Отвратительно
«Мы с Егором расстались. Не надо звонить и приходить, все будет в порядке, просто оставь меня на несколько часов в покое».
Естественно, на Алису это не действует. Естественно, она звонит мне спустя секунд десять после того, как сообщение отправляется. Я не беру трубку. Я смотрю в стену и чувствую, как внутри все ломается, как лед весной, когда на него камень сверху бросают. Корежится, куски-осколки наезжают друг на друга с отвратительным скрипом. Вот на меня тоже что-то бросили. Вот во мне сейчас все тоже вот так вот корежится. Натягиваю одеяло на голову, утыкаюсь в подушку и кричу, кричу, кричу, как ненормальная, вою, кричу и кусаю эту чертову подушку.
Кричу, а потом задерживаю дыхание, пока в глазах не начинает темнеть. Подушка заглушает звуки. Когда Алиса звонит, не переставая, уже минут пять, я беру трубку.
— Что за фигня? Это шутка? — голос Алисы возмущен.
Я тебе сейчас расскажу, какая это шутка. Я сейчас тебе расскажу, что это за фигня. Мысли отрывочны и отвратительны. Вопросы, вопросы, вопросы без конца. Как мне на них отвечать? Что говорить? Я не хочу говорить, потому что мне больно. Больно думать даже.
— Алиса, мы расстались, — господи, голос сорвала, кажется. А разве можно так быстро? Сколько я так валяюсь с подушкой в обнимку? Наверное, в моем голосе есть что-то такое, что заставляет Алису прервать тираду на полуслове. Наверное, в нем вообще ничего уже нет, в моем голосе, потому что Алиса только спрашивает:
— Мне приехать?
— Нет, — шепчу, сжимая телефон в руке практически до треска, — не приезжай, пожалуйста. Мне надо... надо подумать. Привести себя в порядок. Встретимся завтра. Приходи утром.
— Хорошо, но если... — я нажимаю на отбой, и голос Алисы прерывает гудок. Я не хочу разговаривать. Мне больно разговаривать. Господи, что ж теперь делать-то. Что. Теперь. Делать.
***
— Майя, нам нужно расстаться. Он говорит это просто так, между прочим, а мне орать хочется, и выть, и рассмеяться в голос.
Я выбираю промежуточный вариант. С губ срывается нервный смешок.
— Егор, если это шутка, то она очень неудачная.
— Это не шутка. Извини. Я смотрю на него.
Он извинился только что? Это не шутка. Это, блять, не шутка. Я хочу сказать что-то, но язык прилипает к небу. В горле пересыхает капитально. Это не шутка, извини. Вот так вот просто.
— Мне правда очень жаль, что приходится говорить это так резко, — на лице Егора ни одной, блять, эмоции, ни одной. Он не смотрит на меня. Он смотрит куда-то мимо, — но так продолжаться не может. Это неправильно.
Так я тебе и поверила. Неправильно — неправильно вот так вот стоять. Неправильно? Ты, блять, чертов ублюдок. Сегодня утром ты целовал меня, и я ни за что — ни за что не поверю, что ты мне врал. Можешь говорить, что угодно.
— Я взрослый человек, и меня не устраивают такие отношения. Я не хочу прятаться и врать. Мне это надоело.
— Что?..
Блять. Мне кажется, что я сейчас сдохну прямо на этих ступеньках или закричу, мне кажется, что я умру нахрен прямо сейчас. Отвратительно. Отвратительно до дрожи. Зачем ты это говоришь, блять, остановись. Остановись, ради Бога, ради всего святого, ни слова больше.
— Ты врешь, — тихо, надломленно как-то произношу я, — ты не думаешь так на самом деле. Ты не можешь.
Черт, как же хреново. Будто бы на части ломает.
— Могу
— блять, заткнись. Что ты можешь? Заткнись, сволочь, и скажи правду. Скажи мне, почему ты сейчас врешь мне прямо в лицо
— и говорю. Извини.
