои слова их будто бы смутили: они почти синхронно отвели взгляды и сделали вид, что каждый из них очень поглощен своим занятием. Потом Анна сказала:
– Родители Райана и Алекс запретили им с тобой общаться.
– Почему? – не понял я.
– Из-за ВИЧ.
Я все равно не понял.
– Ты же сказала, что я не заразный…
– Так и есть. Просто люди бывают невежественны.
Она сказала это дрогнувшим голосом – звучало так, словно она сама не уверена в правдивости того, что говорит. Может, на самом деле я действительно так опасен, как об этом говорили в баторе? Воспиталки ведь неспроста все время твердили, что у меня заразная кровь. Я помнил, как меня отводили в другой кабинет, чтобы сделать манту, – отдельно от всех остальных детей.
Бруно, видимо, уловив мой поникший взгляд, вдруг подбадривающе заговорил:
– Слушай, это иногда случаться со всеми! Когда мне было восемь, со мной никто не хотеть общаться, потому что я носить брекеты. Меня дразнили… Как это сказать по-русски… – Он посмотрел на Анну в поисках помощи.
– Лохом! – радостно подсказала она, и я слабо улыбнулся.
– Да, точно, лохом!
И все же я возразил:
– Брекеты потом снимают.
– Ну, знаешь… – Бруно немного стушевался. Потом сказал уверенней: – Невежество тоже не бесконечно.
Я не совсем понял, о чем он. Родители Алекс и Райан потом поумнеют? Но если они дожили до настоящей взрослости (им, наверное, лет тридцать пять – как и Анне с Бруно), а все еще не понимают, что я не опасен для их детей, – как и когда они поумнеют потом?
Меняя тему, Анна сказала:
– Калеб из соседнего дома в прошлый Хэллоуин собирал конфеты один.
– И два года назад too, – кивнул Бруно.
– Думаю, он не откажется сходить с тобой, – подбодрила меня Анна.
Я же немного испугался этого предложения: значит, с Калебом тоже что-то не так?
Забегая вперед, сразу скажу: да.
Он оделся в костюм Мизуки из «Наруто», а все знают, что это самый слабый шиноби, который ни разу не смог победить Наруто. Я не знаю, кто вообще в здравом уме из всех героев «Наруто» выберет именно Мизуки. Так что с Калебом определенно что-то не так, но другого выбора не было, и я решил вежливо промолчать насчет его наряда.
Когда мы с Калебом вдвоем пошли вдоль домов, я подумал, что теперь мы будем стучать во все двери подряд и говорить: «Трик-о-трит!» (именно этой скороговорке научил меня Бруно), но вместо этого Калеб спросил:
– Do you wanna go to the haunted house?
– What house? – не понял я.
Тогда Калеб скорчил страшное лицо и помотал руками в воздухе, что, видимо, означало какой-то дом с монстрами или привидениями.
Вообще-то я просто хотел насобирать кучу конфет, но, чтобы не быть трусом, ответил:
– Yes.
Мы свернули на другую улицу, и чем дольше по ней шли, тем сильнее сужалась дорога, дома стали встречаться все реже и реже – многие из них едва было видно из-за травы и сорняков. Не было никаких тыквенных фонарей, гирлянд и прочих украшений, зато с крыш свисали оборванные и скрученные провода, а у стен и окон хищно зеленели крапива и репейники – высокие, с человека ростом.
Я вдруг подумал, что не знаю, как сформулировать ни одну фразу из тех, что очень хотелось произнести в тот момент. Ну, например: «Пожалуйста, пожалуйста, давай вернемся домой».
– Come on! – радостным шепотом произнес Калеб и поманил меня рукой за собой.
Я понял, что он хочет сделать, и почти закричал:
– No!
Это, наверное, было не совсем мое «no». Скорее, что-то от воспиталок. В баторе всегда учили, что нужно держаться подальше от заброшек, рассказывали, что в таких домах устраиваются на ночлег бездомные и наркоманы. А один баторский охранник любил вслух зачитывать сводки новостей, что-нибудь типа: «Подросток забрался на крышу заброшенной многоэтажки, она обвалилась, мальчик скончался на месте». Конечно, в основном это никого не останавливало. Никого, кроме таких трусов, как я.
Калеб начал меня уговаривать:
– Let’s go, it’s an adventure!
