Вещи, которых мы заслуживаем
Кровать была мягкой, сон — сладким. В этом до странного реалистичном сне меня сначала коротко и нежно целовали, мягко прижимая к себе и игнорируя слабое сопротивление, которое было, в принципе, больше для виду, а затем обнимали сдавленно и судорожно, заботливо укрыв пледом и уткнувшись носом куда-то в волосы. Во сне было хорошо и приятно, тепло, немного пьяно и как-то легко, потому что... Во сне не думалось и не сомневалось. Во сне?..
Вздохнув, я перевернулась на другой бок, даже не открывая глаз. Сон был приятным, прерывать его не хотелось, даже... Даже когда моя рука натолкнулась на чье-то тело прямо в моей кровати.
— А, твою мать! — взвыла я, тут же просыпаясь окончательно и садясь на кровати, — Блин, голова... Голова болела нестерпимо, но любопытство было сильнее меня, и я, внутренне содрогаясь от мысли о том, кто так мирно посапывает у меня под одеялом, накрывшись с головой, протянула руку. Воспоминания нахлынули похмельной волной — и правда, и действие... И алкоголь. Очень много алкоголя. И тот вопрос. И...
— Макарова, блять, — из-под одеяла выглянула недовольная Алиса, — какого хрена голосишь? Голова болит.
— Алиса, Алиса, Алисушка, — запричитала я, тормоша девушку и игнорируя её красноречивый взгляд из-под нахмуренных бровей, — Алиса, а что вчера было-то? Девушка несколько секунд смотрела прямо на меня, задумчиво закусив губу, а затем осторожно выдала:
— Ты правда не помнишь? Я судорожно вздохнула, молча касаясь висков и сжимая голову.
— Окей, сейчас я принесу тебе водичку и аспирин, а потом мы поговорим, — хмыкнула Алиса, — сиди, болезная, думай над своим поведением. Я молча кивнула. Судя по всему, подумать было о чем...
***
Судя по всему, вчерашний вечер прошел бурно — на кухню то и дело кто-то ходил за водой, спотыкаясь о что-то бутылочно звенящее, хотя в комнату никто, кроме Алисы, так и не зашел. Девушка вернулась со стаканом чего-то мутно-белого и бутылочкой воды. Я с ожиданием уставилась на подругу, яростно комкая край одеяла. Это же надо было так попасть... Вчера Егор поцеловал меня перед всеми, а я больше ничего и не помню. Черт подери.
— Ну так что... что вчера было? — я поморщилась, отпивая растворенное в воде лекарство, — Егор меня правда...
— Правда, — кивнула Алиса. Воцарилась тишина.
— И... — я махнула рукой. Она что, решила в такой момент надо мной постебаться? Серьезно?
— И?.. — Алиса прищурилась. Я закатила глаза, отставляя стакан и пододвигаясь к подруге:
— Ну и что случилось? Что Вовка, что Ан? Как вообще вечер закончился-то? Алиса фыркнула, испытывающе глядя на меня. В глазах девушки читалось ехидство, а меня распирало просто от желания вцепиться ей в руку и заорать.
— В общем, вы целовались, как придурочные, пока Вовка не начал орать. Ан с Валиком свинтили под шумок на кухню, но очень удивились. Потом Егор начал Вовке что-то задвигать о том, что тебя любит и жить без тебя не может, рассказал все, как есть, про ваши отношения, а ты вообще разбушевалась... короче, совместными усилиями нам удалось сделать так, что они не подрались. В общем, они знатно разругались, Май. Вовка ушел куда-то, вернулся под утро, лег спать в гостиной. Сказал, что вам надо серьезно поговорить, как только проснешься.
Я сидела, прижав руку к губам. Черт подери, неужели... неужели все действительно прошло так плохо? Вообще ничего не помню, ни единое слово не отзывается в памяти. Надо же было так напиться... Я знала, я знала, что их надо было подготовить. Знала, что просто так ничего говорить нельзя. А теперь Егор рассорится с Вовкой, Вовка — со мной, и все полетит к чертовой бабушке. И тем не менее, на душе стало как-то полегче. Будто бы... будто бы гора с плеч. Наконец-то, пускай все и повернулось как-то не так, они все знают. — Что же теперь будет? — я опустила голову на скрещенные руки, слегка морщась. Было как-то страшно, странно и одновременно... Интересно?
