Группа номер два
Близка неизбежность Так мало любви, так много слов Совершенная нежность Превращается в совершенное зло *
Поезд до Питера был шумный, холодный и грязный. В тамбуре я за каким-то хреном выкурила полпачки купленных на вокзале втридорога сигарет. Ощущения были не самые лучшие — пахло отвратительно, во рту прочно и надолго поселился неприятный привкус. Затем я одним махом отправила полпачки жвачки в рот — в конце концов, на вокзале меня должна была встречать мама, а она запах сигарет точно игнорировать не будет. А затем меня долго тошнило в чертовом отвратительно грязном туалете тарахтящего поезда, потому что желудку половина пачки жвачки после десятка сигарет точно не пришлась по вкусу. Алиса говорила, что мне нужен перерыв. Ира Павлюченко, фыркая, утверждала, что я убегаю. С момента, когда меня бросил Егор Алексеевич, прошло ровно пять дней.
***
На следующий же день после того, как к нам зашла Ира — к слову, ушла она уже не на своих двоих, к подъезду примерно в полночь подъехала небольшая серая машина, куда Ира без колебаний села — я заболела окончательно. Вовка чуть ли не силой отвел меня в больницу, где я и осталась на следующие два дня. Мне стационар казался лишним — полежать бы дома, почитать бы книжку, посмотреть бы фильмы и поспать бы, поспать. Вовка оставался непреклонным, и Алиса, естественно, встала на его сторону.
— Просто хотите пустую квартиру на ночь, — фыркнула я, садясь на больничную койку. Алиса почему-то покраснела, а Вовка неожиданно широко улыбнулся:
— У Алисы родители уехали, так что, в любом случае... Алиса, фыркнув, толкнула парня в бок. Да, они друг друга стоят.
— Я хочу отдохнуть немного, вы же еще заглянете? — дрожащим голосом произнесла я, отворачиваясь. Алиса не была виновата в том, что мой роман с преподавателем закончился, как плаванье Титаника, Вовка — тоже.
Но почему-то очень обидно.
Врачи хором уверяли меня, что такая реакция организма на обычный грипп — следствие ослабленного иммунитета и нездорового образа жизни. Мол, ем я нерегулярно и вряд ли правильную пищу, во время сессии спала мало, витаминов никаких не принимала, чеснок на груди не носила — вот и приехали, температура, тошнота, кашель, горло распухло, насморк, глаза слезятся.
Когда одна из врачей спросила Вовку, отчаянно меня игнорируя, не попадала ли я в стрессовые ситуации за последнюю неделю, я даже фыркнула.
Не смешно на самом деле.
За два дня мне суммарно вкололи восемь уколов, вдоволь натаскали по каким-то сомнительным процедурам типа свечения мне в лицо какой-то синей лампой и ингаляций. Больничная еда была отвратительной, соседки — старенькие бабушки и дедушки, потому что в детское отделение меня, естественно, поместить не могли. Но это все было мелочами — незначительными мелочами по сравнению с тем, что происходило ночью. Ночью я не могла спать. Не могла расслабиться. Не могла не думать.
Не могла не плакать.
Естественно, успокоительного мне никто бы даже не подумал давать, как и снотворного, поэтому ночи я проводила, тщетно пытаясь уснуть своими силами. Отлично, значит, побочный эффект расставания — бессонница? В больнице меня за два коротких дня проведывают: естественно, жизнерадостный Вовка и его блондинистая вторая половинка, которая составляет мне компанию на пару часов. Ненадолго приходят Ан и Валик, которые притаскивают пирожные. Мне пирожные нельзя, поэтому будущая ячейка общества съедает их самостоятельно.
Они не вспоминают о Егоре. Мне это кажется как минимум восьмым чудом света — или чудом дара убеждения Алисы. Пришел Илья. Принес мандарины. Спросил, как я так умудрилась. Спросил, не нужно ли мне что-то.
— Хотя, наверное, если тебе что-то понадобится, твой парень справится с этим лучше, чем я, — Илья лучезарно улыбнулся.
Я не знала, как отреагировать так, чтобы не расплакаться прямо перед Ильей, поэтому просто покачала головой.
— Уже нет, — тихо ответила я, — не надо об этом.
Илья кивнул. Илья сразу же все понял и ушел, за что я ему, в принципе, была благодарна. Запах мандарин напоминал о Новом Годе, поэтому я просто молча убрала их в тумбочку, а потом и вовсе отдала соседке по палате. Егор, естественно, не пришел.
А он и не должен уже.
Как только меня выписали, я принялась убеждать Вовку, что ничего страшного не случится, если я на недельку-две съезжу в Питер. Погулять в родном городе, отдохнуть от столицы, развеяться... С нашей матерью «развеяться» — явно не то слово, и мы с Вовкой оба это понимали, но я готова была на что угодно, лишь бы не находиться в Москве хотя бы немного.