— Извини?! — я срываюсь на дурацкий, визгливый крик какой-то, — Ты, блять, серьезно? Ты утром обещал мне, что все будет хорошо. Что все у нас будет отлично. Ты целовал меня и поздравлял с Новым Годом. Ты, блять, трахал меня на учительском столе. Ты мне в любви признавался десятки раз.
— Я знаю, и мне очень жаль, — Егор прикусывает губу. Засовывает руки в карманы и отводит глаза, — ты же сама все понимаешь. Эти отношения все равно не продержались бы долго, и мы оба об этом знали. Тебе девятнадцать, мне двадцать восемь. Ты студентка, я преподаватель. Такие вещи кончаются одинаково. Я не знаю, что еще тебе сказать. Так будет лучше для всех. Извини еще раз. Я пойду.
Ах, вот как. Ты не знаешь, что сказать. Как насчет правды? Извини еще раз. Ты пойдешь. Никуда ты не пойдешь, пока все не объяснишь. Егор отворачивается. Отворачивается и собирается уходить, и меня на части рвет, мне плохо и мне до отвратительного не хочется в это все верить, потому что это все — вранье, чушь собачья. Кто ему дал право так говорить? Кто ему дал право сейчас мне врать?
Я хватаю его за руку. Крепко, как ребенок, которого оставляют дома одного. В этом жесте столько тупого отчаяния, что мне самой страшно. Что ты со мной делаешь, идиот, куда ты уходишь, придурок ты конченный.
— Это ведь какая-то очередная чушь из разряда «я тебя защищу», так? Я могу хоть сейчас все Вовке рассказать, ничего страшного, он побесится и успокоится, но... Что-то ведь случилось, да? Ты почему-то врешь. Ты не можешь так думать на самом деле, ты обещал...
— Я ничего тебе не обещал, — бьет наотмашь, словно бы он мне пощечину залепил, словно бы ножом по сердцу, убивает нахрен меня прямо на месте, — Майя, ты же сама говорила, что хочешь быть рядом, пока это возможно. Теперь это невозможно. Не надо никому ничего рассказывать. Мне это не нужно, и тебе тоже не нужно. Так будет лучше и проще.
Сука. Это было больно. По-настоящему больно. Лучше ему будет. Давай еще, скажи о том, что это были отличные два месяца, но интрижка закончена. Нас наебали, расходимся. До свидания, увидимся на практике.
— Ты говорил, что тебе все равно, — тихо произношу я, — все равно, кто я и сколько мне лет. Говорил, что тебя это не волнует. Хочешь сказать, что ты врал?
— Нет, не врал
— ох, блять, да ладно, я и не думала, что ты на такое способен,
— тогда мне было все равно. А сейчас — нет. Я так больше не хочу. Мне надоело. Ты будешь меня держать? Коротко и ясно. Емко.
Король лаконичности, блять. Как же хочется закричать. Закричать на этого долбаеба, что так нельзя, господи, ну нельзя же вот так.
— «Макарова, я тебя никогда и никуда не отпущу», — тихо произношу я, — «никогда об этом не забывай». Ты сказал мне это, в тот вечер, когда признавался мне в любви. За день до того, как переспал со мной.
— Я много чего говорил и делал.
Да, есть такое. Много чего, но сейчас ты творишь откровенную дичь. Я очень хочу, чтобы ты остановился, остановись, пожалуйста, потому что так нельзя.
— Я ни за что не поверю, что ты мне сейчас не врешь. Я не знаю, почему ты это делаешь, то ли это твоя дурацкая мания меня защищать, то ли еще какая-то причина, но я тебя люблю, и...
— Я переспал с Викой. С моей бывшей.
Сегодня. Замираю. Секунды падают сквозь меня. В голове — пустота.
Вау. Просто вау. Браво. Я и не думала, что бывает так больно. Будто бы внутренности кто-то скручивает. Будто бы в горле — сплошной комок чего-то горького и неприятного. Выкручивает наизнанку.
