Надвое
Утром Егор предпочел ускользнуть пораньше, а заодно и Индиану выгулять. Пока я натягивала шапку, ботинки и куртку прямо на пижаму, он прощался с полусонным Вовкой и торопливо одевался. Индиана скакал в ногах и глухо тявкал. Его голос эхом отражался от стен подъезда.
Внизу было чуть холодно — так, что щеки начинало немного пощипывать на морозе. Я натянула шапку пониже на лоб. Вокруг было пусто и тихо, как и должно быть первого января в спальном районе. Мы остановились перед выходом из подъезда, молча глядя друг на друга. Егор улыбался, и я тоже не могла удержаться. Хотелось улыбаться, улыбаться, улыбаться, и смотреть на Егора, пока вокруг кружился и опадал первый в новом году снег. Улыбаться и не думать о том, что будет дальше. Тишина затягивала.
— Наверное, пора прекращать целоваться на улице? — слабо улыбнулась я, — Вдруг увидит кто.
— Наверное, — эхом отозвался парень, — но не утром первого января.
Мы с Егором шагнули друг к другу практически синхронно, не сговариваясь. Одновременно выдохнули, прощаясь со здравым смыслом. Одновременно улыбнулись, будто бы извиняясь за собственную дурашливость. Губы Егора были сухими и горячими — обжигающе прямо-таки. Руки по-собственнически прижали к телу — крепко и тепло, привычно и приятно. Егор целовал меня, а я думала — ну нельзя же любить кого-то так сильно. Нельзя же, это плохо кончается. Нельзя, чтобы все так внутри дрожало от одного только прикосновения. Егор оторвался от моих губ, на прощание зачем-то чмокнув меня в кончик носа. Я поморщилась, фыркнув и едва удерживаясь от улыбки.
— Я напишу, — Егор махнул рукой, оставляя меня у двери и спускаясь. Индиана глухо тявкнул, будто бы тоже прощаясь. Я кивнула. Год начинался неплохо.
***
Косовский пришел, когда его не ждали — Ан и Валик уже ушли, Вовка тоже пошел провожать Алису. Я как раз закончила мыть посуду, когда раздался звонок в дверь.
— С Новым Годом, с Новым Счастьем! — оттарабанил Илья, заключая меня в крепкие медвежьи объятия, — Извини, что без предупреждения, хотел сделать сюрприз. Твой брат дома?
— Нет, ушел провожать Алису, мы только закончили праздновать, — я улыбнулась, — и тебя с праздником. Проходи, я чайник поставлю, Вовки еще долго не будет.
От чая Илья отказываться не стал, тут же жестом фокусника достав из-за спины тортик. От тортика я отказываться не стала тоже.
— Как отпраздновали? — между прочим спросил Илья, пока я разливала кипяток по чашкам, — Вы с Алисой и Вовкой были втроем?
— Нет, еще Ан, её жених и Егор... Алексеевич, — быстро исправилась я.
— Понятно, — ложка Ильи скрипнула по блюдцу с тортиком, — очевидно, было весело.
— Ага, — эхом отозвалась я, — было. Илья улыбнулся, размешивая чай.
Вовка все никак не возвращался. Мы болтали и ели торт еще где-то с полчаса, пока Илья вдруг неожиданно не засобирался домой.
— Слушай, я могу воспользоваться твоим мобильным? — парень улыбнулся, — Извини, срочно нужно позвонить соседу по общежитию, чтобы он оставил ключ, иначе в комнату не попаду.
— Конечно, — я пожала плечами, отдавая телефон Илье, — не проблема. Пользуйся, сколько влезет.
Извинившись, Илья отошел. Я проводила его удивленным взглядом. Почему-то мне казалось, что с ним сегодня что-то не то, будто бы... ох, черт, как вещи, склеенные прозрачным скотчем. Вроде бы ничего не видно, но что-то такое незначительное на поверхности поблескивает. Я грела руки о теплую чашку и думала. Впереди каникулы, потом — практика, а потом — новый семестр. На каникулах придется, наверное, махнуть с Вовкой и Алисой домой, к родителям — если Алиса, конечно же, решится все же с ними познакомиться. Можно показать ей Питер. Можно сводить куда-то, куда не ходят туристы, куда-то в уют и тепло, чтобы точно так же греть руки чаем и говорить обо всяком. Если бы я могла взять с собой Егора...