Он думал, что это приключение, а я думал, что мы идем либо к смерти, либо к тюрьме – вдруг нас посадят за то, что мы вломились в чужой дом?
Но я – деваться было некуда – направился за ним. Когда ты мало что понимаешь и ни с кем не можешь объясниться, тебе ничего не остается кроме, как держаться вблизи хоть кого-нибудь.
Мы зашли в дом номер тринадцать, потому что Калебу показалось, что это «so-o-o-o cool!». Дверь была не заперта, к тому же держалась на одной петле.
Внутри был мусор, поломанные стулья и табуретки, засохший фикус. Под потолком болтались оборванные электропровода. В большой комнате стояло пианино, совершенно непригодное для игры – без половины клавиш и без педалей. Калеб подошел к инструменту и попытался что-то сыграть на оставшихся клавишах. То есть, наверное, не всерьез сыграть – просто понажимал.
И после этого я услышал, как за моей спиной перезарядилось ружье.
Я медленно обернулся. Прямо на меня были направлены дула двустволки – как чьи-то хищные глаза.
Я заорал, Калеб заорал следом за мной, и мы не придумали ничего лучше, как просто развернуться, выбежать из дома и бежать, бежать, бежать. Уже оказавшись за порогом дома, я подумал, что не было ничего опасней, чем вот так вот разворачиваться спиной к человеку, у которого в руках ружье. Чудо, что он не стал в нас стрелять! Потому что если он какой-нибудь маньяк, живущий в заброшенном доме, то только для того он там и сидит: чтобы убивать каждого, кто к нему забредет.
Мне казалось, что мы бежали целую вечность: я и не заметил, как далеко мы умудрились уйти от нашего района. Когда нас наконец окутал уютный теплый свет от гирлянд и тыквенных светильников, мы остановились и, согнувшись и упершись ладонями в колени, в унисон тяжело задышали, стараясь успокоиться. Я бы хотел обсудить с ним произошедшее, но, к сожалению, у меня не хватало для этого слов, а сам Калеб молчал, видимо, понимая, что собеседник из меня никакой.
Мы без особого настроения походили по ближайшим домам, вяло выкрикивая: «Трик-о-трит!», – и все-таки собрали немного конфет. Из-за того что мы потеряли время, пока лазили в дурацкий дом, у людей позаканчивались нормальные сладости, и нам давали много карамелек и леденцов на палочке. А ведь я хотел шоколадных конфет…
В какой-то момент Калеб устал и сообщил мне:
– I promised my dads I’d be back by ten. See you around!
– Bye! – автоматически ответил я.
* * *
Чтоб вы понимали, Солт-Лейк-Сити не самый богатый на достопримечательности город. Когда я попросил Бруно и Анну свозить меня в интересные места, мне показали только огромную церковь, два парка и музей антикварных автомобилей. Когда Бруно поискал в интернете достопримечательности Солт-Лейк-Сити среди прочих, где мы уже побывали, интернет порекомендовал центральную больницу.
Так что прогулка по городу в первый день ноября меня особо не порадовала. Я думал о том, что приехал в Америку, но «той самой Америки» – с небоскребами, хот-догами и голливудскими звездами – я не видел.
Тогда я попросил отвести меня в «Макдоналдс», а Анна сказала, что, если я хочу бургер, существуют заведения получше. Я не понял, что может быть лучше «Макдоналдса» (ведь это классика!), и настоял на нем.
На подходе к «Макдоналдсу» я начал догадываться, почему Бруно и Анна не хотели туда идти.
У самой двери ресторана путь нам преградил бродяга, он что-то жевал, а коленях у него стояла коробка «Хэппи мил». Чтобы зайти внутрь, пришлось боком протискиваться между ним и дверным косяком.
Внутри оказалось неуютно: большие очереди, шум голосов, говорящих на непонятном мне языке, на полу грязные разводы и мусор. Но даже после того, как несколько минут мы пытались найти хотя бы один чистый столик в зале, я все равно настаивал на том, что хочу остаться и поесть именно в «Макдоналдсе».
Сдавшись, Бруно взял талон для очереди и заказал мне гамбургер, колу и картошку фри. Увидев все эти заветные слова на чеке, я просиял от счастья.
В итоге гамбургер я не доел. Да это было и невозможно: когда кусаешь его с одной стороны, прямо с противоположной из него начинает вываливаться все содержимое. На вкус тоже не очень: сухо и воняет специями. Так что я съел картошку, запил колой, а потом мы собрались домой.
