Beati possidentes
Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, И вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне?*
Перед автобусом, в который водитель и еще какой-то мужчина загружают наши вещи, неожиданно пустынно. Все, как на ладони — невыспавшиеся студенты и студентки, кто с кофе, кто с сигаретой, а кто просто с невероятной печалью в глазах. На часах восемь утра. Через десять минут отъезжаем к черту на куличики — в замечательное место под названием Зарайск, судя по страничке официального сайта города, на коленке деланного, тот еще оплот русского духа.
В девять утра ничего вообще не внушает удовольствия — тем более, поездка в какой-то там Зарайск, но всем хочется поскорее уже отчалить, потому что зябко, сонно и устало. А не отчаливаем мы из-за того, что кое-кто опаздывает. Меня так колотит, что я уже готова просто развернуться и уйти домой, потому что, мать его, Егор Алексеевич где-то снова проебался, а я очень надеялась на то, что он будет дремать где-то в автобусе, когда я приду. Как бы не так. Все ждем Соколова.
Я жду Соколова, нервно закуривая уже третью за утро сигарету и наливая в пластиковую кружечку кофе из термоса Косовского. Сегодня я его увижу. Впервые с тех пор, как мы расстались, я его увижу, потому что инструктаж по практике я эпично пропустила, отключив телефон и предупредив Илью заранее, чтобы не звонил. Даже причины не придумала, просто так.
«Хватит бегать, хватит бегать, все будет хорошо, хватит бегать, просто сделай вид, что...»
Егор показывается на горизонте, и я сразу понимаю, что это он, потому что он смешно бежит-спешит, придерживая сумку на плече, и вскидывает бледное в утреннем рассеянном свете лицо в нашем направлении.
Я молча отдаю чашку Илье и затягиваюсь, я отворачиваюсь, потому что виноватая улыбка Егора, обращенная к небольшой группке у входа в автобус, выбивает воздух из легких, я закусываю щеку изнутри и медленно считаю. Раз, два, три. Все хорошо. Меня не хватает удар и не убивает учащенное сердцебиение. Все хорошо. Он заинтересован в том, чтобы не делать из этого представление, и просто будет меня игнорировать, как и я его. Все хорошо.
— Так, а где Макарова? — слышится позади какое-то приглушенное. Его голос, произносящий мою фамилию, на части рвет. Блять. Все плохо.
— Да вон же, с Косовским рядом стоит, — отвечают Егору снова-Алексеевичу насмешливо,
— вы не проснулись еще? Эй, Майя, подойди, отметься! И мне бы сделать вид, что не слышала, и махнуть рукой — мол, здесь я, можете подписать за меня, а то боюсь подходить — или еще что-то такое сделать.
Но я просто оборачиваюсь и долго-долго, поражаясь самой себе, смотрю прямо в глаза Егора снова-Алексеевича, который тоже на меня смотрит немного-не-немного удивленно. И тут до меня доходит вся ебанутость и вся комичность ситуации.
Я стою тут перед ним — в новом и длинном глубоко-синем пальто, с новой гипер-короткой стрижкой на прямых ему же назло волосах, которые он так любил
— блять, не думай об этом — перебирать и отводить с моей шеи, чтобы поцеловать — перестань об этом вспоминать.
Я стою тут перед ним с той самой яркой-яркой помадой на губах, которую мне выбрала Павлюченко, стою и нервно сбрасываю пепел на асфальт.
Посмотри, как я теперь поменялась, посмотри, я теперь такая не для тебя, а вопреки тебе и себе тоже.
Я стою и ломаюсь на части со скоростью, близкой к скорости звука. А он меня со спины даже не узнал. От этого и горько, и смешно, и хочется сдохнуть с новой силой. Я поражаюсь собственному самообладанию, потому что, пока все галдят и подписывают технику безопасности, я молча тушу окурок, выбрасываю его в урну и подхожу
— о господи — к Егору, который на меня не смотрит и не видит меня будто бы. Я готова орать от удивления, потому что моя рука почти не дрожит, когда я подписываю наконец-то скомканный листочек, когда Егор никакой-не-Алексеевич стоит и смотрит через плечо.