— Ты врешь, — выдыхаю, так, что неприятно даже становится. Мои пальцы, до этого все еще сжимающие его рукав, медленно разжимаются. Рука падает, ударяется о бедро.
— Я бы не врал о таких вещах, ты же знаешь.
Я смотрю на него и понимаю кое-что, что заставляет меня отступить на шаг. Он бы не врал. Он бы не врал о таких вещах. Мне противно, мне противно до невыносимого, противно до дрожи и до тошноты. Я чувствую себя глупой, невероятно наивной, я чувствую себя, чувствую... Я себя не чувствую. И все же, я выдавливаю из себя то, что рассматриваю, как последнюю попытку.
— Посмотри мне в глаза и скажи это, иначе я ни за что тебе не поверю. И он, блять, смотрит. Нагло, открыто, спокойно смотрит своими блядскими голубыми глазами. Равнодушие в его глазах бьет, блять, по-настоящему, по больному, по скрытому, и бьет очень сильно.
— Я сегодня переспал с Викой. Я тебе изменил. Это — достаточный для тебя повод наконец-то смириться с тем, что...
Пощечина звенит в морозном воздухе. Егор даже не дергается. Невозмутимый, блять, как всегда. Я тяжело дышу. Кажется, что я сейчас весь, блять, кислород истрачу, чтобы не умереть от боли, чтобы просто не умереть, и чтобы дойти теперь как-то до дома и упасть там мертвым грузом уже.
— Достаточный, — тихо произношу я, и внутри что-то ломается, и внутри что-то кричит и стонет, и рвется наружу, и такое чувство, будто бы грудная клетка изнутри просто в мясо от того, как сильно бьется сердце. Мне жутко хочется плакать. До дурацкого хочется.
Но я не плачу. Я ухожу молча. Егор не говорит ничего — просто уходит в другую сторону. Я не понимаю, что происходит. Я не помню, как добираюсь до квартиры. Не помню, как раздеваюсь, как стихийно набираю сообщение Алисе. Как вообще сообщать друзьям, что ты с кем-то расстаешься? Пост-фактум, как о том, что потерял кошелек или промок под дождем.
«Не хочешь встретиться за кофе? Кстати, мы с нашим преподавателем археологии расстались». «На улице холодно? А, к слову — мы с Егором разбежались».
Потому что он изменил мне с бывшей. Потому что он. Мне. Изменил. Отвратительно. Я думаю о том, как он целовал меня. Как гладил, как шептал что-то на ухо, как обещал... Следующее мое воспоминание — я ору в подушку, сжимая её руками, пока телефон разрывается от звонков. Вою, как зверь раненный, будто бы меня подстрелили, и я агонизирую, забрызгивая все вокруг кровью.
Спустя час заползаю в душ, включаю горячую воду, практически кипяток, и уже внутри стягиваю с себя майку и белье. Горячо. Потом холодно — я случайно задеваю переключатель рукой. Я сижу под душем и смываю с себя все это. Его слова.
«Я взрослый человек, и меня не устраивают такие отношения. Я не хочу прятаться и врать. Мне это надоело».
Ты врешь. Врешь врешь врешь врешь врешь. Я слышу, как открываются двери и входит Вовка. Звенят ключи.
— Майя, ты дома? Май?
Уйдите, пожалуйста, уйдите все нахер, я хочу побыть одна, я хочу наконец-то просто поплакать, чтобы вся эта херня прекратилось, чтобы меня не ломало так сильно и не тащило. Мне плохо, плохо, плохо.
— В ванной, — сдавленно говорю, а потом повторяю громче, чтобы пробить звук текущей воды
— Я здесь!
Вовка начинает говорить что-то. Что-то про Алису, родителей и снег.
«Эти отношения все равно не продержались бы долго, и мы оба об этом знали. Тебе девятнадцать, мне двадцать восемь. Ты студентка, я преподаватель».
