Пятница,тринадцатое
Полгоря в том, что ты владеешь ею, Но сознавать и видеть, что она Тобой владеет, — вдвое мне больнее. Твоей любви утрата мне страшна.*
В Зарайске было крайне холодно и влажно. Небольшой городок казался вполне милым и красивым даже — но по дороге мне было совершенно не до любования видами. Я изо всех сил старалась думать о бытовых вещах — стоило ли взять с собой еще одну смену одежды, хватит ли заряда телефона до тех пор, пока мы не приедем и не поселимся, где мы вообще будем жить и сколько человек будет в комнате. Почему-то думалось и о том, что Илья — единственный парень в нашей группке, и его, скорее всего, поселят с Егором Алексеевичем, чтобы сэкономить.
Что за комедия положений, в самом-то деле? Нас поселили, как оказалось, даже не в гостиницу или хостел, а в общежитие какого-то местного ПТУ, которое сейчас пустует. В любом случае, условия проживания там были все же гораздо лучше наших общежитий, о чем мне тут же с горящими глазами сообщил Илья. А потом пришла вахтерша и сообщила следующее: мы все уже взрослые люди, и делиться по двухместным комнатам можем, как душе угодно, и на это ей абсолютно все равно. Нас было семеро вместе с Соколовым. В нашем распоряжении четыре комнаты. Егор хмыкнул первым:
— Если не возражаете, детки, я воспользуюсь преимуществом и поживу один. Никто вроде как не возражал.
— Я с Валей, — Катя Клименко пожала плечами, глядя на подругу.
— Э... — начала было я, поворачиваясь к оставшимся двум девушкам. Аля, проследив за моим взглядом и фыркнув, без слов притянула Юлю к себе и забросила ей руку на плечо. Та слабо улыбнулась мне, согласно кивая подруге — ничего не поделаешь.
— Извини, мы уже договорились жить вместе при возможности, — Юля улыбнулась. Была бы здесь Алиса, сейчас как раз доезжающая до Питера, или хотя бы Ира... Ничего не поделаешь.
— Думаю, выбора нет? Илья растянул губы в улыбке, подхватывая мои вещи с пола и забрасывая их на плечо
— Пошли. Я слабо улыбнулась в ответ. Выбора, похоже, действительно нет. Не смотреть в сторону Егора, заполняющего бумаги на поселение. Не смотреть. Не смотреть. Не...
— Обещаю, что не буду приставать, — Илья фыркнул.
В относительной тишине резкий стук пластиковой ручки, упавшей на каменный пол, прозвучал почти оглушительно. Я ненавидела себя за то, что дернулась и замерла. Ненавидела за то, что остановилась и оглянулась. Егор почему-то ручку поднимать не спешил. Егор почему-то вообще ничего делать не спешил. Только смотрел на меня спокойно и твердо, опираясь спиной на край стола, добела сжимая столешницу пальцами.
Стоял и смотрел, не отводя взгляд, как раньше. Вот от этого было по-настоящему плохо. Потому что немой вопрос в его глазах как-то слишком сильно ударил под дых. Потому что на несколько секунд из его взгляда исчезло приобретенное за поездку равнодушие, и осталось детское какое-то обидное, болезненное удивление. Потому что я и сама чувствовала, как маска безразличия постепенно куда-то исчезает.
— Вместе? — тихо спросил он, кивая на планшетку с записями и не отрывая от меня недоуменного какого-то взгляда.
Да что с ним такое? Он же сам меня бросил. Сам же... Почему-то в этом «вместе» было гораздо больше, чем вопрос о том, селить ли нас в одну комнату. Почему-то в этом «вместе» было слишком много того, чего быть в принципе не должно. И на какую-то бесконечную секунду мне захотелось кивнуть, отвернуться и послать все к черту, потому что он мне, черт подери, изменил.
Потому что он переспал со своей бывшей, и то, что я должна теперь сделать по всем правилам брошенной девушки — доказать ему, как сильно он ошибся. Демонстративно взять Илью под руку и уйти с ним в закат. Но я не хочу ничего ему доказывать, потому что под этой мишурой, под макияжем и под новой непривычной одеждой почему-то снова просыпается и тут же болезненно сжимается старая Майя, стоит только Егору задержать на мне взгляд дольше, чем на секунду. Майя, которая до потери пульса влюблена в своего преподавателя археологии, и ничего с этим, блин, не поделать. Вместе? Я не смогла ничего сказать, и просто покачала головой.