— А теперь ты переедешь к Егору, и после очередных внеплановых раскопок нарожаешь ему кучу маленьких археологов! — оптимистично закончила Алиса, отпивая воды. Я подняла недоуменный взгляд на подругу. Та широко улыбалась, склонив голову вправо и разглядывая меня. Я подозрительно нахмурилась:
— Алиса, ты...
— Ну извини-извини, — девушка прыснула, касаясь моего плеча, — я не могла удержаться, видела бы ты свое лицо.
— То есть? — я прищурилась.
— То есть, не было ничего такого, — Алиса улыбнулась, все же отползая от меня на безопасное расстояние.
— Брянцева! — воскликнула я, бросая в девушку подушку. Алиса, хохоча, отклонилась — подушка шумно впечаталась в стену.
— Хватит орать, Макарова! — донеслось из соседней комнаты Вовкино раздраженное, — Семь утра на часах!
— Прости, — пискнула я, а затем повернулась к Алисе, угрожающе сжимая вторую подушку, — А теперь без шуток, иначе темную устрою. Что вчера было? Отсмеявшись, Алиса выпалила:
— А что могло произойти в пьяной компании? Егор тебя чмокнул в губы, потом вы начали ржать на всю квартиру, как два дебила, — девушка улыбнулась, — так как вы вдвоем выпили две трети всего нашего алкоголя, никто ничего и не сказал, а потом Валик начал красить губы Вовке с закрытыми глазами, а Ан попыталась засунуть кулак в рот полностью... Короче, об этом все забыли как-то.
— Засунула? — с интересом переспросила я, потому что было действительно интересно, — Погоди-погоди. И все?
— И все, — Алиса улыбнулась мне так снисходительно-уничижающе, с такой жалостью, будто бы хотела сказать, что никого, в общем-то, не волнует моя личная драма, — а чего ты ожидала? Серьезно, Макарова, он же не просто так тебя поцеловал — всего лишь дурацкое желание. Никто не обратил внимания.
И до меня прекрасно доходило, что она права и права тысячу раз, вот только что-то ныло внутри от этих слов так противно, что я и сама понять не могла. И что-то дергалось от удовольствия при мысли о том, что Егор взял и поцеловал меня при всех, не сомневаясь — пускай даже и пьяный в дрова. Мой храбрый археолог, который и моим-то полностью быть не может.
***
Егор
Диван был мягким, сон — сладким. Во сне вчера я целовал улыбающуюся по-дурацки Макарову, скользя по её бедру горячими пальцами — под откуда-то взявшимся скомканным одеялом — и чувствуя, как она привычно уже подбирается, цепляя губы зубами. Во сне Макарова после короткого поцелуя несколько секунд ошалело смотрела на меня. И я был дочерта пьян, и я, черт подери, готов был повернуться ко всем — всем, кроме Вовки, который очень удачно вышел поговорить по телефону — и демонстративно Майю обнять. И сказать, что она, вообще-то, давно уже моя, и это о ней я говорил ранее, и это с ней у нас было «очень разнообразно» прошлой ночью на кровати через стенку. Хотелось все это рассказать и припечатать всех их контрольным — поцеловать Майю без возможности отказаться прямо перед всеми.
Я готов был. А Майя захихикала пьяно, поднимая на меня глаза, и в этих глазах кроме искрящейся алкоголем вседозволенности было еще кое-что. Там был страх, и я точно знал, чего Майя боится — того, что я сделать очень хочу. Но не буду. Ан хмыкнула разочарованно, когда я слабо хихикнул в ответ на Майин смех. Чего ожидала? В глазах Алисы плескалось опасение — вон как смотрит на Майю.
Алиса-то давно догадалась сама и все знает. Иногда мне кажется, что даже больше, чем я. Майя смеется еще немного, а через минут пять и вовсе медленно отключается у меня на плече, тяжело дыша — и всем на удивление все равно, потому что Валик разрисовывает харю Вовке чьей-то помадой, Ан на нас даже не смотрит, а Алиса только качает головой снисходительно. Правильно, тебе же прятаться не надо.
— Я отнесу её в комнату, — свой собственный голос не узнаю, он надломлен и устал. Потому что, слыша привычное сопение Майи под ухом, хочется её обнять, а не сидеть, как бревно. Потому что сегодняшнее показало, что нас не спалят — мы сами спалимся, очень жестко и глупо, как только на секунду потеряем контроль, а вокруг все будут чуть более трезвые. И, как бы этого не хотелось, еще рано.