— Спасибо за телефон, ты очень выручила, — Илья подкрался незаметно, одарив меня улыбкой, — пойду, наверное. Еще раз с наступившим, всего тебе самого хорошего.
— И тебе, — я улыбнулась, — пускай новый год будет лучше старого.
— Будет, — улыбнулся Илья, — увидимся еще.
***
После обеда неожиданно позвонила сама Ира Павлюченко, шумно поздравив меня с Новым Годом и поинтересовавшись, не хочу ли я заглянуть к ней сегодня. Если честно, заглядывать мне никуда не хотелось, потому что на дворе первое января, и хочется просто посидеть дома, пока есть такая возможность. Тем более, Павлюченко... Когда я уже собиралась отказать, Ира будто бы прочла мои мысли и тихо, как-то не по-павлюченковски произнесла:
— Май, мне очень надо с кем-то поговорить. Сейчас. Я понимаю, что мы с тобой не друзья и даже не хорошие знакомые, но я не хочу, чтобы мне задавали лишние вопросы, так что это даже к лучшему.
И почему-то резко вспоминается позавчерашнее лицо Ирки, и её искаженный болью взгляд и кривая усмешка. И я, не давая себе шанса отказаться или хотя бы логически подумать, говорю:
— Хорошо, скоро буду, жди.
— Спасибо, Май, — Ирка вздыхает, а затем возвращается тут же к своему обычному шутливо-манерному тону, — ты просто душка!
***
Пока я ехала к Павлюченко, в голове крутились воспоминания с первого курса. Ира тогда, помнится, сразу же переключила на себя всеобщее внимание — она была той, кто первая предложила пойти и выпить за знакомство, а потом и вовсе потащила нас в какой-то клуб, где напилась настолько, чтобы немного слишком даже откровенно приставать к нашему одногруппнику.
А потом ко второму. Мимо Ирки пройти, не заметив, невозможно — боженька внешностью явно не обделил. Длинные волосы, высветленные и уложенные постоянно в хитромудрые прически, яркий, почти кричащий, макияж, одежда, которая явно выполняет скорее эстетическую функцию, чем обеспечивает комфорт. Да и поведение у неё... далеко от стандартов поведения благородной девицы. Шумная, скандальная, постоянно кричащая что-то, даже в чем-то неприятная. Постоянно с кем-то флиртующая. Да вокруг неё друзей — вагон и маленькая тележка, и пользуется она ими на ура, и тут она звонит и просит приехать. Странная.
Надеюсь, она меня к своей свите причислить не успела. Ира открыла дверь после первого же стука, и я пораженно замерла на пороге. Покрасневшие глаза явно совсем чуть-чуть припухли от слез, о макияже, конечно же, и речи не шло. Домашняя футболка, безразмерные спортивки, волосы собраны в неаккуратный пучок. В глазах — абсолютное отчаяние. Ирка втянула меня в дом, не здороваясь, и только тогда слабо улыбнулась:
— Спасибо, что пришла. Пошли ко мне в комнату, я потом притащу чай.
Как только я сняла верхнюю одежду, железный кулак Ирки сжался на моем свитере, и девушка потащила меня прямо по коридору.
— Ты что, одна? — я удивленно оглянулась. Из комнаты слева доносился какой-то шум, который прекратился, как только мы подошли, — Шурка дома?
— Нет, это... — Ира поджала губы, поворачиваясь к двери комнаты... И застыла. Рука, которая до этого едва-едва сжимала мой рукав, сжалась сильнее.
— Ира, с подругами не знакомишь?