Нет, Егор, мы с Ильей не вместе. Удивлен
— Скажите, другого варианта нет? — мой голос дрожал, — Илья, прости, это не совсем... удобно, так что... Илья только пожал плечами — вроде как уязвленно, вроде как полушутя:
— Без проблем. — Знаете, молодые люди, мы же не в первом классе... — начала было вахтерша, но Егор остановил её, мягко покачав головой и наконец-то милосердно от меня отвернувшись.
Я вдохнула. Выдохнула. Сердце снова забилось в прежнем темпе. Вахтерша переводила взгляд с меня на Илью и обратно. Вздохнув, она покачала головой:
— Все, что я могу — обменять одну двухместную на трехместную. Вы, девушка, к кому-то подселитесь, а молодые люди будут жить по одному. Такой вариант устроит?
Я замерла, оглядываясь. Катя и Валя уже утащили куда-то вещи и теперь тихо переговаривались в сторонке, Аля увлеченно фотографировала папоротник в углу зала, а Юля... Девушка, говорящая по телефону с кем-то, поймала мой взгляд и улыбнулась:
— Придумаем что-то. Егор склонился над бумагами, что-то там быстро исправляя. Я отвернулась.
— Девочки, я помогу с вещами, — Илья подошел к Але и кивнул на её рюкзак. Блондинка резко покачала головой, дергая за лямку. Внутри что-то звякнуло. Кастрюля, что ли?.. Печальной процессией мы двинулись к комнатам. Почему-то я была почти уверена, что сейчас кое-кто буравит мою спину взглядом, но повернуться сил не хватило.
Доброе утро, Зарайск.
***
На место практики прибыли к часу дня. Там нас уже ждали назначения на ближайшие две недели. Егор, опираясь на столешницу, громко зачитывал их, раздавая бумаги и бланки:
— Косовский — на первый склад, будешь приводить находки, которые еще не успели каталогизировать, в товарный вид. Валя сортирует по категориям, Катя будет присваивать номера и имена, Юля с Алей займутся каталогом... Макарова. Я едва заметно дернулась, поднимая взгляд. Боялась я зря — Егор, не глядя на меня, передал мне толстенный блокнот и тихо сказал:
— Инвентаризация на втором складе на тебе. Ребятки, общие правила — ничего лишнего не трогать, никуда не лезть, к старшим особо не приставать. Осторожнее с этим всем, особенно это касается Ильи, — мужчина добавил уже тише, — испортишь что-то — никто не будет прикрывать.
Парень, стоящий рядом со мной, только фыркнул. Егор поднял на него взгляд, вскинув брови. Злой взгляд. Раздраженный взгляд.
— Хорошо, Егор Алексеевич, — Илья улыбнулся. Улыбнулся. Черт, что-то точно не так.
— Ну, тогда по местам, — Егор хлопнул в ладоши, — вам на месте все объяснят. Позже пройдусь и проверю, как вы там.
Пройдется и проверит. Отлично, как бы спрятаться на этом чертовом складе?
***
Кто сказал, что практика будет интересной? К шести часам вечера от названий, надписей и номеров в глазах уже рябило. Хотелось на стену лезть и выть от отчаяния и непонятного какого-то тяжелого чувства безысходности, которое забиралось в грудь, стоило вдохнуть спертый воздух склада. Чертов Зарайск и чертовы черепки, миски и глиняные хреновины — они все одинаковые, и черт ногу сломит, пытаясь понять, где что.
Огромнейший склад, который состоял из пяти секций, больше напоминал лабиринт минотавра. В каждом ящике — по нескольку находок-артефактов, и поди разбери, которые пятого века, которые шестого, а которые седьмого. Заведующая складом — пышущая румянцем Зоя Федоровна, которая тут же попросила называть её тетей Зоей — оказалась нормальной, но тут же слиняла куда-то, толком ничего не объяснив. Судя по обеспокоенному взгляду, на первый склад, где работал Илья и где что-то периодически как-то нехорошо звенело.
Еще и Егор, который может в любой момент зайти.
Руководитель практики, блин.
При мысли о том, что он сейчас заглянет сюда, при мысли о том, что мы будем вдвоем, было слишком плохо. Слишком.