Рано-рано-рано, нужно подготовить всех поэтапно, а не с бухты-барахты вываливать на всех (Вовку в особенности) этот восьмой смертный грех. Good news, everyone. Я трахаю собственную студентку в квартире её собственного старшего брата (привет, Вовка, уж извини-не-извини, что так получилось), и мне не стыдно уже ни капельки, потому что эти отношения абсолютно атрофировали во мне чувство стыда, и также все чувство юмора и весь, мать его, сарказм, оставив бледные попытки держаться на поверхности.
Осталась только нежность и бестолковая улыбка при виде этой рыжей и ненормальной — а сейчас еще и в состоянии полной и ожидаемой отключки. Это ж сколько это тело выпило? Все ради того, чтобы не отвечать на дурацкие вопросы? Глупышка. Могла бы соврать и сказать, что объект твоего вожделения — Илья, якорь ему в печень, Косовский. А потом я бы соврал про Вику — и жили бы мы, и горя бы не знали. Но первому съезжать на вранье, глядя в эти искрящиеся глаза, не хотелось. Положив Майю на кровать и по инерции укрыв одеялом, тяжело вздохнул и сел рядом.
Свет очей моих, что ж ты делаешь? Кто тебе дал право смеяться, когда совсем не смешно, кто, душа моя, дал силы сопротивляться тому, чему сопротивляться не стоит? Неужели нет этого отвратительного и такого сладкого желания привселюдно взять и поцеловать, послав всех далеко и надолго? Потому что у меня есть. Это я ненормальный или ты?
Вздохнув, раскапываю Майю из одеяла и снимаю с неё свитер, оставляя в майке — чего я там не видел? Румянец на бледных щеках выглядит не очень хорошо. Майя сонно, полупьяно ежится от неожиданного холода, но не открывает глаз. Вздохнув, ухожу на кухню — все веселятся, потому что пьяная Ан не умеет в равновесие и то и дело роняет пустую бутылку из-под газировки, которую пытается держать на раскрытой ладони. Спустя пару минут нервы сдают — беру бутылку минералки и ухожу обратно к Майе.
Она в порядке — нездоровый румянец ушел, одеяло запуталось в ногах. Ставлю минералку рядом с будильником на столик, присаживаюсь на матрас, укрываю еще раз. На этот раз Майя разлепляет глаза недовольно, бурчит что-то под нос. Наклоняюсь ниже, улыбаясь, как дебил.
— У тебя все хорошо? — мурлыкает Майя, хватая меня за руку, — Что с лицом? Не нахожу ничего лучше, чем буркнуть обычное «Спи, Макарова», и капитально припечатать её отеческим поцелуем в лоб, подсказывая, что на сегодня уже хватит экшна. Макаровой, однако, этого явно мало — перехватывает мои губы и коротко целует, зарываясь пальцами в волосы и утыкаясь лбом в ключицу позже, когда дыхание у нас обоих снова становится спокойным и размеренным.
— Спасибо, что ты такой хороший, — немного тянет слоги, как и всегда, когда немного выпьет. Четкая и быстрая речь сменяется вкрадчивой, мягкой, вызывает улыбку мимоходом.
— Пожалуйста, — смеюсь, качаю головой и легко пробегаюсь пальцами по волосам. Майя жмурится и вздыхает.
— Тебе не повезло, — бурчит Майя, наполовину уткнувшись в подушку.
— С чем, свет очей моих? — улыбаюсь, глядя на то, как уголок губ Майи дергается, как и всегда, когда я произношу это то ли прозвище, то ли уменьшительно-ласкательное. Ей нравится, хотя она в этом и не признается ни за что.
— С тем, что я — это я. Ты заслуживаешь лучшего, — просто отвечает Майя, — а я нет. И засыпает. Засыпает, прежде чем я успеваю понять.
Прежде чем успеваю отмереть. Прежде чем успеваю наорать на нее, хорошенько встряхнуть и запретить когда-либо что-то такое еще говорить. И я молча смотрю на нее, безмятежно-светлую, которая приняла это
«заслуживаешь лучшего», как факт, и даже не пытается спорить даже сама с собой. Напечатала на внутренней поверхности черепа огроменными буквами, чтобы не забыть. Просто так. И почему-то мне просто так становится до жути больно. И просто так пустота сворачивается клубком где-то в солнечном сплетении при взгляде на её безмятежное лицо, и на губы, которые только что сказали такую ужасную, непоправимую, отвратительную ересь.