Я обернулась, натягивая улыбку. На пороге комнаты, из которой до этого доносились шаги и чей-то голос, стоял парень — примерно ровесник Вовки, судя по всему. Это Игнат пресловутый, что ли? На Ирку совсем не похож, хотя кто его знает, что там у Иры под укладкой, тональником и краской для волос. Глаза светлые, волосы темные, высокий, как каланча и как Шурка. Ира ростом с меня, а это — не так уж много.
— Это Майя, моя одногруппница, а это Игнат, мой старший брат, — скороговоркой проговорила Ира, утягивая меня все же в комнату.
Я успела только рукой махнуть — дверь уже закрылась. Игнат не выглядел удивленным — кажется, привык уже. Ирка вздохнула и с размаху села на диван.
— Надо поговорить, а то я с ума сойду, — деловито произнесла она, — только ничего не спрашивай, пожалуйста. Без обид, но я тебя не для этого позвала.
— Без обид, — эхом отозвалась я.
Ирка выглядела так, будто бы её сквозь мясорубку пропустили, поэтому спрашивать ничего я у неё не хотела. Плачущую Иру Павлюченко мне увидеть не хотелось бы. Ирка обняла коленки как-то потерянно, а потом с её лица исчезла как-то сразу вся деловитость и даже слабая улыбка, и она просто утыкнулась лбом в колени.
— Это все началось, когда мне было пять. Тогда умерла моя мама.
***
История Павлюченко проста, как пять копеек, и трагична настолько, что я даже представить боялась такие повороты. Ира рассказывает все это не по-живому как-то, а автоматически и ровно, даже не запинаясь, будто бы репетировала, хотя это, скорее всего, не так. Её мать умерла, когда Ире было пять. Её отец почти полностью забил на воспитание девочки. Мачеха, которая появилась позже, вела себя... в общем-то, так, как обычно ведут себя мачехи.
В то время у неё, как она выразилась, появился «очень важный человек». Кто-то, кто её поддержал. Имя она называть не стала — а я не стала спрашивать. А потом она выросла. И в этого человека всей душой втюрилась, хотя делать этого было, по её словам, нельзя категорически. Этот человек толком и не давал-то ей обещаний и клятв, и, в общем-то, не делал ничего такого, но он был рядом, и в какой-то момент Ира поверила, что... Что что-то может получиться.
— Я его поцеловала, — тихо произнесла Ира, уткнувшись лицом в предложенную мною подушку, — выпила много вина какого-то и поцеловала, и я не знаю, чем я думала. Так нельзя было. А я взяла и поцеловала, и все испортила напрочь. Сказал, что я это зря сделала, и что так быть не должно.
— И что дальше? — я все же нарушила клятву молчания. Ира горько улыбнулась.
— А дальше... дальше он ушел. Мне тогда было шестнадцать, он гораздо старше. Оборвал со мной все контакты на какое-то время, потому что я этого сделать не смогла, хотя и понимала, что надо. Мы не общались очень долго. Потом снова встретились. Точнее, я встретила его. С новой девушкой.
— Мне жаль, — прошептала я, — очень жаль.
— Да, мне тоже, — пробормотала Ира, гипнотизируя глазами пол, — потому что я его люблю. Несмотря на то, как я веду себя в институте, с друзьями, с парнями... Очень сильно люблю. Сильнее, чем ты можешь себе представить. Я знаю его практически две трети своей жизни, и с тех пор, как он в ней появился, я никогда ни к кому ничего такого не чувствовала. Знаешь, Май... когда я о нем думаю, мне физически больно иногда от того, что прикоснуться к нему не могу, и поцеловать тоже не могу.
Я пораженно замерла. В словах Ирки было что-то, от чего хотелось закрыть глаза и почти закричать. Отчаяние. Ира, мать её, Павлюченко, была в отчаянии. И, слушая её, я не могла перестать думать о том, что я могу её понять лучше, чем хотелось бы.
— Вы никогда не сможете? ... — начала было я, осторожно беря Иру за руку. Девушка перевела на меня усталый какой-то, измотанный, изможденный донельзя взгляд. Криво улыбнулась, высвобождая свою руку. Ответа не потребовалось.