— Это все, — сообщает Егор прямо у меня над ухом, и я почти до крови себе в ладони впиваюсь, лишь бы не оборачиваться, — садитесь.
И мы садимся — я прижимаюсь к окну где-то в хвосте автобуса, закрываю глаза, притворяюсь спящей и не смотрю на Егора, который проходит мимо, чтобы нас проверить.
— Макарова, толкни своего Илью, пускай мне сумку на полку забросит, — капризно просит Катя, сидящая где-то впереди, — а то забрала единственного парня в группе к себе, а нам тут мучайся.
— Если хочешь, обменяю его на бутерброд, — равнодушно скольжу взглядом по сидениям и удивляюсь тому, что на шутки вообще способна. Я выжила, я молодец, самое сложное на ближайшие пару часов уже позади.
— Ставлю два, — сообщает еще кто-то впереди.
— Выставляешь меня на аукцион? Жестоко, — комментирует Илья и идет забрасывать сумку Кати на полку.
А жизнь вообще жестока, хочется сообщить Илье, но я бурчу усталое «извини» и наконец-то закрываю глаза. Спать не хочется, но смотреть вперед, где Егор сидит и как ни в чем не бывало листает чей-то инстаграм, хочется еще меньше.
В Зарайск, мать его, в Зарайск.
***
Егор
Это будут долгие две недели, просто ахуеть какие долгие — думаю я, сворачивая к автобусу почти бегом. Проспать такой день, потому что до утра курил в форточку и бездумно глушил ибупрофен — могу, умею, практикую, как в старые-добрые. Я бегу и честно пытаюсь среди студентов, скопившихся перед автобусом, не искать всклокоченную рыжую шевелюру и знакомое серое короткое пальто, потому что до жути боюсь найти это все рядом с Ильей.
По нему едва скольжу взглядом — Майи рядом с ним не наблюдается, но кто-то все же стоит, эй, парень, помедленнее, что еще за «кто-то» в свете последних событий?.. До кого-то мне дела нет. Я честно пытаюсь не искать Майину кудрявую шевелюру, но ищу и не нахожу.
Вот это, блять, неожиданность. Она не пришла на инструктаж. Не связывалась с администрацией. Неужели... Приостанавливаюсь, скольжу по студентам более внимательным взглядом. Несколько почти незнакомых лиц и спин — в конце концов, не все утруждали себя хождением на пары, а без практики не особенно-то разгонишься.
— Так, а где Макарова? — срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать. Действительно, и где же... Взгляд почему-то останавливается на девушке, стоящей спиной ко мне рядом с Косовским — она будто бы палку проглотила, и в том, как она обхватывает себя руками, есть что-то очень знакомое.
Два удара сердца. Я все осознаю одновременно с чьей-то насмешливой фразой где-то справа:
— Да вон же, с Косовским рядом стоит, вы не проснулись еще? Эй, Майя, подойди, отметься! Майя.
Лучше бы я не проснулся еще, думаю я.
Майя Макарова, уже не моя Майя Макарова медленно оборачивается, и мне от этого почему-то хочется тоже развернуться и уйти. Не маленькие, сами доедете, да и вообще, попреподавал немного и хватит. Уже не моя Майя Макарова — вообще ни разу не Майя Макарова теперь, потому что её рыжая шевелюра куда-то пропала, и вместо неё — простое вроде как каре, хотя каре, кажется, длиннее, а это безобразие — практически под мальчика.
Майя Макарова — не Майя Макарова, потому что в длинном темном пальто кажется выше, бледнее и худее, а, может быть, и есть худее. Майя не-Макарова кривит губы, накрашенные красной помадой
— помнишь, как ты такую же мне об кожу смазывала, захлебываясь в стонах и игнорируя незапертые двери и здравый смысл, помнишь, помнишь?
Майя не-Макарова тушит окурок и отводит глаза. Майя не-Макарова медленно идет ко мне, и мне хочется сказать, чтобы она развернулась и вернулась, откуда пришла, потому что это слишком уже. Потому что в глазах у Майи не-Макаровой стеклянное равнодушие. Потому что она на меня не смотрит.