Тебя же не волновало это. Не волновало. Откидываюсь на спину, задеваю затылком полку с душевыми принадлежностями. Гели, шампуни и дезодоранты падают с оглушающим стуком, ударяясь о бортики и хлюпаясь в воду.
— Май, ты в порядке? — отстань, отстань, отстань.
«Такие вещи кончаются одинаково. Я не знаю, что еще тебе сказать. Так будет лучше для всех».
Я хочу плакать. Хочу и не могу.
— Да, задела полку. Поговорим, когда выйду, хорошо?
«Тогда мне было все равно. А сейчас — нет. Я так больше не хочу. Мне надоело. Ты будешь меня держать?»
Да, черт возьми, буду. Буду, сколько потребуется. Буду, буду, буду.
— Ты что, заболела? Голос хриплый.
«Я сегодня переспал с Викой. Я тебе изменил. Это — достаточный для тебя повод наконец-то смириться с тем, что...»
Блять. Блять. Блять. Больно, как же больно, сука, на части рвет. Медленно стекаю под воду, закрыв глаза и зажав нос пальцами, как перед прыжком в воду бомбочкой. Голова раскалывается, вода обжигает, мне плохо, плохо, плохо... Егор Алексеевич не умеет выбирать выражения. Как пластырь, да? Резко и больно, но зато сразу.
«Я тебя люблю». «Я тебе изменил».
Я тебе не верю.
***
Мне феерически повезло — Вовка уже спал, когда я выскользнула из ванной. Я прокралась в гостиную и схватила аптечку. Успокоительное, снотворное. В нашей аптечке они лежат уже черт знает сколько — на случай неожиданной панической атаки. Я удивляюсь, как меня до сих пор не скорчило на полу. Глотаю двойную дозу снотворного и прихватываю блистер таблеток с собой — выпить еще одну через полчаса, если не вырубит до того момента.
Будь я героиней какой-то подростковой мелодрамы, сейчас бы курила и размышляла бы о том, не наглотаться ли таблеток к чертовой матери. Плакала бы в подушку. Звонила бы Алисе, потому что все же немного хочется. Я — не героиня мелодрамы. Поэтому я просто глотаю необходимое количество таблеток, от которых меня должно вырубить хотя бы часов на десять и лежу тихо-спокойно-ровно пятнадцать минут, потихоньку проваливаясь в отвратительно вязкое состояние полудремы. Мне очень страшно. Мне так страшно, что мне больно даже дышать.
Мне. Так. Жаль. Я не хочу, не хочу думать о том, что произошло. Вообще ничего не хочу. Теперь уж точно.
***
Ночью мне снится Егор. Голубые глаза, усталая улыбка. Я иду к парню по свежему снегу, чуть хрустя подошвами и улыбаясь, как идиотка. Егор улыбается в ответ так успокаивающе и тепло, что жутко даже, обнимает меня в привычной манере. Егор смеется и целует меня в висок, как он обычно делает. Егор выдыхает мне в губы:
— Я тебя люблю. Я изменил тебе. Я переспал вчера с Викой.
Я просыпаюсь в холодном поту в три часа ночи. Глотаю еще две таблетки снотворного, запиваю водой из стакана и проваливаюсь в мутную дрему дальше. В следующем моем сне я танцую вальс с Ильей, который вдруг оказывается Егором, а потом — снова Ильей, который странно улыбается мне и просит телефон, чтобы позвонить соседу. Ира Павлюченко просит одолжить ей помаду, а потом плачет у меня на плече и говорит, как ей жаль, что у нас с Шуркой ничего не получилось. Я уплываю. Все вокруг тоже уплывает. Мне плохо. Утром голова совсем ватная. Будто бы туда кирпичей напихали и в пыль перемололи, будто бы били вместо боксерской груши долго и нудно. В горле пересыхает. Я кашляю долго и надрывно. Голос все же сорвала.