***
От Павлюченко я вышла, когда на улице было уже темным-темно. Вовка звонил несколько раз, спрашивая, где я, и все, что я могла сказать — «Скоро буду, я у Иры». «Павлюченко» делось куда-то по дороге.
В итоге Вовка плюнул и ушел гулять. Салаты в холодильнике, Макарова, не скучай. Мне было её бесконечно жаль. Так жаль, что даже страшно. Об этом я думала, едя в метро до дома. Об этом думала, плюнув на маршрутку и идя пешком по зимнему городу. Отключила телефон, чтобы никто не надоедал поздравлениями — было не до того. Бедная-бедная Ира Павлюченко. Ужасно. Я ведь не знала. Интересно, кто же он, этот парень? На улице темно и пустынно. Почему-то не по себе. Когда я вижу застывшую темную фигуру под подъездом, почему-то пугаюсь даже на секунду — а затем ускоряю шаг, заметив знакомую синюю куртку в свете фонаря.
— Ты что здесь делаешь? — я слабо улыбаюсь, помахав Егору рукой, — Эй, Егор! Прием, Соколов!
Парень оборачивается, замирая почему-то. Почему-то. Почему-то в свете фонаря его лицо кажется то ли гримасой, то ли маской какой-то. Почему-то он не улыбается и не машет мне в ответ. Почему-то он кивает. Почему-то. Почему-то меня колет какое-то нехорошее предчувствие.
— У тебя телефон отключен.
Боже. Боже, блять, что такое, что происходит, почему ты говоришь это так, будто бы произошло что-то из ряда вон, почему ты смотришь на меня так мертво и так... так безжизненно, так... Утром же все хорошо было.
— Надо поговорить.
Блять, блять, блять. Почему ты выглядишь таким... Почему ты... Что ты...
— Что-то произошло? — вопрос скатывается в тишину, когда Егор мотает головой. Я наконец-то подхожу к нему, наконец-то, наконец-то собираюсь обнять его, чтобы это все решило, как раньше
— Пошли наверх, ты замерз, наверное, здесь стоять... Егор. Егор делает шаг назад.
Я замираю в дурацкой позе, готовая его обнять. Да что за хуйня?
— Давай здесь поговорим, — в его глазах холодный какой-то лед, который нихуя не тает, только нарастает и нарастает.
Мне страшно, как тогда, когда он на скорой куда-то уехал, но по-другому, потому что он, мать его, здесь. И не улыбается. Ты и так, оказывается, умеешь, Егор Алексеевич. Смена характеров меня пока что удивляет очень сильно, потому что утром он улыбался и был весь такой теплый-пушистый, потому что утром он меня целовал на прощание, а здесь даже обнять не хочет.
— Ты в порядке?
— В абсолютном.
Мне почему-то очень страшно. Егор такой, будто бы сломанный, будто бы покореженный и изолентой перемотанный. И я почти уверена в том, что сейчас он скажет какую-то очень страшную, очень пугающую вещь.
— Майя, мне очень жаль, что приходится это говорить вот так.
Нет. Нет, никаких «Майя», никаких «очень жаль». Меньше суток назад мы целовались на моей кухне, меньше суток назад ты мне в любви признавался. Никаких «Майя». Ты мне утром обещал, что все хорошо будет.
— Прошу тебя, извини меня, пожалуйста, — ровно. Безэмоционально. Скупо. Больше эмоций, Егор Алексеевич, зал вам не верит.
— Нет, — выдыхаю я сдавленно как-то.
Лицо Егора. Лицо Егора чужое, и его раскалывает непонятная мне улыбка. Жестокая улыбка. Больная улыбка. Я чувствую, как внутри что-то переворачивается по-дурацки как-то. Дышать больно и страшно. Мы стоим под фонарем у подъезда на расстоянии, предусмотренном субординацией
— Майя, нам нужно расстаться.
Мир раскалывается надвое. Потому что я смотрю в его глаза и понимаю, что он не шутит.