основы археологических раскопок

Уже безумие крылом Души накрыло половину, И поит огненным вином И манит в черную долину. И поняла я, что ему Должна я уступить победу, Прислушиваясь к своему Уже как бы чужому бреду.*

Медленно и мучительно долго тянулось время до Нового Года. Двадцать девятого сдали последний экзамен — напиваться на радостях не стали, потому что в памяти еще огненной печатью горел тот самый вечер, когда мы с Егором чуть-было-не и далее по списку, но вообще было достаточно весело. 

 Переход наших с Егором отношений снова в разряд подпольных организм отторгал долго и неприятно, как простуду или вирус. Будь Вовка чуть повнимательнее и не будь рядом с ним отвлекающего фактора в виде Алисы, а Ан — чуть посерьезнее, давно бы уже доперли, что к чему. Потому что таких взглядов просто так не бывает, и таких неловких прощаний, когда надо что-то сказать, а не говорится никак, комом в горле застревая — тоже. И таких прикосновений мимоходом просто так тоже не бывает, когда тело жжет, как каленым железом, от обычного объятия на прощание. И слов этих двусмысленных тоже просто так никто не говорит — когда точно знаешь, что поймет и улыбнется в ответ даже на полную околесицу, глазами будто бы спрашивая, что за фигня происходит и когда это все закончится. А это не закончится. 

 Тридцатого числа были эти дурацкие танцы со звездами-не-звездами на глазах у всего института. Тренер уже забила на то, чтобы мы выглядели красиво, и теперь прилагала все усилия, чтобы мы выглядели в этой некрасивости хотя бы синхронно и не вразнобой. Илья волновался почти смешно, спотыкаясь и постоянно сбиваясь с шага даже на генеральной. Я на это только фыркала, мягко возвращая его в позицию. В конце концов, до того, как мама решила, что все мои силы должны уходить на учебу, я целых три года занималась в балетной студии. Что еще не означает, что я не была бревном.

 — Да не переживай ты так, — я смотрела на то, как Илья нервно комкает в пальцах стрельнутую у кого-то из первокурсников сигарету, — Это же просто дурацкий танец — почти утренник.

 — Хуютренник, — мрачно ответил Илья, — это не значит, что можно позориться перед всем институтом. У тебя-то все получается, тебе везет. Курить будешь? 

 — Не буду. Помаду смазать боюсь, — неловко отшутилась я. 

Помаду действительно смазывать не хотелось, потому что не так уж часто сама Павлюченко по секрету одалживает свою божественно-бордовую эксклюзивную «МАС» чуть ли не за миллион — специально для того, чтобы мое унылое лицо во время танца чуть отличалось от моего унылого лица в остальное время. Задумчиво посмотрев на Илью, я только хмыкнула, покачиваясь с пятки на носок. Пятнадцать минут до выступления, а у него вон руки дрожат. Несмотря на то, что в последнее время мы как-то не особо хорошо общались, падая на почти круглосуточный игнор, прерываемый репетициями, не хотелось смотреть на то, как его ломает по такому пустяковому поводу. 

 — Такой большой, а сцены боишься, — покачала головой я, улыбаясь. 

 — Ой, Макарова, — Илья коротко цыкнул, все же слабо улыбаясь, — уверен, у тебя тоже не все так гладко, как ты пытаешься показать.

 Я задумчиво покосилась на отдавленные на репетициях ноги. Гладко, как же. Вот там сейчас где-то очень гладко сидит мой очень ревнивый археолог, который зачем-то пришел на это непонятное торжество, а я тут с тобой расшаркиваюсь, Косовский Илья Васильевич. Да ничего у меня не гладко, Косовский, благодаря тебе. Холод колол пальцы, срывал с губ облачка пара. Ладно, пора уж заканчивать этот фарс. Что он, маленький, что ли, не справится с волнением? 

 — Танец через десять минут. Пошли, надо еще куртки где-то бросить и с нашими встретиться, — проследив за окурком, брошенным мимо урны дрожащими пальцами Ильи, я повернулась к выходу. 

 В нашей воннаби-гримерке было шумно и немножечко пахло сигаретами и коньяком, который принесла староста Настенька, нервничающая чуть больше Ильи и решившая так отблагодарить всех согласившихся танцевать на этом шабаше. Наша группа вообще-то собиралась вот так вот, расширенным составом, всего-то раза два в год, на первое сентября и после летней сессии, поэтому времени решено было не терять. 

 Раздобыв Илье немного коньяка на донышке какого-то бутафорского стакана, я села у выхода и стала наблюдать за публикой. Первокурсники полным составом — пока не поняли, что можно откосить, свалив все на самых идейных — как раз ставили какую-то сценку, после этого девочка с третьего должна была спеть песню под гитару, а потом мы со своим дурацким вальсом. Зрители — скучающие студенты для массовки и огрызки преподавательского коллектива, которым не повезло, тетки из столовой, библиотекари — явно ждут окончания. 

И что-то мне подсказывает, что очень сильно окончания ждет некто Соколов, сидящий с краю стульев, покачивающий ногой нетерпеливо и краем глаз невежливо совсем шарящий в телефоне. Кстати об этом. Одно новое сообщение, короткое и емкое. 