Воспоминания о вчерашнем накрывают какой-то болезненно четкой волной. Вовка заходит в комнату, подходит ко мне и вглядывается в мое лицо. Взволнованное выражение в его глазах красноречивее слов. Блистер из-под снотворного он не замечает — оно и к лучшему.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Вовка хмурится, — Что-то мне не нравится твое лицо.
— Извини, другого нет, — бурчу из-под одеяла. Говорить все еще не хочется ни с кем, и чувствую я себя действительно отвратительно.
— Бледная, а щеки горят, хрипишь... Голова не кружится? Не тошнит? — Вовка наклоняется и смотрит прямо мне в глаза, — Ты заболела?
— Да не заболела я, — отворачиваюсь, закутываюсь в одеяло.
Меня действительно немного колотит, мне жарко, неприятно и вязко как-то. Будто бы плаваю в котле с горячим сиропом. Из-за таблеток, что ли? Вовка решает, что мне надо бы остаться в постели. Я решаю, что не пошел бы он, хотя самой хочется того же. Выпиваю еще какие-то таблетки — что-то от простуды, дешевое и быстрое. Становится лучше совсем на немного, но этого достаточно, чтобы собрать в голове усталые больные мысли. Иду в душ.
Там все еще валяется моя мокрая майка — напоминание о вчерашнем дне туго ударяется куда-то в солнечное сплетение. Я не хочу думать о том, что было вчера, но думать надо, надо снова и снова все это бередить, чтобы докопаться до истины. Я не знаю, зачем он говорил то, что он говорил. Не знаю, зачем делал то, что делал. Но я почти полностью уверена в том, что он соврал. Ну не мог он притворяться раньше, не мог и все тут. Не мог врать, целуя меня и обнимая, не мог врать, обещая, что все будет хорошо. Это все — чудовищное совпадение, недоразумение.
Может, у него были причины. Надо мыслить логически, мыслить логически... Мыслить логически не получается, потому что голова болит, в голове чудовищно пусто, а во рту сухо. Горло царапает от каждого вдоха. Алиса звонит и говорит, что придет через час. Я одновременно хочу и не хочу её видеть, потому что одной сидеть и пялиться в стену невыносимо, но рассказать об этом кому-то еще — в сто раз хуже. Я пока что не готова. Не готова вообще ни к чему.
Тем не менее, когда Вовка выходит за лекарствами, я бросаюсь к шкафу и достаю пальто, путаюсь в шарфе и теряю перчатки. До прихода Алисы есть немного времени, Вовка явно задержится — сейчас в аптеках километровые очереди. Не успею до их прихода — что ж, у меня хотя бы есть минут тридцать в запасе. Я понимаю, что веду себя, как сумасшедшая, но иначе просто не могу. Я должна узнать правду, должна, даже если это будет значить, что я заявлюсь прямо к нему домой, припру его к стенке и все выспрошу. Не хочу верить в то, что он сказал вчера, не хочу и все тут.
Не могу в это поверить, иначе мне крышу совсем снесет. Дорога дается мне как-то сложновато. Голова тяжелая, ноги ватные, да и в горле пересыхает... Не выдерживаю и покупаю лимонный чай из автомата по дороге, он обжигает больное горло и заставляет выкашливать облачка пара в холодный воздух. Знакомый двор полностью засыпан снегом. В окне Егора ничего и никого — разглядеть что-то достаточно проблематично. Я замираю, выбросив пластиковый стаканчик. С ума сойти, я была здесь только позавчера, а все так... так... Так по-другому чувствуется. Некстати вспоминаю, как он встречал меня здесь после первой репетиции того дурацкого вальса. Как стоял там, в свете фонаря у двери подъезда, курил свои жуткие сигареты и смотрел. И ждал.
«- Люблю тебя, Макарова. — Само собой, Егор Алексеевич».
Не мог он врать. Просто не мог, я ему верю, я его понимаю, я его... Люблю. Ключ от квартиры у меня есть, а вот магнитного кружочка, на который реагирует домофон, нет. Несколько секунд сомневаюсь, звонить ли в квартиру Егора. Все то, что он наговорил мне вчера, всплывает в памяти отвратительным комом, и я нерешительно замираю. Смелость сдает позиции. Набираю первую цифру, а затем ломаюсь и звоню в квартиру Зинаиды Михайловны.