Я был расстроен таким бестолковым днем, ведь до отъезда оставалось меньше недели.
А на следующее утро я снова посетил огромную церковь, только на этот раз попал внутрь. Случилось это благодаря Калебу.
После завтрака я сразу вышел во двор: стояло тихое воскресное утро, и город еще не успел проснуться. Только Калеб на своем дворе кидал в дощатый забор теннисный мяч.
Завидев меня, он прервался и помахал мне рукой, приглашая подойти. Делать было нечего, и я пошел.
– What do you wanna to do today? – сразу спросил Калеб.
Так как в прошлый раз его идея досуга мне совсем не понравилась, я начал усиленно думать, что бы такого предложить. Пока я стоял на одном месте, многозначительно протягивая «М-м-м-м…», из другого дома, соседнего с Калебом, вышел прилизанный мужчина в белых брюках и белой рубашке с бейджиком. Брюки у него были натянуты почти до груди, а рубашка некрасиво топорщилась из-под ремня.
– Who is it? – удивился я.
Калеб ответил, как мне показалось, с презрением:
– A mormon.
Я подумал, что этого мужчину так зовут, и просто кивнул: ясно, мол. Но Калеб вдруг оживился:
– Do you want to go to a service?
– Where? – не понял я.
– In a church, – ответил Калеб, показывая в воздухе руками что-то очень высокое.
Так я и оказался на богослужении в той церкви.
Вместе с остальными прихожанами мы зашли в светлое помещение, где все, даже скамейки, были покрашены белой краской. Их священник оказался совсем не похож на тех, что я видел в России. Здесь это был худой молодой человек в строгом костюме (а вовсе не в платье), который встал за кафедру и начал бесцветным тоном что-то говорить на английском.
Я посмотрел кругом: лица людей выражали блаженство и глубокую расслабленность, многие улыбались с таким чудны́м видом, словно никогда не слышали ничего лучше этих монотонных слов. Интересно, они действительно понимали, о чем он говорит, или они просто привыкли слушать это всю свою жизнь?
Я посмотрел на Калеба: на его лице была кривая усмешка над происходящим.
От бессвязных слов, которые будто паутиной окутывали мой мозг, у меня заболела голова. Это ведь не может длиться вечно, правда?
Я решил, что буду смотреть на священника в упор. Прямо ему в глаза. Может, он поймает мой взгляд, смутится, что так заболтался, и прекратит эту пытку.
Но в конце концов Калеб не выдержал первым. Рядом с ним села женщина в длинном голубом платье и приветливо ему улыбнулась. Калеб же отвернулся и сказал мне почти на ухо:
– Mormons stink like shit. I can’t stand them.
Он попросил меня встать, и я понял, что он хочет уйти. Обрадовался, покорно следуя за ним к выходу.
Я не разобрал, что он сказал мне, но догадался, что мормон – это не имя того мужчины. Видимо, это люди, которые верят в того бога, про которого говорят в этой церкви.
– Do you hate Mormons? – спросил я, когда мы оказались на улице.
– Yeah.
– Why?
– They hate my dads, – коротко ответил Калеб.
Я ничего не ответил, потому что запутался. Что-то было не так с количеством его отцов, но я постеснялся уточнять.
Калеб снова заговорил:
– I wish I could leave this hole… move to California or New York or somewhere. Have you been to California?
– No.
– And where have you been?
– В Стеклозаводске, – ответил я первое, что пришло в голову. Там находился мой батор.
– Where? – поморщившись, переспросил Калеб.
Я сказал по слогам:
– Сте-кло-за-водск.
Калеб рассмеялся:
– Such a silly city name.
Я тоже начал смеяться, потому что подумал, что Калебу понравилось название. Лишь увидев все ту же кривую улыбку, с которой он говорил про мормонов, догадался, что дело не в этом.
Домой мы возвращались молча.
* * *
Мы с Бруно выполнили главную американскую традицию: сходили вдвоем на бейсбол. Правда, это был не то чтобы какой-то серьезный бейсбол: не чемпионат Америки или мира, а просто школьный. В местных школах учебный год не делят на четверти, как в России, так что у Калеба осенних каникул не было, вот он и позвал меня посмотреть на игру. А я позвал Бруно, потому что помнил: бейсбол – это что-то между сыном и отцом. Ну и еще кто-то ведь должен был мне объяснять, что происходит на поле.