«Удачи». Набирая ответ, я краем глаза следила за Ильей — чтобы не бушевал и не нервничал без причины. «

Не притворяйся, ты хочешь, чтобы мы налажали».

 «Туше, Макарова».

 «Ты злой, Егорушка, ты знаешь?».

 «Знаю, душа моя. А ты чертовски привлекательна в этом дурацком костюме». 

 Фыркнув, я опустила глаза на «этот дурацкий костюм», который и состоял из каких-то леггинсов и дурацкой серебристой майки. Это что должно означать — снежинки? Льдинки? Сосульки? Проститутки с кольцевой? Это я оставила на совести наших постановщиков, если такие вообще были. 

 — Майя, — мы высыпали в зал, ютясь в уголке и ожидая, пока девочка с третьего курса допоет свою песню. На нас уже бросали заинтересованные взгляды зрители — и один зритель в особенности. К его и моему счастью, выпил-то Илья всего ничего, поэтому выглядел чуть расслабленным, но достаточно адекватным, чтобы станцевать наш безумно сложный танец и при этом душу Богу не отдать. 

 — Илья, — я отсалютовала парню телефоном, тут же кладя его на подоконник, — готов? 

 — Ага. Вот только... — Илья замялся. Я подозрительно подобралась.

 — Вот только я требую поцелуй на удачу, — Илья улыбнулся беззаботно, отворачиваясь. Я пораженно смотрела на него, вопрошая небеса о том, зачем же Косовский такой упрямый, 

— знаешь, как талисман. В щечку, если стесняешься. 

 — А еще чего-то на удачу тебе не надо? — хмыкнула я, наконец-то отмирая. Надо же, а кому-то алкоголь сил придает и уверенности в себе, — Илья, ты же... 

 — Знаю-знаю, — Илья прищурился, растягивая губы в улыбке, — и без тебя знаю, что шансов у меня нет и вообще, парень у тебя до жути ревнивый, но сегодня-то можно. 

 — С чего бы это сегодня можно было? — я почувствовала, как щеки краснеют — хорошо, что та же Павлюченко меня загримировала ранее. Илья должен был понимать как-то, что на шутках про парней, девушек и отношения отныне стоит знак «стоп» размером с самооценку Вовки, и шутить пора про что-то нейтральное, но Илье в последнее время было плевать с высокой башни на то, что он должен.

— Ну, он же не сидит в зале и не смотрит на нас, в самом-то деле, — прошептал Илья, 

медленно выводя меня на площадку. 

  Блять. На секунду я замерла, споткнувшись обо что-то, невидимое глазу адекватного человека. Косовский, ты что, сигналы из открытого космоса ловишь, чтобы так точно вписываться в вещи, которые тебя не касаются? Осторожно подняв глаза, заметила его взгляд. Невинный и светлый — дитятко только что всего лишь пошутить нервно-неудачно изволило, а я сразу на измену упала. И это он еще волнуется, а не я. Илья почти издевательски ухмыляется — на секундочку становится неприятно: 

 — Что такое, Май? Нервно фыркнув, непонятно зачем отвечаю: 

 — Конечно же, не смотрит. Я просто... помаду Иркину боюсь смазать. Илья улыбается очень-слишком понимающе и кладет руку мне на талию. Надо же, а на репетициях стеснялся. Какая-то однобокая у него боязнь сцены. 

Музыка начинает играть, и во внезапном круговороте красок и фигур я только и успеваю, что заметить бледное Егорово лицо, светящееся чем-то очень уж подозрительно нездоровым.

***

Танец заканчивается быстро, и Илья отступает на шаг. Я не могу и не хочу скрывать удивленный взгляд — он ни разу, мать его, не споткнулся и ни разу не сбился с ритма за все эти три минуты. Знала бы — еще на тренировках дала бы ему коньяка, и дело с концом. 

 — Видишь, поцелуй на удачу не понадобился, — фыркаю, отступая. Илья улыбается в ответ, кивая как-то через силу, что ли, и тут же отвлекаясь на одногруппников, машущих нам руками из гримерки.

 Зал хлопает и мы сваливаем под голос орущего что-то ведущего. Илья в ударе — победно улыбается сам себе, отпивает еще коньяка, теперь уже полноправно налитого каждому в нашей горе-гримерке, я отступаю на шаг, чтобы не мешать ему наслаждаться собой. Он притягивает меня обратно с дурацкой улыбкой, по-детски схватив за край майки, и я легко хлопаю его по руке, выворачиваясь.

 — Поехали, ребят, посидим где-то, — стихийно предлагает Настенька, и возражений не поступает. Я, в принципе, и не против — в конце концов, мы еще не успели стать отдельными студентиками, только что сдавшими сессию, а все еще остаемся обезличенной группой — вот только перед этим нужно сделать кое-что важное. 

 — Я вас догоню, сбросьте мне координаты, если что, — улыбаюсь, для приличия отпивая общий коньяк, натягивая прямо на дурацкий костюм свое пальто и подбирая валяющиеся на стуле вещи. Все чинно кивают, и только Илья хмурится, ступая вперед: 

 — Все в порядке? Оборачиваюсь в дверях. 