— Теть Зинь, здравствуйте, это Майя Макарова. С праздниками вас, я к Егору Алексеевичу, откроете? Зинаида Михайловна отвечает вполне себе бодренько:
— Здравствуй-здравствуй, Майя. Я-то открою, вот только Егора дома нет.
— Что, снова на скорой увезли? — слабо улыбаюсь я. Что ж, значит, не судьба, значит, позже зайду, тем более, чувствую я себя действительно не очень.
— Да нет, гулять ушел. С собакой и с девушкой своей, такая симпатичная, высокая, волосы длинные и темные. Май, заходи, чаю выпьешь, подождешь Егора.
Я резко вздыхаю. Говорю что-то и отпускаю кнопку домофона. С девушкой своей, значит. Высокая и симпатичная. Я буквально слышу, как в моей голове нахуй лопаются все воздушные замки, которые я возвела, как рушится все то, что я последние несколько часов что есть силы пыталась поддержать и склеить, замотать, укрепить. Ну что ж, выходит, хотя бы вчера он напоследок сказал мне правду. Он действительно изменил мне. Он действительно имел в виду все то, что сказал. С первого и до последнего слова. Я с неожиданным мазохизмом прокручиваю в голове его вчерашние слова. От начала и до конца. Перед глазами — равнодушный, усталый взгляд. Он действительно... Я сдаюсь. Я наконец-то сдаюсь. Я надеюсь, что Индиана их обоих когда-то очень сильно покусает.
***
Когда я прихожу домой спустя час, Вовка уже орет благим матом, а Алиса бегает за ним и тщетно пытается успокоить. У меня разрядился телефон и я не могу найти зарядку — потеряла, что ли, где-то. Вовка кричит очень сильно, и в другое время я бы закричала на него в ответ.
— Ты вообще нормальная — уходить куда-то в таком состоянии? Еще и телефон отключила! Я же, блять, волновался!
Ух ты Господи, какие мы нежные. Мне ничего не хочется — говорить, слушать, объяснять. Я молча прохожу в комнату и хлопаю дверью. Брат орет на меня, на Алису, а затем замолкает. Я сижу тихо. Не влезай, убьет. Мне кажется, что если Вовка зайдет в комнату, я просто повернусь к нему и ровным тоном все ему расскажу.
Надо было все рассказать. С самого начала. Чтобы не пришлось ничего скрывать, чтобы не... Что мне надо было сделать? Что мне надо было сделать, Егор, чтобы ты не стоял вчера под подъездом и не говорил мне все это с жестокостью палача? Где я ошиблась? Надо было все рассказать Вовке? Надо было не спать с тобой, чтобы ты не терял интереса, или переспать сразу же, еще тогда, после той недельной проверки, чтобы тебя покрепче привязать к себе? Надо было тебя контролировать или изображать полное равнодушие? С родителями тебя познакомить? Что я сделала не так, что дало тебе право причинить мне настолько сильную боль как бы между прочим?
Алиса проскальзывает ко мне в комнату тихо, приносит пакет с лекарствами, которые Вовка купил. Я понимаю, что надо бы извиниться, дрожащими руками принимаю таблетки и запиваю их водой. Алиса терпеливо ждет. Ждет, пока я допью воду, пока завернусь в одеяло и судорожно вздохну, приводя мысли в порядок.
— Макарова, ну что произошло? — тепло и ласково спрашивает девушка. Её теплые пальцы накрывают мою ладонь.
Я слабо улыбаюсь.
— Да ничего неожиданного, — шепчу, закусив губу. И наконец-то впервые за последние сутки по-настоящему плачу, утыкаясь в колени Алисе и мелко-мелко вздрагивая, цепляясь пальцами за её руки и надеясь, что после этого мне наконец-то станет хоть немного лучше.