Бессонница раздражала. Улицы, по которым мы с Егором гуляли когда-то, заставляли кусать губы от непонятного тянущего чувства. Я боялась встретить его с Викой где-то на улице. Боялась услышать лай Индианы — моего, блин, подарка на Новый Год, моего! Боялась возвращаться в институт. Боялась, что Вовка пригласит Егора к нам домой, и тот не откажется. Боялась засыпать и боялась не уснуть.
***
В Питере было холодно и промозгло — впрочем, ничего нового. Мама встретила меня в своей обычной манере.
— Надеюсь, ты взяла с собой учебники, потому что просто так сидеть эти две недели я тебе не дам.
Я слабо улыбнулась. То, что нужно. В Питере мама, которая не давала мне отдохнуть ни минуты, вообще не отвлекала — сначала мы ходили в гости к бабушкам-дедушкам, тетям, дядям и прочим родственникам, и вопросы про кавалеров-женихов даже не вызывали желания встать и уйти. Потом мама решила, что просто так на каникулах штаны просиживать — не дело, и притащила учебники по английскому. Английскому.
Я часто зависала в самые неожиданные моменты, потому что на глаза попадалась собака, похожая на Индиану, название фильма, какой мы когда-то смотрели, или, не дай Бог, кто-то, хоть чем-то напоминающий Егора. Я часто зависала, когда слышала знакомые слова, а один раз отец сказал что-то про археологические раскопки, и мне вдруг стало жизненно необходимо уйти в ванную и поплакать там немного, потому что это, мать его, невыносимо.
Прогуливаться по улице мне сначала не особо хотелось — в одиночестве это казалось чем-то жалким и странным почти. Потом я втянулась — пейзажи, знакомые с детства, как-то вселяли спокойствие, которого так не хватало, и все это вообще было до жути умиротворяюще. Под эгидой
«Жизнь без Егора»
я посещала места, в которых мне когда-то было хорошо.
Все, чтобы понять, что до него почему-то так хорошо не было.
Слово, которым я могла бы себя описать — «жалко». Жалко смотреть. Жалко слушать. Жалко.
Мне честно нравилось прогуливаться, не думая и слушая что-то громкое в наушниках. Честно — до тех пор, пока в каком-то кафе, куда я зашла за очередной порцией кофе (ночью не спалось, днем не бодрствовалось), не начались типично питерские поэтические чтения. Все вокруг такие лиричные-эстетичные, и я просто сделала погромче музыку в наушниках, когда...
— Будь всегда со мною, свет очей моих, и тебя укрою я от грез лихих, — тихо завела девушка за микрофоном, и я мгновенно возненавидела себя за то, как резко и как больно от этого в груди.
Стаканчик в руках тихо хрустнул. Совсем немного почти остывшего кофе пролилось на руку — но мне было, в общем-то, все равно. Я тихонько разрушалась на части.
«Позвони, когда освободишься, свет очей моих».
«Ты в порядке, свет очей моих?»
«Хватит ворчать, свет очей моих. Мне нужна та рубашка, которая на тебе».
Девушка выводила строчки каллиграфическим каким-то глубоким голосом, таким задумчивым и таким теплым, и это было хуже, чем заболеть и попасть в больницу, хуже, чем выкурить половину пачки ужасных сигарет в поезде. Девушка дочитала стих до конца, но я его до конца не дослушала, оставив в кафе недопитый кофе и перчатки, за которыми так и не вернулась. В ту ночь я снова расплакалась — позорно и, наверное, слишком громко, потому что мама утром спросила, все ли в порядке — осторожно, тихо, будто бы боясь, что я прямо там слезами зальюсь.
— А что может быть не так? — невесело улыбнулась я, — Учеба в порядке, друзья хорошие.
— Может, ты у нас влюбилась? — отец поднял глаза от утренней газеты, и мне захотелось заорать папе, чтобы читал дальше, а маме — чтобы меня не трогала, и это почти разрушило очередной день-без-Егора на корню.
В общем-то, меня тащило, трясло и колотило до бессонницы, которую я уже отчаялась вылечить ромашковым чаем, до неожиданных и непонятных слез во время приготовления завтрака и невыносимого, отвратительного чувства пустоты. Корежило по ночам от непонятного и вскоре воплощенного в жизнь желания сменить номер телефона без объяснений, потому что хуже всего было то, что Егор не звонил мне вообще, а не то, что в принципе он еще мог мне позвонить.