Нет, ну я все понимаю, сегодня ты себя, меня и всех вокруг до кучи переборол, пафосными фразами бросался уже вдоволь, но тебе-то какая разница, триумфатор? Все внутри пело от ожидания. Все в порядке — будет через несколько минут и совершенно без твоего участия, потому что кое-кто меня уже дожидается где-то в темных коридорах, готовя дежурные шутки, чтобы разрядить атмосферу. Кое-кто. И больше всего на свете мне не хочется заставлять этого кого-то ждать. 

 — Носик припудрю, — щебечу, едва скрывая улыбку — триумфальную и торжествующую. Еще немного, немного, совсем чуть-чуть... 

 Дверь гримерки закрывается за мной с тихим стуком, и смех одногруппников становится тише. К этому моменту большинство и так зря сидящих в зале студентов и преподавателей уходят наконец-то домой — начинают готовить салатики и покупать алкоголь, который завтра, скорее всего, раскупят к чертовой матери с самого утра предприимчивые празднующие. Коридоры были пустынными и тихими — тут и там сновали матерящиеся сквозь зубы на кучу блесток и обрывков серпантина на полу технички и припозднившиеся преподаватели. Я проскальзываю по коридорам, пытаясь по привычке ползти по стеночке, чтобы не столкнуться с кем-то нежелательно любопытным и вообще с кем-то. 

Ноги немного дрожат — все же, я действительно немного перенервничала с этим дурацким танцем. И не только. Больше всего дрожалось и переживалось от того, как Егор поймал бэдтрип в зале во время танца — лицо его до сих пор стояло перед внутренним взором, как приклеенное. Бледный, какой-то испуганный, что ли — да так, что хотелось подбежать к нему прямо там и заорать на весь зал «Что? Что? Что?!». Егора я видеть таким не привыкла и привыкать не хотела. Видела я Егора всяким — пьяным, злым, веселым, усталым, испуганным и раздраженным — но таким ни разу. 

Именно поэтому, именно поэтому дорога к Егору казалась такой длинной. На кафедре археологии было темно и тихо. Егора там очень неожиданно не было. Я озадаченно остановилась. Ты что, блин, серьезно? Ушел сейчас? Ничего не написав? Копаюсь в сумке, пытаясь выловить дрожащими руками телефон. Продолжаю попытки, сзади слышатся шаги — поворачиваясь, готовлю уже дежурную историю о том, что я староста второго курса такой-то группы, и зашла к Егору Алексеевичу, потому что... Егор замирает на пороге и смотрит сквозь полутемную комнату — кажется, прямо мне в глаза, но я, скорее всего, ошибаюсь. Пахнет сигаретами. Улыбаюсь слабо. Ходил курить в туалет, как школьник на переменке. 

 — Привет, — выдыхаю дурацкое, сжимая стол до побеления костяшек. 

Что-то с Егором не так, и это «не так» одновременно пугает и заставляет сердце почему-то биться уж совсем судорожно и не-нор-маль-но. Как и все вокруг. И резко как-то уже не хочется шутить про свой такой дурацкий и откровенный костюм, и про синяки, которые мне за репетиции Илья наставил, и подходить к Егору как-то страшно из-за этого горящего взгляда. И из головы при виде него вылетают слова о том, что мы, вообще-то отправляемся пить сейчас куда-то там, не хочешь с нами отпраздновать окончание самого ебанутого семестра? 

 — Привет, — эхом отзывается, подходит ближе, но как-то отстраненно и как-то неловко. Хорошо, что не прогоняет и не шутит тем более — было бы до жути лишним

— хорошо станцевала. 

  Блять. Хочется до крика сильно спросить его наконец-то, но слова в горле застревают неприятным горьким комком непонимания, и я выдаю только полупридушенное: 

 — Егор, что?.. И Егор улыбается-ухмыляется устало, подходит ближе и просто берет за руку, так на контрасте со всем тем, что приходит в голову, и держит мои пальцы долго-долго, прежде чем сказать: 

 — А то ты не знаешь, Макарова. 

 И я вдруг понимаю — действительно ведь знаю и знала все с самого начала. И понимаю вдруг, откуда взялась та бледность и то перекошенное лицо «Егор-осознал-что-то-важное», и понимаю, почему он ломанулся сразу после этого нашего танца курить в туалет, как чертов девятиклассник, которого дома мама изругает. И он стоит рядом со мной, какой-то неожиданно потерянный и при этом храбрящийся что есть силы, и красивый, как черт, и бледный и усталый и еще тысячи и. Стоит и смотрит на меня молча, будто бы прося наконец-то подумать своей чертовой рыжей головушкой и додуматься до истины, которую нам обоим сегодня неплохо бы усвоить для начала, а там — как пойдет

Потому что с Соколовым не произошло ничего из ряда вон. У него не умер несуществующий любимый хомяк, не взорвалась квартира и не ушла в монашки несуществующая сестра. Егор Соколов просто ревнует. Судя по всему, он просто очень сильно ревнует меня к Илье, который сегодня побил все рекорды смелости, затанцевал меня в этой дурацкой облегающей майке и леггинсах, и руку свою с моей талии не снимал, как на репетициях. 