— Поэтому я буду работать в поле, когда выучусь, — бурчала я, осторожно сверяя номер в блокноте с номером на каком-то непонятном кувшине.
Номер не сходился, и в голове что-то уже совершенно точно смешалось, потому что я была уверена, что такой же черепок полчаса назад нашла в коробке, которую уже задвинула на верхнюю полку, тщательно обернув все пупырчатым целлофаном раз десять. Черт, распаковывать еще. Коробка доставаться просто так никак не хотела, а идти за стулом и нормально её спускать не хотела уже я. Сейчас бы еще немного потянуть, а потом дернуть...
— Зоя Федоровна! — послышалось от входа на склад, — Зоя Федоровна, все нормально у вас тут? Сработались? Соколов. Как вовремя.
Возможно, если я просто тихонько постою, тупо дергая все же эту коробку, он просто уйдет, не заглядывая внутрь. Или придет тетя Зоя, скажет, что все хорошо, и ему не придется говорить еще и со мной. Он только рад будет.
— Тетя Зоя! — голос Егора прозвучал чуть громче и почти рядом. Прислушавшись, я расслышала тихие шаги.
Он идет сюда.
Я резко дернулась, опускаясь на пятки. Коробка совершенно неожиданно все же поддалась — точнее, поддалась её боковая часть, отрываясь с невыносимо громким звуком. Меня по голове тюкнул первый сверток в пупырчатой упаковке — а затем они посыпались на меня все вместе, как чертова пупырчатая лавина. Естественно, на ногах я не удержалась. Естественно, пол поприветствовал меня не слишком гостеприимно.
— Блять! — звонко воскликнула я, приземляясь. Чертовы коробки, чертов пол, чертовы черепки, чертов Егор...
Стоп. Стоп-стоп-стоп. Я не слышала шагов. Тетю Зою уже никто не звал.
— Майя? Приплыли. Лицо Егора Алексеевича было одновременно недоуменным, испуганным и настороженным каким-то.
Мужчина стоял прямо напротив, удивленно остановившись в проходе. Я почти слышала звон битого стекла где-то внутри своей черепной коробки.
— Ты в порядке? Ох, как вежливо мы соблюдаем дистанцию. Расстояние в метр, руки спрятаны за спиной — попытки помочь встать — теперь однозначное табу.
Сказать что-то сил не хватило, поэтому я просто кивнула, пытаясь изо всех сил на Егора Алексеевича не смотреть. Шаг вперед. Еще один. Стой, где стоишь.
— Вставай. Что произошло?
— Устала, — о, излюбленный механизм защиты — сарказм, — решила присесть.
Пациент язвит — пациент будет жить. Если кое-кто перестанет приближаться.
— Не ерничай, — усталый тон выбивает напрочь весь воздух из легких, — вставай. У тебя рука в крови.
Рука действительно в крови — к этому моменту я заметила небольшую царапину у основания ладони. Интересно, если порезаться о древние реликвии, столбняк подхватишь?..
— Все нормально, Егор Алексеевич. Лицо Егора — равнодушная маска. Уйди, уйди, уйди.
— Тогда вставай и покажи руку.
— Я сама встану, Егор Алексеевич.
— Ну так встань! — Егор не выдержал первым. Подошел, опустился на корточки, протянул руку, коснулся предплечья...
— Не трогай, — это вырвалось как-то само собой, случайно, как рефлекс или реакция на внешний раздражитель. Тихо, почти неслышно, и все же... И все же Егор остановился.
— Твою руку нужно обработать.
— Не лезь. Пожалуйста, не трогай меня, — дыхание сбилось, и это — верный признак того, что что-то пошло не так, — не прикасайся.
Егор замер, так и сидя на корточках передо мной. Слишком близко — если бы мне захотелось к нему прикоснуться, всего-то и нужно, что чуть податься вперед, даже позы не меняя. Запах сводил с ума. Сигареты и тот самый одеколон. Руку немного дергало, и это не давало окончательно потерять ощущение реальности, хотя в какой-то момент... В какой-то момент очень хотелось.
— Не веди себя так, — тихо и устало как-то.
— Уйдите, пожалуйста. Мне нужно обработать руку, — испуганно и истерично. Уйди, иначе я сделаю что-то такое, о чем очень пожалею.