Все, что я знал о бейсболе из телика, сводилось к следующему: один кидает мячик, а второй отбивает его битой, и если он по нему попал, то почему-то пробегает кругом все поле. Зачем нужна вся остальная команда игроков – я не знал. И каково же было мое удивление, когда оказалось, что в общем-то это действительно так: все, из чего состоит бейсбол, – это кидание, отбивание и бег. Бруно сказал, что игроки даже так и называются: питчер и бэттер-раннер (это значит что-то типа «бьющий бегун»).
У Калеба на белой форме в продольную полоску был номер «23», а еще «Wallace» – наверное, его фамилия. За самой игрой следить было скучно: чаще всего, когда ребята отбивали мяч, он просто прыгал по земле, не покидая пределы поля. Калеб особым мастерством тоже не отличался – как правило, промахивался. Хотя двое мужчин, сидевших через ряд от нас с Бруно, явно так не считали и поддерживали его с таким видом, будто тот чемпион мира по бейсболу. Мол, давай, Калеб, давай, ты их всех сделаешь!
– Почему их двое? – удивился я.
– Они… – Бруно замялся, а потом вдруг сказал резко, как будто в порыве возмущения: – А ты чего вопросы такие задаешь? Ты… вообще… уроки сделал?
– Какие уроки?
Я же на каникулы приехал.
Бруно развернул меня лицом к полю, отрезая от мужчин, болеющих за Калеба.
– Хватит смотреть по сторонам, – буркнул он при этом. Добавил себе под нос: – It is illegal to talk to Russian children about this…
Я снова посмотрел на поле, где Калеб, прежде чем отбить мяч, крутил битой с таким видом, будто он какая-то звезда младшей лиги. Явно кому-то подражал.
– Он тоже рос в детском доме? – спросил я у Бруно.
– No, в Америке такого нет. Здесь сразу передавать ребенка в семью. Но Калеб пройти несколько семей, от него несколько раз отказаться.
– Почему?
– Он сложный, – размыто ответил Бруно.
Меня удивило, что в Америке нет детских домов. Быть не может, чтобы дети сразу усыновлялись в семьи – их же надо как-то рассортировать, ну, чтобы родителям было проще выбрать подходящего.
Когда игра закончилась (Калеб не выиграл), все ребята толпой побежали к какому-то фургону пить газировку. Мы начали неторопливо спускаться с трибун, и возле поля меня окликнул Калеб. Он явно о чем-то спрашивал. Я вопросительно посмотрел на Бруно, потому что не разобрал ни слова.
– Он звать тебя на прогулка.
Тогда я посмотрел на Калеба и согласно ему кивнул. Послезавтра я уже должен был возвращаться в батор, и мне хотелось взять от последних дней в Америке как можно больше.
Часть игроков обеих команд направились в ближайший «Макдоналдс», и мы с Калебом пошли за ними. Там было еще хуже, чем в предыдущем: запах жареных котлет смешивался с запахом потных тел, потому что после уроков кафе заполонили старшеклассники (а те играли в кое-что похуже, чем бейсбол, – в американский футбол, так что были не только вонючими, но и грязными).
Калеб выбрал столик, с которого лучше всего было видно чирлидерш – девчонок в топиках и коротких шортах. Я сел к ним спиной – мне было непонятно, зачем туда таращиться. Калеб же цедил через трубочку огромную колу и не сводил с них взгляд.
– Her boobs are great, right? – с довольным смешком произнес он.
– А? – Я обернулся и понял, куда уперлись его глаза.
Девчонка проследила за моим взглядом и показала средний палец. Смутившись, я отвернулся.
– Yes, maybe, – неуверенно сказал я.
– Do you like girls? – спросил он, прищурив глаза.
– Oh sure, – чересчур наигранно ответил я. – Boobs… Cool!
Он посмеялся:
– You’re weird.
На самом деле мне было не до девчонок. Когда я думал о том, что скоро вернусь в батор, делалось не по себе.
– I will leave on Thursday, – сообщил я Калебу.
– Okay, – только и сказал он, шумно потягивая колу из трубочки.
Меня задело, что он так легко принимает новость о моем отъезде, и я сказал:
– Maybe I’ll never come back again.