К Илье, который сегодня бахнул коньяка, и поэтому был таким уверенным и дерзким. Этот, мать его, Аполлон в пахнущей сигаретами рубашке так глупо и так сильно ревнует меня к Косовскому. И это так потрясающе заводит. Что-то от этого понимания щелкает в голове тихо, но ощутимо. Крыша слетает с тормозов капитально и надолго. Молча притягиваю Соколова к себе за галстук — прямо как в дурацких фильмах — а он готов, упираясь с еле слышным стуком ладонями в стол, на котором я сижу. Касаюсь губами его шеи, смазывая наконец-то к чертям собачьим божественно-бордовый цвет от Павлюченко о бледную Егорову кожу. На ней следы помады выглядят, как спекшаяся кровь, и я дополняю полотно засосами-метками, которые ставить не умею, но очень стараюсь. 

Я хочу, чтобы Егор наконец-то понял — не только он хочет обладать мною безраздельно, но и наоборот. Я помечаю его горящими поцелуями, чтобы он понимал, что переживать больше не о чем, вообще-то. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки под удивленное «ох» сверху, чувствую напряжение в руках, скользящих по моей спине. Рубашка испорчена к чертям — помада Павлюченко оказывается ультрастойкой к стиранию. Прикусываю кожу на его шее — едва ощутимо. 

Егор вздрагивает всем телом, фыркает, судорожно вздыхает, и от его рук по коже расходятся чуть ли не электрические разряды. Мне хочется, чтобы это продолжалось и закончилось предсказуемо здесь и сейчас — не тогда, когда мы найдем подходящее место, не тогда, когда никого больше вокруг не будет. Я хочу здесь — на столе на кафедре археологии доказать ему, что я уже давно принадлежу ему и телом, и душой, и бог знает еще чем. Хочу показать, что он дорог мне до мурашек, до несвойственной нежности и до непонятной прежде агрессии ко всему, что угрожает.

 Хочу внушить этому почти тридцатилетнему дураку, что рядом с ним мне не страшно ничего, что он мне уже снится, и видится, и никуда не посмеет от меня уйти. И никакой, блять, Илья Косовский даже в перспективе не сможет вызвать у меня внутри и десятую, и сотую часть того, что Егор заставляет меня чувствовать, просто улыбаясь. Первый шок от моих аморальных действий у преподавателя, судя по всему, проходит быстро — я выцеловываю его ключицы, и Егор плавно перехватывает инициативу на себя, проскальзывая пальцами (холодные, бррр) под майку. 

Я ежусь и изгибаюсь назад, сдаваясь, закусывая губу, и растекаюсь по чертовому столу на кафедре, как подтаявшее мороженое. Егору не терпится, и винить его я не могу, но сегодня я его немного помучаю. От него одуряюще пахнет одеколоном, сигаретами и потом — прохожусь языком по чувствительной коже под ключицей. Скольжу руками по животу и ниже. Здравствуйте, вы, я вижу, очень рады меня видеть. 

 — Майя, дверь, — шепчет Егор с придыханием, и по голосу понятно, что он себя ненавидит за то, что все сейчас может накрыться медным тазом, но сказать это он должен ради приличия, — ключ внизу. Кое-что тоже внизу и требует моего внимания.

 — Пускай будет, — отвечаю со стоном, потому что слова Егора никак не вяжутся с его действиями — точнее, с его пальцами, которые уже добрались до моей груди. 

Ты же не хочешь прекращать, и я тоже не хочу. Потому что только такие идиоты, как мы, готовы заняться сексом на столе прямо на чьих-то почти прошлогодних тетрадках. А Егору только того и надо — майка на мне как-то странно трещит, когда он её стягивает к чертям, и пуговицы на его и так испорченной рубашке скачут по полу с тихим стуком. 

Святые угодники, мы правда это сделаем здесь и сейчас? Судя по рычанию Егора, штаны которого я приспускаю, правда. Судя по моим собственным глухим аханьям, когда он рывком снова притягивает меня к себе, сминая бумаги и что-то еще шуршащее на столе, я сама нарвалась, и теперь не смогу отказаться, даже если захочу. Все выходит из-под контроля так, что дальше уже некуда — Егор глушит мои сдавленные стоны поцелуями и роскошно-профессионально раскладывает меня (по полочкам) на учительском столе, запуская пальцы под чертовы леггинсы и двигаясь резко и нетерпеливо. Любитель прелюдий, мать его. 

 Мои ноги на его плечах в лучших традициях дешевого порно, и это нереально. Непередаваемо. Феерично пошло. Пальцами Егор практически доводит меня до пика и даже постанывает чуть в такт со мной — и сегодня я намерена его отблагодарить, раз уж разврат на учительском столе бьет все рекорды. Не понимая толком, что я делаю, на дрожащих ногах опускаюсь перед ним на колени, толкая Егора на стол. Расстегиваю ширинку.

 — Это необязательно, — в голосе Егора безграничное удивление, и это уже доставляет мне удовольствие.

 — Тебе... такое нравится? — мой голос звучит скорее неуверенно, чем томно, как предполагалось, но прокатывает неожиданно на все сто. 