Потому что она меня не видит будто бы и абсолютно твердой рукой выводит свою подпись напротив своей фамилии, а потом входит в автобус и не оборачивается. Мне тоже, видимо, не стоит. Я проверяю всех еще раз — Майя умело делает вид, что она спит, уткнувшись лбом в стекло и закусив губу в этой слишком красной помаде.
Да ладно тебе, я в этом автобусе единственный — может, уже нет — видел тебя спящей и знаю, что ты сейчас пытаешься сделать. Илья смотрит на меня долгим многозначительным взглядом, когда я на секунду — клянусь, что на секунду — задерживаюсь у их мест.
Что упало, то пропало, улыбается Илья прямо мне в лицо. Сделанного не воротишь, пожимает плечами Илья.
Что имеем — не храним, а потерявши — плачем, издевательски фыркает Илья. Я отправляюсь на переднее сидение. Сзади меня кто-то очень умный произносит кое-что еще более умное:
— Макарова, толкни своего Илью, пускай мне сумку на полку забросит, а то забрала единственного парня в группе к себе, а нам тут мучайся.
Сука. Сука-сука-сука. Да быть того не может. Не может.
— Если хочешь, обменяю его на бутерброд, — голос не-Майи холодный и безжизненный какой-то. Меня даже не это добивает, а то, что она почему-то не протестует против «своего» и «забрала единственного парня к себе».
В голосе не-Майи — пустота, и мне хочется крикнуть, перегнувшись через подлокотник — Макарова, ты там жива вообще, тебе там нормально?
— Выставляешь меня на аукцион? Жестоко, — голос Ильи сочится, блять, удовольствием — прямо как тогда — и это заставляет хотеть его расчленить и в лесу закопать, но смысл-то уже? И Майя бурчит сдавленные извинения.
Хьюстон, блять, у нас, блять, проблемы, думаю я почти испуганно.
Да это он должен извиняться, знала бы ты, думаю я, но ничего из этого не говорю, и слепо шарю глазами по экрану смартфона, что-то там щелкая и переключая. Водитель врубает шансон. Мы едем в Зарайск. Ахуенное название. Это будут долгие две недели, думаю я отрешенно — но не дольше, чем предыдущий месяц, потому что вот это был настоящий пиздец.
***
— Майя, нам нужно расстаться. Что ж, проще сказать, чем сделать. Глаза Майи после того, как я это сказал — то, чего мне не хотелось бы помнить вообще.
Её руки, сжимающиеся в кулаки — то, чего я отчаянно пытался не замечать, методично разрушая нас. Она не верила и отчаянно верить не хотела, и это, блять, убивало.
«Сделай так, чтобы она тебя ненавидела. У тебя-то точно получится».
Да, думал я, говоря, что ничего ей не обещал, и это страшно. Вот именно, что получится. Я говорил все эти слова — о том, что все изначально было обречено на ошибку, о том, что долго мы бы не протянули, о том, что я врал, врал и врал. Говорил и никак не мог понять, как это меня до сих пор молнией не пришибло за такую отвратительную ложь, понимал, что сейчас делаю что-то, что потом откатить вообще никак не смогу. Вот прямо вообще.
А Майя не верила и не верила еще сильнее, и слабо как-то улыбалась, и сжимала мой рукав замерзшими пальцами, и... И у меня, видит Бог, не было выбора.
«Сделай так, чтобы она тебя ненавидела».
И я сделал.
— Я изменил тебе с Викой.
В глазах Майи такая боль, что мне хочется нахер все сделанное перечеркнуть и её обнять, ладно уж, справимся как-то, все будет хорошо, но... Давить на больное место — нечестно, а для Майи её собственная самооценка — место очень болезненное, и это я хорошо знаю. Майя вдруг лепит мне настоящую пощечину, хлесткую и болезненную.
Такую, что в ушах звенит. И я понимаю, что миссия, блять, выполнена, и только что я проебался немного сильнее, чем ожидал. Майя скрывается в подъезде, и я понимаю, что только что по кирпичику просто развалил все то, чего так сильно добивался все это время.
Косовского хочется просто по стенке размазать, но Майю это мне все равно уже не вернет по крайней мере мне, и этот придурок все очень точно и правильно рассчитал. Я слышу, как хлопает дверь квартиры Майи. Хочется пойти и сдохнуть где-то под забором, а ведь еще утром все было отлично.