***
Алиса уходит уже под вечер, клятвенно пообещав утром снова прийти. Вообще-то, она предлагала остаться на ночь, но я отказалась — к ней только что приехали какие-то родственники, и вряд ли было бы хорошей идеей её забирать. Я ничего ей толком и не рассказываю. Просто не могу. Вовка провожает Алису и тут же возвращается. К этому моменту меня уже накрывает, причем накрывает конкретно — все те слезы, которые держались во мне до настоящего момента, никак не остановить, и я рыдаю в подушку, как семиклассница после неудачного свидания. Я не знаю, что Алиса говорит Вовке, но тот просто приносит мне чай вечером, треплет как-то очень грустно по голове и просто уходит.
Я поражена. Он даже ничего не спрашивает. Я не знаю, что с ним делает Алиса, но это что-то явно делает из него человека. Спустя час я выпиваю львиную дозу лекарств, и меня немного уносит. Как раз тогда в дверь кто-то звонит — и я зачем-то бросаюсь к двери, опережаю Вовку, теряя тапки, распахиваю дверь, и...
— Привет, Макарова, — Ира Павлюченко лучезарно улыбается, — ты у меня зарядное к телефону вчера забыла, а Илья адрес сказал, вот я была неподалеку и решила... Взгляд Иры останавливается на моем лице и замирает.
Она молча смотрит на меня, и почему-то под этим взглядом я чувствую себя максимально неловко. Будто бы мысли читает. Надо бы отправить её домой, тем более, поздно уже. Да и не в настроении я...
— Знакомый взгляд, — тихо фыркает Павлюченко, — давай-ка в комнату, расскажешь все, душенька моя, иначе тебе только хуже будет, а со сном можешь вообще попрощаться. Давай-давай, я воды захвачу с кухни, где кухня? Не смотри на меня так, услуга за услугу.
Я безвольно качаю головой и ухожу. Павлюченко в своей манере воркует с Вовкой, что-то делая на кухне. Я подсоединяю телефон к розетке. Пять пропущенных от Вовки, три от Алисы, один от Павлюченко и почему-то два от Ильи. Вау, пользуюсь популярностью, вот только... Вот только Егор. Ира приходит как раз вовремя — я уже почти начала плакать. Резко вытираю слезы и поворачиваюсь к девушке, пытаясь как-то улыбнуться. Взгляд Иры красноречиво свидетельствует о том, что улыбка у меня так себе.
— Ну, рассказывай, — Ира подает мне стакан воды.
Я молчу. Я не знаю, с чего начать, и стоит ли вообще начинать, но... Черт, как же хочется все кому-то рассказать. Павлюченко? Явно не лучший вариант.
— Хорошо, — будто бы читая мои мысли, начинает Ира, — ладно. Тогда я начну. Я недоуменно смотрю на Иру, и её лицо раскалывается в кривой болезненной улыбке.
— Я с детства влюблена в своего старшего сводного брата. Твоя очередь. Я никак не хочу выдавать своего удивления, но у меня не получается. Я помню лицо Иры — вчера, и тогда, когда мы вместе дружненько напились.
Все же было очевидно, не так ли? С самого начала все было понятно. Это Игнат. Тот молодой человек, которого я видела всего пару секунд, когда приходила. Чувствовать возмущение не получается — я слишком устала.
— Меня только что бросил Егор Алексеевич, — тихо говорю, а затем зачем-то добавляю, — с которым мы встречались два месяца.
— Хочешь, организуем клуб по интересам? — фыркает Павлюченко. Она, блин, вообще почти не удивлена — только смотрит как-то... по-новому.
Я смеюсь — впервые за все это время каким-то лающим неприятным смехом разбиваю воцарившуюся тишину. Хреновее не бывает, но я почему-то смеюсь, и Ирка улыбается как-то надломленно тоже.
— Пиздец, — констатирует она.
— Беспросветный, — соглашаюсь я.