Егор тихо хмыкает, его глаза распахиваются на секунду широко, а затем, задумавшись на долю секунды, Соколов кивает. Его рука ложится на мой затылок неожиданно властно. Наклоняет, направляет. На вкус все это немного странно и непривычно. Стон Егора — горловой и резкий — нафиг выбивает из головы все приличия, как и его руки, сжимающие мои волосы. Во всем этом я новичок и профан полный, но стараюсь — Егор чуть подрагивает, а я судорожно пытаюсь сделать все так, как надо. 

 — Смотри на меня, — шепчу в перерывах, ногтями проводя по взбухшим венам. Не знаю, откуда это берется — просто хочу, чтобы он видел то, что я делаю ради него. 

Смотри, на что я готова. Смотри, как ради тебя выгибаюсь, смотри, что делаю, смотри, как меня из-за тебя корежит, в жар бросает. Смотри и не смей глаза отводить, Соколов, потому что прямо сейчас я доказываю тебе то, до чего ты сам не додумался. 

 — Медленнее, — низко рычит сверху Егор, дергая волосы осторожно, и я слушаюсь. Медленнее так медленнее. Вы же у нас учитель, в конце-то концов, так учите, как правильно. Поднимаю глаза на Егора — кусает губы, пальцами путается в моих волосах. Не отводит от меня ошалелого взгляда.

  Егор, мать его, Соколов кусает губы, чтобы не застонать. От одного понимания этого крышу сносит. И как только он встречается потемневшим, какой-то поволокой подернутым взглядом с моим — тоже, наверное, затуманенным — резко, нетерпеливо рычит и поднимает меня с пола одним рывком. Вздрагиваю от неожиданности, когда он даже не целует — вмазывается губами в мои припухшие и красные, прикусывает губу до крови, рывком валит на стол, раздвигая ноги коленом. Таким он не был еще никогда, и мне очень-очень нравится. Порой стоит немного подзабить на нежность — для разнообразия, спортивного интереса и так далее

Входит в меня резко, одним толчком, нетерпеливо — так и нужно. Двигается так же — настолько, что бумаги со стола падают окончательно, а сам стол, кажется, развалится вот-вот. Затыкает поцелуем стоны. Я дрожу, он дрожит, одуряюще пахнет его одеколоном и моим фиалковым шампунем. 

 — Быстрее, — боже, я сегодня просто бью рекорды, — не сдерживайся, быстрее, быстрее...

 Егор затыкает меня поцелуем. Меня хватает еще на несколько минут — и слава богу, стол бы больше точно не выдержал. Егор догоняет меня через пару секунд, успевая сделать все так, как надо, и даже почти не запачкать чертовы тетрадки. Пиздец. 

Что мы сделали только что? Что мы, мать его, друг с другом делаем вообще постоянно? Что, блять, происходит-то, Господи мой Боже? Судя по ошалелым глазам Егора, он и сам не понял, что произошло. Я очень надеялась на то, что мой сердечный ритм когда-то вернется в норму, и что Егор, черт подери, после каждого секса будет смотреть на меня такими глазами. И мы бы, наверное, вечно бы пялились удивленно-нежно так друг на друга, и так прозаично за руки держались бы до второго пришествия (ну или до конца зимних каникул), если бы в коридоре не послышались шаги. 

Ой, блять, блять, блять. По-хорошему, так на наши стоны должна была уже вся Москва и кусочек Подмосковья сбежаться и батюшку со скорой вызвать заодно. По-плохому — я до сих пор не понимала, почему никто не поднялся к нам прямо во время того, как все происходило — стены кабинета, чай, не оснащены даже элементарной звукоизоляцией, а в институте мы далеко не одни. Я прямо ждала, разложившись на атомы на этом чертовом учительском столе, что сейчас в кабинет войдет-таки кто-то и ахнет, выматерится или удивленно-вкрадчиво спросит 

«Егор Алексеевич, а кого вы там, позвольте спросить, так громко трахаете на тетрадках первокурсников?».

Я тихо ойкнула, глядя на то, как взгляд Егора становится чуть более осмысленным. Шаги явно направлялись сюда, и я, в наполовину разорванной майке, с испуганными глазами, засосами на шее и ногами, которые в кучку не даже сводятся пока, была явно не самым лучшим дополнением к тяжело дышащему Егору, у которого и рубашка-то не застегивается без оторванных ранее пуговиц.

 — В шкаф? — зашипела я, почему-то давясь нервным смехом

Лицо Егора раскололось дурашливой какой-то улыбкой, которая совершенно не вязалась с тем, что только что произошло. Главное — не ржать сейчас, а то спалимся еще жестче. Да уж, картина — сначала сексом занялись на столе, а теперь ржем на всю кафедру, как идиоты. 

 — В шкафу ваши модульные, — конспиративно шепчет Егор. 

 — Блять! — пищу надломлено, сдерживая истеричный не в тему смех, подбирая с пола телефон и сумку, затравленно смотрю на Егора, на дверь, на Егора, на дверь, на Егора. 