***
«Приходи, пожалуйста, к двум в кафе рядом с моим домом», — вот что пишет Майя спустя всего лишь каких-то полтора часа, как мы разошлись утром первого января, и я недоуменно щурюсь.
«Что случилось?» «Просто приходи и все».
И я пришел. Долго оглядывался, потому что Майи за нашим обычным столиком не было, и вообще не было нигде. Еще не пришла?..
— Егор Алексеевич, — прозвучало где-то позади. Я обернулся, уже осознавая, чей голос услышал, и осознавая возможные последствия. А потом я разом как-то осознал, что что-то очень даже сильно пошло не так, и сейчас будет мясо, потому что за столиком в углу зала сидел Илья Косовский и смотрел на меня совершенно не удивленным взглядом, демонстративно поигрывая телефоном в руке.
Почему-то я тоже не был удивлен. Почему-то я понимал, что сейчас произойдет, или мне так казалось — по крайней мере, все плавненько так вставало на свои места, и от этого даже было немного легче. Я подошел к Илье и сел напротив. Тот выглядел совершенно сосредоточенным — примерно то же самое выражение, которое расцветает на его лице каждый раз, когда он говорит с Майей.
— Какое поразительное совпадение, — ухмыльнулся я. Ненужная бравада как-то не спасала. А потом Илья посмотрел мне прямо в глаза, криво усмехнулся и сказал:
— Вы с Майей спите.
Поразительное наблюдение, Косовский.
Что еще расскажешь? Хотя я и ожидал чего-то такого, воздух все равно из легких немного так вышибло.
— Сон — одна из базовых потребностей человека, Косовский, пора бы знать, — фыркнул я, отворачиваясь, — я возьму кофе, если не возражаешь, раз уж...
— Вы, Егор Алексеевич, спите с Майей. Я возражаю.
Рука, которой я как раз хотел подозвать официанта, замерла в воздухе. Илья Косовский ухмыльнулся так отвратительно, что захотелось ему залепить прямо в лицо, но я сдержался и просто откинулся назад.
— Не спим, а встречаемся, — процедил я, — это не одно и то же.
Отпираться смысла нет. Возражать тоже. Мы смотрели друг на друга молча, взвешивая следующие слова, как египетские боги — души после смерти. Все предельно просто. Девятнадцатилетнему Илье Косовскому нравится девятнадцатилетняя Майя Макарова, которая по каким-то совсем уж непонятным причинам влюблена в Егора Соколова. Егор Соколов, которому двадцать восемь через месяц, Майю Макарову тоже любит, и отдавать её никому уж точно не намерен.
— Я все понимаю, — сказал я, поджимая губы, — тебе нравится Майя и все такое, но она, по-моему, не раз дала тебе понять, что тебе не стоит ни на что надеяться. Мы с Майей вместе, и на этом точка.
Ход конем. Лицо Ильи разрезала улыбка — и эта самодовольная улыбка почему-то меня до жути раздражала, до бешенного желания с его лица её стереть. Илья вздохнул. Илья вытащил из кармана телефон. Илья улыбнулся еще раз.
— Раз все так серьезно, вы, наверное, уже сказали Майиному брату? Родителям, друзьям? Тон Ильи — издевательский и ехидный — не оставлял сомнений в том, что именно он имеет ввиду, говоря это. Я прищурился, растягивая губы в насмешливой улыбке:
— Ты мне угрожаешь?
— Да. Да.
Просто да. Серьезно? Я рассмеялся, качая головой. Взгляд Ильи мне не нравился от слова «совсем». Не нравился вообще, потому что такой взгляд бывает у людей, которые решились на что-то, от чего им самим не по себе.
— Ты же в курсе, что Майя совершеннолетняя? Я имею право с ней встречаться, и даже если в институте узнают...
— Без «если», Егор Алексеевич, — Илья криво улыбнулся, — в институте узнают.
— И что же ты скажешь? — я поджал губы, все еще не понимая, куда он клонит, и к чему все это идет.