— Майя.
— Засунь свое «Майя» подальше, — зло выплюнула я, отворачиваясь, — Не надо. Со мной. Говорить.
Это — почти истерика. Это — почти срыв. Как я могу быть сильной и уверенной в том, что делаю, если он постоянно рядом? Как я могу?..
— Не буду. Сделай что-то с рукой. Егор Алексеевич отстранился до того, как я успела поднять взгляд — и хорошо, наверное.
Опустив глаза в пол, я слушала удаляющиеся шаги. И как только дверь захлопнулась с оглушительным стуком, я смогла наконец-то растянуться на полу и тихонько всхлипнуть. Целый месяц к чертям собачьим из-за одного «Майя».
***
Да, оказывается, Аля взяла с собой кастрюлю. А еще, помимо всего прочего барахла, она взяла с собой аптечку, в которой, к счастью, нашлись перекись, бинт и пластырь. Пока я в комнате пыталась оказать самой себе первую помощь, девушки упорхнули куда-то гулять вдвоем, весело переговариваясь. По сути, они были неплохими, и даже очень — вот только их мало интересовала компания кого-то ещё, и навязываться просто ради того, чтобы не быть наедине с собой в первый же вечер, как-то не хотелось.
Отвратительное чувство разрывало меня на части, заставляя душить подушку, лежа в темной комнате и слушая гул машин за окном. Осознание собственной ничтожности, собственной... неполноценности. Я даже ненавидеть его не могу за то, что он сделал. Не верю до конца, наверное. По-прежнему не могу ничего с собой сделать. Наверное, месяц — это слишком мало для того, чтобы забыть человека, а если учитывать, что человек еще и постоянно перед глазами маячит...
«Майя...»
Я зарылась лицом в подушку — да так, что едва услышала стук в дверь. На секунду, на крохотную секунду я почему-то подумала, что это он. Что это он по волшебству пришел сюда, чтобы объяснить причины того, что происходит.
— Есть кто? — голос Ильи вырвал меня из оцепенения, — Май?
Несколько секунд я сомневалась, разглядывая дверь. А затем, послав все к черту, просто накрылась одеялом с головой.
— Алло, Майя? Ты где? — Косовский — явно не из тех, кто легко сдается, и черт бы побрал мобильные телефоны, — Ты уже ужинала?
— Нет, — хотелось бы, чтобы мой голос звучал чуть живее, но...
— Нет, не ужинала. Я не очень хорошо себя чувствую, не против встретиться чуть позже? Часов... в десять?
— Окей, — Илья недоуменно вздохнул, — Тебе что-то нужно?
Кто-то. Мне нужен кто-то. И сейчас это очевидно, как никогда.
***
Так и началась наша развеселая зимняя практика в Зарайске. Так она и продолжилась. Потянулись вязкие и унылые дни, похожие друг на друга, как черепки на складе.
Утром — завтрак, наскоро проглоченный в компании Али с Юлей или вдвоем с Ильей. Остальных мы почти не видели — хотя Зарайск и не был городом тусовок, Катя и Валя пропадали где-то с утра до вечера, возвращаясь практически заполночь и со вкусом-расстановкой ругаясь с вахтершей. После завтрака — утренняя практика, небольшой перерыв на обед, наскоро сделанные утром бутерброды и чай в термосе Ильи. Холод на складе пробирал до костей — Илья постоянно чихал, а мой голос охрип в рекордно короткие сроки.
После обеда — практика до шести вечера. Затем — божественно вкусная сырная булочка из столовой при исследовательском центре. После этого передо мной вставала невыполнимая миссия — как-то убить время до ночи. Как правило, мы с Ильей просто шатались туда-сюда по Зарайску, сидели в местной библиотеке или что-то смотрели.
— Скучно, — как-то заявил Илья, когда на экране появились титры очередного супергеройского фильма, — даже не представлял, что будет так скучно.
— Ага.
Мне скучно не было. Потому что на периферии сознания постоянно, каждую секунду каждого ебаного дня маячил Егор Алексеевич Соколов. Завтракал в углу столовой. Проходил через склад, на котором я безуспешно считала искалеченные временем украшения, расчески и посуду.