Тот дергает меня за плечо с диким взглядом, потому что я однозначно застыла-зависла, непонятно зачем целует меня смазано в висок. И отправляет под стол с диким выражением лица, приглаживая волосы и оправляя рубашку. Почти незаметно. Мысленно ору с ситуации, потому что сегодня этот стол я, судя по всему, облюбовала со всех сторон. Как только сумку затаскиваю к себе, дверь на кафедру открывается. В щель между доской и столешницей вижу в каком-то смысле виновника торжества. Илья застывает в дверном проеме. Егор с покерфейсом и практически приличным внешним видом собирает бумаги на столе и у стола, даже не обернувшись — ты смотри, будто бы не метался по кафедре только что с хихиканьем школьницы, думая, куда еще меня засунуть. Ой-ой. Обычные подозреваемые. 

 — Егор Алексеич, — Илья не входит в помещение и смотрит на преподавателя почти в открытую враждебно и подозрительно. 

Только не деритесь тут, ради скифских баб, а то сердечко мое не выдержит. Егор напрягается и поворачивается. В голосе почти искреннее удивление, великолепно отыгранный образ преподавателя, который просто так немного здесь задержался, и вообще в душе не ебет, что и зачем здесь делает этот подвыпивший немного студент, но готов закрыть глаза на едва заметный запах алкоголя — просто по доброте душевной.

 — Косовский? Что-то ищешь? 

— не издевайся только, Бога ради, Соколов. 

 — Майю не видели? 

— ух ты, с места в карьер. 

Егор почти не раздражен, расслаблен (еще бы), а Илья — прямо-таки комок нервов. Умом понимаю, что уж никак он не может знать, что происходит, но на сердце все равно тревожно.

 — Она заходила минут десять назад за рейтинговым списком, — Егор улыбается Илье, облокачиваясь на стол, и я искренне боюсь, что он после сегодняшнего сейчас на меня завалится к чертовой бабушке, но стол молодец — выдерживает. Илья тоже выдерживает. Улыбается криво в полумраке. Не могу понять, с чего это почти-что-отвращение во взгляде, но могу предположить. 

 — Давно ушла? Мы собирались отпраздновать окончание семестра, — почти хвастливо, вот только как-то бледно. 

 — Пару минут как ушла, вы разминулись. 

 Напряжение такое, что чуть искры с кончиков пальцев не стреляют, а мухи между этими двумя в полете мрут только так. С чего, не понять — Егора, то есть, оправдать вполне могу, но не Илью.

 — А куда пошла, не знаете? — пожалуйста, чуть больше пренебрежения в голосе, идеально, спасибо, только не переборщи. 

 — Я Макаровой не сторож, уж не обессудь, — Егор хмыкает, шурша бумагами и отворачиваясь. Замирает на долю секунды, — в принципе... ей никто не сторож. 

 Тяжелая, вязкая тишина. Могу поспорить, что эти слова что-то для них да значат — что-то большее, чем я могу предположить. Цитата из боевика какого-то, что ли, или еще какая-то фигня — но оба замирают. Руку на отсечение даю, что они друг на друга смотрят. Вздох Ильи — рваный какой-то — слышен даже мне. Поджимаю губы. 

 — До свидания, Егор Алексеич. 

 — До свидания, Илья. 

 — У вас, кстати, помада на шее. И на рубашке тоже. 

 Дверь хлопает, и Егор едва слышно и как-то нехорошо вздыхает. Я замираю под чертовым столом, не в состоянии проронить ни слова. Пиздец.

***

Отзвонившись Илье и узнав координаты и размах будущей тусовки, я переоделась в свою одежду, отправив рваную майку и леггинсы в рюкзак, прямо на кафедре. Егор задумчиво следил за мной взглядом, тупо перекладывая бумажки на столе с места на место. Осадочек, конечно, остался, и нехилый. Ладно, не смертельно. Вот когда Вовка чуть не нашел меня за ширмой у Егора полуголую — тогда было смертельно. Когда Илья ломился в двери у Павлюченко, когда меня там Егор впервые целовал — практически клиническая смерть. Когда Егор пьяный на нашем диване меня по всем правилам совращал — тогда вообще загробно уже, раз так посудить. Когда целовал пару дней назад перед всеми — тоже околосмертельный опыт. А тут — подумаешь, помада. Подумаешь, блять, а у кого сейчас таких нет, да и поди разгляди в полутьме эти смазанные пятна. Подумаешь. 

Лучше бы не думать

Переодевшись, я замерла. Егор вопросительно изогнул бровь, подходя ближе. 

 — Я могу не ехать, если не хочешь, — улыбнулась я, — совру что-то. 

 — Езжай, — уткнулся носом в волосы, — отдохни. Не пей много, если что, знаешь, где меня искать. Ключи или телефон не проеби только, бога ради, женщина, с ума сведешь. Вовку предупредила? 

 — Предупредила, — кривляюсь в ответ на усталую заботу, но все равно приятно. Сжав плечи, Егор запечатлел контрольный в голову — сладкий и приятный до дрожи в коленках поцелуй. Нежность на контрасте с тем, что было ранее, прямо-таки разбивает на составляющие. 

 Поцелуй пришлось прекратить, пока он не превратился во второй раунд на столе, и я сбежала позорно от уборки на столе и вокруг него, чмокнув Егора в щеку. Ночной институт был темным и зловещим. Сторож даже не удивился, выпуская меня.