— Я ничего не буду говорить, — Илья демонстративно покачал смартфоном в руке из стороны в сторону, — я покажу одно интересное видео. Освежу вашу память — тридцатое декабря, вечер после выступлений в актовом зале. Мы собираемся идти на вечеринку, Майя внезапно говорит, что ей надо отлучиться. Настенька волнуется и просит меня пойти следом. На пару минут позже неё я прихожу на кафедру археологии. И почему-то Майя Макарова на столе, а вы...
Стук моего кулака по столешнице на секунду заставил замолчать всех немногочисленных посетителей кафе. Илья дернулся, но тут же ухмыльнулся, пряча телефон в карман.
— Еще есть архив вашей с ней переписки, кстати. Скачал сегодня с телефона Майи, пока она разливала нам чай и говорила о том, как хорошо вы отпраздновали Новый Год.
— Сволочь.
— И вас с прошедшим, — Илья сухо улыбнулся, отбрасывая волосы с лица, — в качестве подарка я сейчас обрисую вам ситуацию. Сегодня вечером я отправлю видео и небольшое приложение в виде избранных цитат из вашей переписки одновременно ректору, директору института, брату Майи и её родителям. Естественно, анонимно. Если повезет, о содержании видео никто распространяться не будет, если повезет, его никто и никуда не сольет — хотя это тоже вероятно. Могу сделать смелый прогноз — уже через несколько дней вас вежливо или не очень попросят освободить должность, а Майя... что ж, её ждет очень неприятный период. В конце концов, её мать не очень-то деликатна...
— Заткнись, — я сжал край стола, — заткнись.
Это — все, что я мог сказать. Все, чего мне хотелось — ударить его прямо в лицо, схватить за волосы и разбить нос о столешницу, а затем, когда он сползет под стол, вытащить его на пол и бить ногами, пока он кровью пол не заблюет. Я сдержался, до боли в пальцах впившись ногтями в ладонь. Сдержался, сцепив зубы. Это не поможет. Не поможет, а сделает только хуже. Если он говорит правду... Блять. Блять. Блять, блять, блять, блять. Это все — какая-то хреновая пародия на какой-то крайне хреновый фильм. В настоящей жизни такого не происходит.
— И ты предупреждаешь меня, потому что... — выдохнул я, изо всех сил пытаясь не сорваться и не ударить его все же.
— Потому что я этого не сделаю, — Илья улыбнулся — почти невинно, почти легко, — если вы сегодня же пойдете к Майе и сделаете так, чтобы она вас возненавидела.
Сначала мне почти смешно. Потом — резко уже вообще не смешно, потому что Косовский очень серьезен и крайне уверен в том, что у него все получится.
— Ты думаешь, что Майя сразу же бросится к тебе, даже если мы расстанемся? — я криво улыбнулся. Если это — его план, то он все же чуть глупее, чем я ожидал. Майя не настолько...
— Я думаю, что вы не расстанетесь. Я думаю, что вы, Егор Алексеевич, её бросите. Жестоко. Разобьете ей сердце, — Илья усмехнулся, вставая с места и натягивая куртку, — И когда спустя какое-то время ей станет получше, она сделает правильные выводы.
— Я думаю, что ты слишком самоуверен, — я покачал головой. Этот придурок...
— Майя ни за что...
— Вы так в этом уверены, Егор Алексеевич. Как мило, — Илья пожал плечами, — вот только Майя и сама понимает, что ничего хорошего из ваших отношений не получится, иначе давно бы уже все рассказала хотя бы кому-то, не находите?
— Не нахожу, — процедил я. Внутри после слов Ильи что-то предательски перевернулось, заныло, дернуло неприятной болью
— ты просто поверишь на слово, если мы расстанемся? Как проверишь, что это не спектакль?
— Никак, — Илья улыбнулся, — Я не буду проверять. Просто, если мне вдруг покажется, что вы решили меня обхитрить, или если Майя обо всем узнает... В общем, вы знаете, что такое социальные сети? То, что однажды попадает туда, уже не вытащить... особенно, если это порно.
— Блять, — эмоции сдержать все же не удалось, как и усидеть на месте. Я вскочил вслед за Ильей
— ты серьезно? Готов выложить в интернет видеозапись того, как твоя любимая девушка занимается этим? Ты думаешь, что после этого тебе что-то с ней светит? Ты в явном проигрыше, Илья, после такого ни о каком общении и речи быть не может. Думаешь, заметешь следы?