Ты заслуживаешь лучшего. А я нет.
Да что с тобой, блять, не так, Макарова? Кто дал тебе право так говорить — обо мне и о себе? Кто дал тебе, черт подери, право решать, кто чего заслуживает и кто кому что должен доказать? Ты здорова? Ты нормальная? Ничего не болит? Ты, дитя с неоправданно заниженной самооценкой, ты, маленькая и испорченная мною же моя девочка — кто это с тобой сделал и кто вложил эти холодные слова в твою голову? Я, Макарова — как раз то, чего ты заслуживаешь, нравится тебе это или нет. Постучи, блять, по дереву — после таких-то слов.
Ухожу молча, еще раз ошалело поправив одеяло. Сейчас бы лечь рядом с ней и уткнуться носом в шею, сейчас бы устало пропустить её длинные рыжие волосы сквозь дрожащие пальцы. Сейчас бы сделать вид, что она только что не убила меня одним точным росчерком даже не кинжала и не меча — какого-то ебаного кухонного ножа, которым до этого хлеб нарезала. Ну нельзя же так жестоко — с этой мыслью отправляюсь допивать алкоголь и допевать песни.
***
Утром Макарова проснулась раньше всех, и вместо того, чтобы отлежаться, ушла готовить яичницу на кухню самоотверженно и устало. Проснувшись, я услышал её голос через тонкую стену — но кроме одного яростного «Брянцева!» разобрать ничего не удалось.
— Пить меньше надо, — улыбнувшись, вошел на кухню. Драгоценные моменты — Алиса, что-то повтирав Майе с пятнадцать минут, легла спать, Вовка тоже дремал у себя в комнате, а Ан с Валиком ушли еще вчера, напоследок взяв с нас обещание праздновать Новый Год всем вместе и здесь. А пока мы были вдвоем.
— Егор, — пискнула Майя. Судя по бледному лицу и застывшей на лице гримасе, ей-то как раз и хуже всех сегодня утром. Яичница резко шлепнулась на тарелку, — как ты?
До боли напомнило вчерашнее, и я ответил дежурной улыбкой, подходя и срывая с губ девушки поцелуй со вкусом мятной зубной пасты. Макарова слабо улыбнулась, вновь отворачиваясь.
— Лучше, чем ты, судя по количеству выпитого.
— Я вообще вчерашнего не помню, — Майя жизнерадостно и немного неловко улыбнулась, будто бы извиняясь, и меня шарахнуло по голове осознанием того, почему она сегодня не смущается и глаза не отводит. Надо же, как удобно, и как жаль, что мне приходится помнить все, — так не напивалась с выпускного.
— Оно и видно, — хмыкнув, наливаю себе кофе, — вообще ничего?
И что, ничего не запомнилось, ничего необычного? И того, как целовала меня, лежа в кровати? И того, как убила меня одной фразой? И того, как я сидел над тобой с той дурацкой минералкой, не помнишь? Счастливица, блять.
— Помню, как ты меня поцеловал, — Макарова, да хватит краснеть каждый раз, как девственница на гей-параде, пройденный этап уже, хотя по-прежнему крышесносно милый, — Алиса рассказала остальное.
Ну, всего она тебе не расскажет. И слава скифским бабам, что так.
— Все утряслось, — уклончиво буркнул я.
Все действительно утряслось — о поцелуе все благополучно забыли уже через пять минут, да и вряд ли вспомнят. Но мне-то пофиг, по большому счету, на поцелуй — а вот Майе, очевидно, нет.
— Хорошо, что так, — услышав облегчение в голосе, в который раз дернулся.
«Ты заслуживаешь лучшего, а я — нет».
Вот оно как, оказывается вот как ты думаешь — что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, так, что ли? Дурочка. Девятнадцатилетняя и ненормально инфантильная, но в то же время взрослая и такая серьезная дурочка, думающая за нас двоих, когда мой мозг уж совсем отказывается думать. Спасибо. На тарелку передо мной шмякнулась яичница, выбивая меня из задумчивой прострации. Майя шмякнулась на табурет напротив — и очаровательно, будто бы ничего и не было, улыбнулась. А что было? Не было же ничего. Никто ничего не помнит, но это не значит, что инцидент исчерпан.