– Why?
– I don’t know, – негромко ответил я. – Мне так кажется…
Это была правда.
– Do you believe in the end of the world? – снова засмеялся Калеб.
– What? – Я не понял, о чем он.
– The end of the world is coming soon.
Да, точно. Скоро конец света. Даже тут, в Америке, я слышал по телику передачи об этом.
Я хотел ответить Калебу, мол, конечно, я не верю в конец света, это все какой-то бред… Но неожиданно почувствовал, что вся эта история про календарь майя и парад планет кажется мне правдой. Зато Америка кажется неправдой. Как еще мне объяснить все эти странные переживания, кроме как предчувствием конца света?
Мы покинули «Макдоналдс» следом за спортсменами и чирлидершами, которые их сопровождали. На улице они остановились покурить, и белобрысая девчонка, на которую так таращился Калеб, встала спиной к забору, облокотившись на него и поджав ногу. Каблук ее туфли застрял в сетке забора.
Калеб поднял с земли камень и кинул в их сторону. Тот ударился о сетку, создав неприятный громыхающий звук.
– Whore! – громко крикнул он и тут же пустился наутек.
Странно, есть слова, значения которых ты не знаешь, но по одной только интонации можешь понять, что они означают. Шлюха. Я был уверен, что он сказал именно это.
Мне пришлось побежать за ним, потому что старшеклассники могли подумать, что камень кинул я. В ушах у меня стояли топот собственных ног и какие-то ругательства на английском языке, которыми сыпали нам вслед парни-спортсмены. И вот тогда, молясь на ходу, чтобы никто не вздумал за нами бежать, я понял, почему Калеб – сложный человек.
* * *
Я плакал, когда собирал вещи. Анну это веселило. Или умиляло, не знаю. Она по-доброму смеялась и ласково приговаривала, что я скоро вернусь, что возвращение в батор – всего лишь временная необходимость.
Рано утром, в последний раз обойдя весь дом, я мысленно попрощался со всеми вещами, с городом и со страной.
«Прощай, зеркало», – думал я в ванной, пока чистил зубы. В баторском туалете для мальчиков не будет зеркала.
«Прощайте, хлопья», – думал я, шумно насыпая их в глубокую миску – почти до краев. Больше никаких хлопьев на завтрак.
«Прощайте, утренние новости на английском языке». – Я услышал, как Бруно включил телевизор в гостиной.
Прозвучало слово «Раша», и я крикнул из столовой:
– Сделай погромче!
Ровный голос ведущего сообщал абсолютно непонятную информацию:
– US lawmakers on Friday overwhelmingly passed the «Magnitsky Act» to punish Russians deemed to have violated human rights[1].
– О чем речь? – спросил я.
– Какой-то политический ерунда.
– Ничего серьезного?
– No, – уверенно ответил Бруно.
Отлично. Мне не хотелось, чтобы в России случилось что-то плохое к моему возвращению.
Я доел хлопья и пошел наверх, продолжать прощание с предметами.
«Прощай, комната», – думал я, последний раз оглядывая свое временное жилище. Больше никакого личного пространства, задвижек на дверях, стука, прежде чем войти. Никакой свободы.
И конечно, я прошелся по району, в котором жил.
Прощайте, одинаковые дома.
Прощайте, подстриженные газоны.
Прощай, Калеб из соседнего дома.
Прощайте, негры.
Прощай, бейсбол.
Прощай, человек, который чуть не пристрелил меня на Хэллоуин.
Прощай, «Макдоналдс».
Прощайте, мормоны.
Прощайте, Алекс и Райан, которым запретили со мной играть.
Прощай, Оливер, надеюсь, я не заразил тебя ВИЧем.
Прощайте, чирлидерши.
Прощай, Барак Обама.
Прощайте все. Скоро конец света, мы больше не увидимся. Прощай, Солт-Лейк-Сити. Прощай, Америка.
Прощайте, прощайте, прощайте!
– Оливер, у нас самолет! – Это Анна вышла на крыльцо.
– Иду!
Успев дойти только до ближайшего поворота, я развернулся и побежал обратно. Утренний воздух пах дождем, яблоками и почему-то корицей – наверное, кто-то из соседей что-то выпекал. Запах Америки! Я сделал глубокий вдох, уверенный, что ощущаю это в последний раз.