— Я думаю, что мне этого делать не придется, — Илья фыркнул, бросая на стол рядом с пустым стаканом мятую купюру, — потому что вы не станете рисковать. Но я на это готов — просто, к сведению. Подумайте сейчас, Егор Алексеевич, раз раньше не хотели, и не нужно меня проверять, я не очень хорошо переношу провокации. Бросьте Майю для её же блага.
— Я не буду этого делать, — я покачал головой, — это детский шантаж.
— Да, детский шантаж, — пожал плечами Косовский, — а вот трахать студенток на столе кафедры лучшего исторического института страны — это уже не по-детски. Либо вы бросаете её сегодня, либо завтра видео будет у всех, кого может заинтересовать.
Вот на этот раз я был готов его ударить. Стул полетел назад, мои пальцы сжали воротник его куртки. Илья издал странный придушенный вздох и подался назад, сбивая стакан со стола. Воцарилась тишина. Я правда хотел его ударить. И ударил бы — вот только Илья махнул мне рукой и мягко покачал головой из стороны в сторону:
— Так будет только хуже. Выбора особо нет, и ты это уже знаешь. Сделай так, чтобы она тебя ненавидела. У тебя-то точно получится.
Илья высвободился, поправил куртку и вышел. Я просидел в кафе почти до закрытия. Несколько раз зачем-то набирал номер Майи, но ответа не было. Не то чтобы я не думал о возможном выходе — объяснить Майе все, как есть, попросить подыграть, или выкрасть телефон Косовского к чертям, или... «Либо вы бросаете её сегодня, либо завтра видео будет у всех, кого может заинтересовать». Я не хотел этого признавать, но Косовский, похоже, только что поставил мне мат за один ход.
***
В итоге я, конечно же, это сделал. И, конечно же, тут же об этом пожалел, потому что... Что мне было делать? Правильно — ничего. Написать Майе после всего этого и объяснить? Где гарантия того, что она не побежит к Илье раздавать пощечины, да и как ей сказать, что в тот вечер перед Новым Годом нас кто-то снимал?.. Попросить Майю ничего не делать и сыграть разбитое сердце? Черт, те эмоции, что были в её глазах накануне, не подделать и не сымитировать. Все это Илья раскусит в два счета, будет только хуже. Так что после того, как Майя влепила мне ту пощечину, я просто ушел домой. Ушел домой, где заперся и сел на пол перед кроватью, игнорируя телефонные звонки и рассеянно почесывая Индиану за ухом. Индиана. Глупенький маленький еще Индиана, который вообще дома у меня только утром появился.
Я даже не успел купить миску и корм. Интересно, Майя теперь выбросит тот кулон, что я подарил? Почему-то это волнует как-то слишком уж сильно. Я сидел, почесывая Индиану за ухом, и думал. Я все сделал правильно? Почему-то теперь так не казалось.
***
Голос Вики из динамиков домофона на следующее утро звучал почти издевательством. Сначала я вообще не хотел открывать, потому что голова гудела после вчерашнего, но потом пришлось — в конце концов, работа есть работа, а когда старые знакомые предлагают небольшую подработку, пускай и в архиве, отказывать нельзя. Одному лучше не оставаться.
Я пошел с Викой в кафе — дома было просто невыносимо и тяжело от мыслей. Небритый, усталый, с безжизненно обвисшими руками. Встретил тетю Зину.
— Снег дорогу засыпал, — пожаловалась она.
— Жаль, — ответил я, доставая пачку с сигаретами. Жаль. Жаль. Жаль, что я не могу просто закрыться в квартире и спиться к чертовой матери. Жаль, что Илья, наверное, сейчас там Майю утешает. Жаль, что мы не додумались тогда все же закрыть дверь. Жаль, что все идет наперекосяк.
— Ты в порядке? — Вика нахмурилась, поворачивая автоматически на безымянном пальце обручальное кольцо. Значит, все хорошо в конце концов. Хоть у кого-то.