***

Попивая мохито и отстраненно глядя на беснующихся одногруппников, я подумала почему-то о том, что моя жизнь в последнее время — процентов на девяносто летопись алкогольных похождений. И ладно. Всем было весело, и мне, что удивительно, тоже. Компания не худшая, вечерок в разгаре. Илья подозрений никаких не выдвигал, хотя и был чуть задумчив — если и сделал выводы, не принял их, как истину в последней инстанции. Веселился, как все, пил, как все. Оно и к лучшему. Наш уютненький тандем разбила Павлюченко, некстати или кстати оказавшаяся рядом. 

Что самое странное, возмущения сегодня она не вызывала, сначала просто молча напиваясь в уголочке. Я не выдержала первая — алкоголь чуток раскрепостил — и полезла с ненавязчивыми расспросами о том, какого хрена она такая красивая тут сидит и сама пьет со скорбным выражением лица. Спустя полчаса Илья извинился и свалил в неизвестном направлении ошалело, потому что в гробу он видел эти женские разговоры и в нестоптанных сандалиях, а мы остались вдвоем говорить о жизни и допивать недопитое. 

 — Вот ты, Макарова... ты хорошая, — основательно начала Ира очередную тираду, — вот я сначала думала — заучка как заучка, ботанистая, гордая и противная, смотришь на всех, как на лепешки коровьи. Отпив немного, резонно киваю. Я могла бы и хуже сказать о себе же, если что.

 — А потом как-то... смотрю, а ты девка-то нормальная. Симпатичная. Умная. И в обиду себя не... ик... не даешь! И вот знаешь, за что я тебя уваж-жаю? — Ирка немного потекла в сторону, но я возвратила её в позицию, вопросительно улыбаясь. Еще немного, и я её зауважаю тоже — и тогда пиши пропало, — За то, что ты не перед кем не унижаешься! Вот все эти... — Ира обвела девочек и парней красноречивым жестом. Слава Богу, внимания на нас пока не обращали — все были заняты чем-то до жути интересным. Алкоголем.

 — Что эти? — глубокомысленно вопросила я. Ирка тряхнула головой, недоуменно на меня посмотрела и хмыкнула. 

 — Все эти... они все стелются под кого попало! Вот того же Соколова... все в рот ему заглядывают, девочки так вообще, а ты... с самого первого дня себя правильно ведешь. По понятиям! Истерично хихикнув, я заткнула рот Иры бутербродиком со шпротами. Пускай закусит, болезная. Знала бы ты мои понятия — охренела бы. 

 — Так ты ж первая к Соколову пристала, — фыркнула я, наконец-то вываливая то, что было на душе с первого дня, — помню, еще на той вечеринке у тебя... Ира, пережевывая бутербродик, покачала головой неистово, давая понять, что мои слова её возмущают с большой буквы В. Прожевав, она замахала руками, будто бы дополнительная экспрессия поможет ей все, творящееся в голове, уложить в слова. 

 — Я приставала! Это имидж у меня такой, надо соответствовать. Чтобы форму не терять, и... И чтобы другие не зарились. 

 — И сама не ам, и другим не дам? — фыркнув, я отпила немного воды прямо из бутылки, несильно похлопав себя по щекам. Прием-прием, говорит Земля, срочно трезвеем. Хватит на сегодня, право слово, домой же еще идти. Превращаюсь во второго Вовку — а с тем, как он в последнее время на путь истинный переходит из-за Алисы, даже в первого. 

 — Смекаешь, — Павлюченко хмыкнула почти трезво, — такая уж моя натура. У меня, между прочим... между прочим, люблю я кое-кого. Очень сильно. Ты этого человека не знаешь, но у нас все хуево. Вот я и бешусь, понимаешь? Потому что не можем быть вместе никак вообще — тайно, явно, с подвыподвертом, надолго или на пару дней, никак вообще, ни платонически, ни еще как-то. Как там говорят? Ни тебе Эрос, ни Агапэ, блять. Вот вообще никак не можем, понимаешь? Киваю, будто бы правда понимаю. Разговоры по душам о безответной любви — не мой конек однозначно, потому что в этом я разбираюсь от слова «никак». 

Советовать что-то — не вариант, расспрашивать — хуже в сто раз, а то у Павлюченко глаза вот на мокром месте уже давно. Одно слово — прорвет, как дамбу, и не успокоишь. Эрос и Агапэ. И откуда слова-то такие умные знает, не в аниме своих же это увидела, честное слово. — И никогда мы вместе не будем, — скорбно заканчивает Ирка, шмыгая носом

— Это у тебя со своим хорошо все, гладко, и танцуете вместе, и отдыхаете... 

 — Чего? — давлюсь маслиной, переводя на Ирку удивленный взгляд

— Это какой мой-то? Ты о чем? 

 — Да о Илье же, — ухмыляется Ирка, — думаешь, не вижу? Он на тебя такими глазами смотрит, ух... смотрел бы кто так на меня. Почему-то под этим «кто», как мне кажется, явно кроется кто-то конкретный, но уточнять времени нет, и я бросаюсь Павлюченко переубеждать: 

 — Да не, у нас с Ильей ничего. Мы просто друзья, честно, мы не вместе и не встречаемся. Клянусь. Лицо Ирки тут же приобретает хитрющее выражение. 