В Питере было хреново, но в Москве было бы хуже, и я медленно, но верно шла на поправку — по крайней мере, так мне говорила Алиса, мельтеша перед окошком «Скайпа». Ира фыркала и говорила, что никуда я пока что не иду, а топчусь на месте, и в её глазах я видела ироничное «как и я, в общем-то».
Я помогала маме, говорила с папой, бегала по утрам на стадионе неподалеку, готовила пирожки и убиралась в квартире, облазив все углы с мокрой тряпкой. Я реорганизовала домашнюю библиотеку, очень серьезно взялась за английский, скачала на плеер целую коллекцию аудиокниг.
Я часто звонила Алисе с Вовкой, потому что во время отношений с Егором явно положила на них большой и толстый, совсем не интересуясь жизнью лучшей подруги и единственного брата. Оказывается, Алиса уже Вовку с родителями познакомила, хотя встречались эти двое от силы месяц. Оказывается, Вовка им понравился, и, оказывается, с мамой (и папой, конечно, но это не так критично) он Алису все же знакомить собирается, и так уж удачно совпало, что Алиса уже нашла себе место для зимней практики и будет её проходить здесь, в Питере.
Я обрывала телефон, просто чтобы не молчать. Слушала Иркины истории и смеялась над её сумасшедшими предложениями (приезжай скорее, Макарова, такую тусу закатим, что ты вообще ничего не вспомнишь). Илья тоже звонил — спросить, как дела, и все такое — но говорить с ним долго у меня почему-то не получалось.
Илья, в отличие от понимающих и знающих все подруг, не стеснялся вспоминать институт и Егора снова-Алексеевича, поэтому разговоры чаще всего скатывались в унылое молчание.
— Когда ты вернешься в Москву? — спрашивает как-то Илья, и мне очень хочется сказать, что никогда, но я смиренно отвечаю:
— Через три дня. И мне, если честно, даже страшно это представить.
***
В Москву я возвращаюсь за неделю до учебы. Благодаря психотерапевтическому кабинету «Павлюченко и компания» меня не дергает так ощутимо каждый раз, когда я вижу собак на улице, я придумываю ультимативный и, скорее всего, невыполнимый план на случай встречи с Егором на улице, я прячу в самый далекий ящик ключ от его квартиры, который лучше бы вернуть, я выбрасываю (!) его рубашку, которая черт знает как оказалась у меня в шкафу.
Тем не менее, меня все еще ломает на части каждую ночь.
Тем не менее, его подарок на Новый Год я так и не решаюсь выбросить.
Тем не менее, без снотворного я все еще не засыпаю.
За три дня до обязательного сбора по поводу практики меня настигает паника. Я не понимаю, как чисто физически смогу выдержать встречу с Егором, пускай и в аудитории, полной студентов, как смогу снова его увидеть, как смогу взять у него свою зачетку и подписать направление на практику. Я звоню Ирке, и это — такое себе решение. Она обнимает меня и мягко гладит по голове, пока я снова плачу ей в плечо, и я твердо обещаю ей и себе, что это — последний-последний-последний раз. Она вздыхает, вытирает мои слезы и говорит:
— Видит Бог, это — крайние меры. Собирайся. Как я узнаю позже, уже на улице, методы Иры очень-очень радикальны, но она практически орет на меня, заставляя слушаться и идти дальше.
Павлюченко сначала тащит меня по магазинам, и я трачу все свое накопленное за пару месяцев на одежду, которая, вообще-то, вообще не в моем стиле. Ира безапелляционно выбирает мне все какое-то обтягивающее, короткое и болезненно яркое (вместо тех мешков, которые у тебя в шкафу), в том числе первую в моей жизни мини-юбку, черные чулки (на всякий случай) и совсем уж бесстыжее черное короткое платье (на всякий-всякий случай).
— Ты собираешься сделать из меня блядь? — почти восхищенно выдыхаю, глядя на то самое платье.
— Нет, я собираюсь сделать из тебя хоть что-то, — фыркает Ирка.
Терапия продолжается в магазине косметики, где я приобретаю очень темную помаду и очень яркую помаду, а также еще кучу всего, чем Ирка меня обещает научить пользоваться. А потом Ира ведет меня в салон красоты, и внутри непримечательного здания я триумфально почти оставляю три четверти длины своих волос, которые теперь меньше вьются и даже не ниже подбородка — в хвостик не соберешь и вообще легко как-то. Я смотрю на себя в зеркало почти шокировано, ерошу короткие-короткие волосы. Мне хочется улыбнуться себе в зеркало — и я улыбаюсь, и из зеркала мне улыбается абсолютно чужая мне девушка, которая не встречалась с преподавателем, не спала с ним и не была им в итоге брошена.
Впервые, наверное, за месяц я по-настоящему улыбаюсь, а не растягиваю губы в нервной-вымученной усмешке, и оно, блин, того стоит. В качестве непредвзятого судьи мы выбираем Шурку, который только фыркает на мое несмелое
«Ну как, нормально?».