— Нет, — честно признался я, отпивая кофе, — вообще нет.
— Тогда монотонная работа — то, что тебе нужно, — легкомысленно пожала плечами женщина, откидываясь на спинку дивана.
— Пожалуй.
***
Все эти недели Майя не звонит и не пишет. Я даже немного удивлен. Я живу почти в обычном ритме — выгуливаю Индиану дважды в день, ем чуть меньше, чем надо, пью чуть больше, чем надо, курю гораздо больше, чем надо. Работаю по пятнадцать часов в день, специально делая так, чтобы на мысли времени не было. Сам виноват. Сам все проебал. Сам страдай теперь от бессонницы и начинающегося алкоголизма.
Как там Майя, думаю я каждое утро, глядя на свою смятую постель. Вовка между прочим рассказывает, что Майя уехала к родителям почти на все каникулы. Алиса косится на меня так, будто бы убить готова, и я понимаю, что она все прекрасно знает. Хотя, судя по тому, что Алиса не убивает меня на месте, про Вику Майя так и не рассказала.
Вовка рассказывает с озабоченным видом, что с Майей в последнее время что-то очень не так — тихая, слишком тихая, чтобы это считалось нормальным. Измученная. Загремела в больницу на два дня — я даже не знал, потому что валялся дома и курил в потолок с отключенным телефоном. Как-то я набираюсь смелости и звоню все же Майе, даже не зная толком, что сказать.
Майя сменила телефон.
Это как-то очень уж больно, потому что я серьезно готов был зачем-то ей все объяснить. "Вот только Майя и сама понимает, что ничего хорошего из ваших отношений не получится, иначе давно бы уже все рассказала хотя бы кому-то, не находите?" Глупо. Ближе к началу семестра и практики узнаю, что Майя (блять) попадает в мою (блять) группу по практике. Вместе с (блять) Ильей Косовским. Я лично спрашиваю у всех подряд, бегая туда-сюда по институту. Можно ли что-то с этим сделать? Ответом мне служит вежливый отказ.
Извините, Егор Алексеевич, все уже решено. В таком случае можно ли руководить первой или третьей группой? Извините, Егор Алексеевич, все уже решено. Мелькает мысль уволиться к чертовой матери, но пока что я на это не готов. Не готов ровно до того утра, когда Майя с Косовским вместе садятся где-то сзади, а Майя уже и не Майя вовсе вроде как. Она щурится точно так же, и волосы как-то резко поправляет, и в голосе те же успокаивающие нотки, но ведет себя гораздо более холодно и резко. Даже с Ильей.
Почему-то это дарит немного облегчения, хотя мне-то уже что? За время поездки длиной три часа мы встречаемся взглядом ровно один раз. На половине дороги автобус останавливается — водитель хочет покурить и посетить ближайшие кусты, как и половина группы. У автобуса остаются в общей сложности четыре человека — Илья с Майей, Катя Щербакова и я. Я не смотрю в их сторону. Я иду торопить остальных. Когда я возвращаюсь, Илья уже в автобусе, как и Катя.
Майя тушит сигарету об краешек урны чуть поодаль. Я не знаю, зачем задерживаюсь и зачем смотрю на неё, но когда девушка оборачивается, я застывший, и взгляд как-то не отводится совсем. Она смотрит на меня издалека, но на секунду за маской не-Майи Макаровой проглядывает моя Майя, эмоциональная и живая, улыбчивая и взбаламошная, смелая и прекрасная до дрожи в пальцах.
Я очень хочу что-то сказать, пока не-Майя снова не взяла верх, но потом вдруг понимаю — сейчас на нас, скорее всего, смотрит Илья Косовский, и говорить что-либо, наверное, не стоит. Не-Майя смотрит на меня еще пару секунд, а затем первой отводит глаза и зажигает следующую сигарету. Вовке бы не понравилось, что она курит, как ненормальная. Мне тоже не нравится. Как и Майе, судя по её лицу. Водитель подходит сзади и хлопает меня по плечу.
— Садите своих, следующая остановка — Зарайск.
Хуяйск — очень невежливо хочется ответить мне, но я сдерживаюсь и только улыбаюсь в ответ. В Зарайске, судя по всему, будет очень весело.