 — Слушай, а хочешь, я тебя тогда со своим братом познакомлю? Шурка, он хороший, умный, высокий, как каланча... Тебе высокие нравятся? Поспешно замахав руками, неловко улыбаюсь. Только сватовства от Павлюченко мне не хватало, причем акцент как раз на фамилии «Павлюченко». Тут и с одной не знаешь, что делать, откуда бутербродики брать, чтобы эту скорбную роковую красавицу заткнуть как-то и не споить до полумертвого состояния. Нахрен надо, тем более... 

 — У меня кое-кто есть, — максимально нейтрально произношу, тут же меняя тему на что-то далекое, — а у тебя есть брат? И тут случается невероятное. Павлюченко замирает. Серьезнеет. Устало потирает переносицу. И мгновенно почти трезвеет. 

 — Два, вообще-то, — тихо произносит, — Шура старше на год, Игнат — на пять. Уж не обессудь, но познакомить могу только с Шуркой. 

 — А чего так? — пытаюсь свести все в шутку, — Игнат свое счастье уже нашел? Павлюченко смотрит на меня так, будто бы я сморозила несусветно-святотатскую хрень, будто бы зиганула на главной площади Берлина. Так, что мне хочется сквозь землю вдруг провалиться. Так, как никогда вообще ни на кого при мне не смотрела. Так, что я уже готовлю лихорадочно-испуганные извинения. А затем её лицо разглаживается, и она пьяно-весело говорит:

— Давай еще налью? Эх, Майка, я тебя жуть как уважаю! А у меня все равно чувство такое, будто бы я только что её очень-очень-очень сильно обидела. Вот прямо не в бровь, а в глаз, с размаху и по башке с идиотской улыбкой. Причем обидела настолько сильно, что она даже объяснять мне ничего не захотела — что с тобой, глупая, говорить, раз не знаешь, когда заткнуться.

***

Спустя ровно два часа передо мной тихо закрывается дверь квартиры Павлюченко после того, как я с рук на руки сдаю сонную и пьяную вдрабадан девушку её брату — очевидно, пресловутому Шуре. Он смущенно и даже без намеков с моей стороны платит за такси к ним и даже обратно, ко мне, хотя я очень сильно отказываюсь и говорю, что и сама могу за себя заплатить. Драгоценная, пьяная и такая бракованная сегодня Ира сопит мне в шею, обдает винными парами, от которых я пьянею уже повторно, кажется. Шура долго извиняется за сестру, чешет голову растерянно, и неожиданно приглашает выпить кофе в качестве извинения за причиненный пьяной Иркой, все еще орущей о том, как сильно она меня уважает, ущерб. Я смотрю на Шурку и понимаю, что он действительно симпатичный, высокий и милый. 

Понимаю, что он мог бы мне понравиться — да с первого взгляда, в общем-то — встреться он мне на два месяца раньше. А потом я вежливо извиняюсь, настаиваю на том, что такси до дома оплачу я. Шурка упирается. Я пожимаю плечами и прощаюсь — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. 

 — А где Игнат? — почти плаксиво спрашивает Ирка, которая в моем сознании уже обретает имя для пущей конкретизации, когда я уже почти ухожу. 

 — Скажи спасибо, что не здесь, — бросает ей Шурка, не оборачиваясь, с той мягкой улыбкой, с которой мягкие люди вонзают в сердце ужасные вещи. 

И лицо Иры на секунду так сильно и до неузнаваемости искажается, что мне становится страшно. А потом становится понятно, что я только что явно что-то вообще не то увидела и услышала, и выводов из этого делать не стоит. А потом мне звонит Илья и я убеждаю его, что все хорошо, и что я остаюсь ночевать у Павлюченко. То же говорю слегка обалделому Вовке, даже адрес зачем-то называю. Про Павлюченко Вовка знает - правда, упоминала я её раньше совершенно в других контекстах. Идеальное преступление. Когда я доезжаю-таки до Егора, на часах начало второго. 

Удачно проскальзываю в дверной проем мимо компании подростков, даже не пользуясь домофоном. Открываю дверь квартиры своим ключом. И что самое, блять, поразительное — Егор меня невозмутимо ждет, подогревая кофе себе и чай мне, держа наготове свои дежурные шутки. Отпаивает-отогревает-заворачивает в плед, чмокает в красный от мороза нос, усаживая на диван привычно. Устало кладет голову на макушку. Ворчит о том, что я так себе все мозги отморожу нафиг, если буду гулять так поздно зимой, и, вообще-то, можно было бы позвонить и предупредить нормально, пьяная ты моя душа. 

 А я слушаю его ворчание, прихлебываю ромашковый чай, от которого в сон клонит, медленно отключаюсь на плече у Егора, обняв его, как ленивец дерево, и лениво думаю о том, что завтра тридцать первое и надо с самого утра начинать делать дурацкие салаты, потому что праздновать будем все же у нас — слово не воробей. А пока салаты делать не надо, и я очень-очень этому рада. Что-то мне подсказывает, что в новом году все еще впереди, хотя в обозримом окружении и нет учительского стола для того, чтобы на каникулах не терять сноровку по главным навыкам.