Судя по всему, нормально — это потом подтверждают и Алиса с Вовкой, и заглянувшая на чай Ан, и пришедший потом за каким-то установочным диском Валик.
— А Егор видел уже? Помню, он говорил, что ему нравится, что ты коротко волосы не обстригаешь, — как бы между прочим замечает Ан, откусывая пирожное.
Рядом нет Алисы, чтобы сменить тему, нет Иры, чтобы фыркнуть и сказать «Да какая разница, видел он или нет?», вообще никого нет.
Я отворачиваюсь, кладя чашку в умывальник. Кусаю губы. Я обещала Ирке, что не буду пасовать, поэтому только глухо произношу:
— На практике посмотрит. Послезавтра иду заполнять документы и получать назначение.
— О, и куда он вас отправит?
— Пока не знаю. Илья говорил что-то про каталогизацию в каких-то ебенях, но это еще не точно. И это, черт подери, первый раз, когда я хоть как-то поддерживаю разговор о Егоре снова-Алексеевиче. Я расцениваю это, как победу.
***
В утро перед первым днем в институте мне было так хреново — как морально, так и физически — что я почти придумала уже нормальную отмазку, и даже натянула болезненный оскал на губы, и даже пошла уже было говорить Вовке, что снова заболела. Впрочем, это не понадобилось.
— Слушай, Май, Соколова не будет сегодня, задержался, просил тебя самостоятельно раздать направления на практику. Инструкции он на кафедре оставил, — голос Настеньки звучал устало — еще бы, с утра в институте куковать.
— Меня? — уточнила я, резко передумывая прогуливать день.
— Ну, ты же староста, — Настенька фыркнула, — давай, приходи к десяти, остальные на полчаса позже подтянутся.
Где задержался Соколов, что там с направлениями, как мне все это раздать и оформить, я, конечно же, не понимала, но понимала одно — плюс один день на пост-егоровское восстановление не помешает, поэтому... Поэтому в институт идти было не так страшно.
***
Сигареты стремительно кончались, и Ирка только и успевала подавать мне новые. Я сидела, забившись в дальний угол двора, и тупо смотрела на направление. Руководитель групповой практики — Егор Алексеевич Соколов. Руководитель индивидуальной практики — Егор (блять) Алексеевич (нахуй) Соколов. Блять, блять, блять. У Иры на листике — совершенно другие имена, и это вгоняло в ступор.
Наша и так небольшая группка была разделена кем-то крайне умным на три части по пять-семь человек по алфавиту — уж не знаю, кто это деление проводил, но спасибо ему говорить я была не готова. Группа номер три, в которой оказалась Ира, отправлялась в какой-то московский архив на полторы недели перекладывать бумажки.
Группа номер один поступала под командование заведующего кафедрой и ехала с ним на место недавних раскопок смотреть, что там и как. Им никто не завидовал — на дворе зима, а зимой в земле особо не покопаешься, остается просто смотреть.
Группа номер два, в которую попали мы с Ильей и еще несколько счастливчиков из середины списка, отправлялась в какой-то подмосковный музей на две недели — собирать сложенные где-то в архивах откопанные до холодов черепки в горшочки пятнадцатого века, все это нумеровать, описывать и каталогизировать, как надо. Все это — под началом Егора Алексеевича Соколова. Две недели. Две, черт подери, недели под взглядом Соколова сортировать черепки в какой-то глухомани.
Ирка послушно подавала сигареты, я курила и думала о том, что это будет ужасно. Самое обидное — то, что девушка даже великодушно предложила мне поменяться, но на кафедре (не смотреть на стол, не смотреть на те же самые, кажется, тетрадки, заведите другие тетрадки, пожалуйста) нам заявили, что все уже сто раз проверено и внесено в документы, так что шли бы вы...
Я сидела и курила, а Ирка подавала сигареты, а я все комкала в руках короткую инструкцию от Егора, переданную Настенькой.
«После того, как все подпишут, сделать копии и раздать, а оригиналы занести на кафедру. Списки каждой из групп по практике составить и заверить там же. Оставить на столе. P.S. Очень жаль, но это — окончательный вариант групп и назначений, который был составлен еще в ноябре, если кому-то интересно».
Если кому-то интересно. Очень жаль.
— Сволочь, — задумчиво выдохнула я в морозный воздух, — какая же он сволочь.
— Поздравляю с переходом на новый этап, — мрачно улыбнулась Ира, — наконец-то я вижу ненависть.
Хреново видишь, хочется заорать мне, смотри лучше. Ненавидеть Егора вообще, блять, не получается, несмотря на то, что очень хочется.