Курил вечером у дверей общежития. Приобретенная привычка номер один — принимать душ либо слишком рано, либо слишком поздно, чтобы случайно не натолкнуться на Егора в полотенце. Галочка в памяти, чтобы не забывать добавлять отчество после «Егор» в бытовых разговорах. Так и живем. Бытовые и не очень моменты просто-таки убивали. В голову лезли ненужные совсем воспоминания, и отвязаться от них не было никакой возможности. Снотворное, без которого уснуть я не могла вообще никак, заканчивалось.
***
Отрешенно веду счет неловким ситуациям.
Неловкая ситуация номер один.
— Хорошо-хорошо, как там Индиана? — говорит Егор, затягиваясь сигаретой на крыльце.
Я замираю, не решаясь хлопнуть дверью общежития, чтобы обозначить свое присутствие
— Ест? Шторы испортил? Вот балбес.
Внутри что-то нехорошо щелкает, дергает, тянет. Индиана. Он его Вике сплавил? Вовка с Алисой укатили в Питер к родителям, откуда подруга мне каждый день шлет восторженные смс. Ан и Валику хлопот со свадьбой, наверное, хватает — она через два месяца уже, как ни крути. А кто же еще?
— Девушка, закройте дверь, сквозняком тянет! — орет сзади вахтерша, и Егор оборачивается. Смотрит на меня.
А потом отводит глаза, отворачивается и продолжает говорить по телефону. Раз, два, три. Изо всех сил пытаюсь не хлопать дверью, когда зачем-то захожу обратно внутрь, хотя уже опаздываю.
***
Неловкая ситуация номер два.
— Ладно, передавай привет Егору, я побежал Алису с практики забирать, — традиционное прощание от Вовки, который сейчас в Питере счастлив и весел, поэтому расстраивать его, что-то объяснять (да и что ему объяснишь?) как-то не хочется.
— Передам, — говорю я и ничего, естественно, не передаю. Почему-то мне кажется, что Егор, когда ему звонит Вовка, говорит то же самое.
***
Неловкая ситуация номер три.
— Ты зачем пенопластом обсыпалась? — Илья фыркает, наклоняясь надо мной во время обеда, — дай, достану, он в волосах запутался.
Мы сидим на втором складе, поедая пирожки и переговариваясь.
— Ебаный пенопласт сам меня обсыпал, — бурчу я, послушно наклоняясь. Илья хмыкает и продолжает перебирать мои волосы, вытаскивая из них белые горошинки.
— Косовский, Зоя Федоровна ищет, — Егор замирает в проходе, и мне почему-то резко хочется удавиться бечевкой для перевязывания коробок
— уединяться будете в свободное от работы время.
— Обеденный перерыв, вообще-то, — улыбается Илья, но в его глазах холод и непонятная мне какая-то злость.
Ловлю себя на мысли, что в последнее время замечаю это все чаще и чаще. Илья и Егор и раньше друг друга недолюбливали по понятным причинам, но сейчас они на следующем уровне, судя по всему. Илья никогда раньше не был таким раздраженным, таким остро-антагонистическим. Егор всегда раньше сводил свои подколы над Ильей в шутку, а теперь почему-то не спешит. Не могу понять, почему. Чертов Соколов, ты же сам меня бросил. Чертов Илья, ты же ничего не знаешь. С каждым днем, с каждым этим злым взглядом и с каждой раздраженной репликой во мне крепнет ощущение того, что мне кто-то о чем-то не рассказал.
***
Неловкий момент номер четыре.
Мы идем со складов в общежитие. Уже стемнело — зима, как-никак. Холодно, о чем я сообщаю Илье. Илья улыбается и берет меня за руку. Спустя ровно три секунды я руку осторожно высвобождаю.
— Ты мне нравишься, — говорит Илья, не поворачиваясь и не останавливаясь. Я чуть было воздухом не давлюсь от произнесенного им — так спокойно и так обыденно.
— Илья, извини, но мы же уже об этом говорили, — чувствую себя последней дрянью, но, тем не менее... Тем не менее, себя-то обманывать уж точно не стоит.
— Тогда у тебя был парень. Теперь — нет, — Илья все так же не оборачивается. Я хмурюсь. Ощущение того, что что-то очень не так, снова щекочет где-то на периферии сознания.
— Или я ошибся? — Илья наконец-то смотрит на меня, не замедляя шаг.
— Это не имеет никакого отношения к тому, что я чувствую или не чувствую к тебе, — я отвожу взгляд, — я не олимпийский огонь, чтобы переходить из рук в руки. Взгляд Ильи смягчается.
— Я не это имел в виду.
— А я — именно это, — я отвожу глаза и выдыхаю, — извини. — Это ничего не меняет, — Илья улыбается
— пошли в общежитие, холодно.
***
— Илья ведет себя странно, — говорю я Ире на десятый день своего пребывания в Зарайске.
— По отношению к тебе? — Ира хмурится — это слышно по её голосу
— Он что-то тебе сделал, что ли? Приставал?
— Да нет, — я морщусь, понизив голос и пытаясь не вспоминать предыдущий вечер и слова Ильи, — по отношению... По отношению к Егору. Будто бы... не знаю, будто бы они на ножах.
— Егор — твой бывший, Илья — твой будущий, — Ирка смеется в трубку, — естественно, они друг друга терпеть не могут, глупая
— Во-первых, Илья — мой друг, — говорю я, закатывая глаза, — во-вторых, Егор сам меня бросил. В-третьих, Илья о Егоре не знает и знать не может.
— Можешь бросить в меня камень, но я до конца не уверена ни в первом, ни во втором, ни в третьем, — Ирин голос неожиданно серьезен.
— Брошу, — говорю я. Ира смеется и отключается.
Мне не смешно.
***
Тринадцатый день нашего пребывания в Зарайске ознаменовался сразу тремя невероятными событиями.
Первое — это была пятница. Очень символично. Второе — у Соколова был День Рождения, о чем никто из наших, судя по всему, ни сном, ни духом. У меня стояла дурацкая напоминалка на смартфоне, разбудившая писком нас с Юлей и Алей в семь утра.
«Днище Архилоха».
Полтора месяца назад я думала о том, чтобы подарить ему какую-то книгу. Осторожненько все начала выспрашивать еще в начале зимы — была парочка вариантов, записанных на листике и прилепленных к ежедневнику дома. Такие дела. И, наконец, третье — по случаю того, что практика уже закончилась, и завтра нужно будет просто заполнить бумаги, у нас намечалась грандиозная пьянка.
То есть, пьянку никто не намечал специально — просто вечером Катя появилась на пороге и заявила, что наша комната самая большая, поэтому отмечать будем здесь. Вшестером.
— Я искала еще Егора Алексеевича, но найти не смогла, — пожала плечами Катя.
Уехал в Москву праздновать, чуть было не вырвалось у меня. Скорее всего, так и есть. Когда первые три бутылки вина закончились, кому-то в голову пришла светлая идея сыграть в бутылочку на желания. Играть в бутылочку у меня никакого желания не было, но раз коллектив захотел... Желания постепенно становились все более и более странными.
После того, как Катя сделала Илье массаж ногами, Валя честно попробовала материться целую минуту без остановки, пришлось подключиться мне. Проорав в ночное небо почти полный текст песни из «Ранеток», я вернулась, чтобы застать процентов на восемьдесят неожиданное зрелище.
Аля с Юлей очень даже натуральненько и со вкусом целовались под одобрительное «ахуе-е-е-еть» со стороны остальных. Когда наступила очередь Ильи, все как-то не особо сомневались, что загадывать.
— Ну давай, поцелуй уже Макарову, — озвучила Катя всеобщие мысли.
— У Макаровой спросить не хотите? — возмущенно вскинулась я.
— Зачем? — буркнула Валя, махая рукой в мою сторону, — Смирись и прими свою судьбу.
— Ну, знаете... — начала было я, но потом до меня дошло, что Илья как-то не особо возмущается.
Я повернулась к нему, пытаясь было перетянуть на свою сторону, но... Но перетянул меня он. Губы у Ильи мягкие и горячие ожидаемо, со вкусом вина. Вина и вины. Дыхание у Ильи пахнет алкоголем. Руки у Ильи твердые и сильные, и в первые секунды я действительно не могу вырваться — то ли из-за того, что он сжимает мои плечи, то ли из-за того, что я в полнейшем шоке.
А потом, когда сил на то, чтобы отстраниться, все же хватает, я замечаю, что никто не улюлюкает и не пищит, никто не орет и не просит повторить. Все молчат.
И Егор, застывший в дверном проеме, тоже молчит и смотрит прямо на меня.