Второй этаж

Мама подскочила и выглянула из-за косяка кухонной двери, словно все это время ждала только меня. Глаза ее выглядели уставшими, из домашней прически выбилась пара светло-рыжих локонов.

— Где была? — Дежурная фраза вылетела наспех. От прямого, с властной хрипотцой голоса я невольно сжалась. Сглотнула. Я боялась сказать что-то лишнее, что могло бы вывести ее из себя. А вывести могло все, что угодно. Но, признаться, мне и говорить-то было нечего.

Мама уже подошла ко мне и, не дожидаясь пока я стяну куртку, бегло понюхала мои руки. Затем повела носом у моих волос и отстранилась. Я же, в свою очередь, поймала едва ощутимый шлейф ее легких лавандовых духов. Для меня до сих пор оставалось загадкой, как такой воздушный, родной и безмятежный запах мог ассоциироваться с нарастанием тревоги в груди, а едкий дым сигарет — со спокойствием.

— Нигде, — только и ответила я. — Гуляла.

— С кем? — В этом вопросе не было ничего провокационного, но я внутренне сжалась.

— Да ни с кем.

— Понятно. — Мама кивнула, указывая на вешалку, потому что я так и осталась стоять с курткой в руках, а затем прошла в кухню. — Опять одна, и не надоело? Иди, поздоровайся с отцом. Есть будешь?

Я потупилась. Если скажу, что уже сытая, не поверит. Решит, что либо была у кого-то (а где я могла поесть, бродя по окрестностям в одиночку, тем более что все заведения нашего города работают до девяти по воскресеньям?), либо истязаю себя диетами. Второе было куда хуже.

— Можно. Немного. — Я попыталась улыбнуться.

Наш интерьер отличался от Пашиного, спокойного и непринужденного, резкими, яркими оттенками и какой-то вычурностью, что сразу бросалась в глаза. Чего только стоили желтые обои в коричневую полоску и бесконечное множество пустоголовых статуэток, сувениров, хрустальных лодочек, цветочков, которыми было заставлено все вдоль и попрек. От этих побрякушек в глазах начинало рябить. Маме виделся в том уют, но мне казалось, что она захламляла пространство лишь в бесконечных попытках выставить наш дом полной чашей. Едва ли гости догадывались, что пряталось за веселыми лицами на фотографиях. А фотографий было тоже много и повсюду. С них глядели маленькая девочка с золотистыми косицами и глупой детской челкой и счастливые молодые родители. Когда-то все и вправду было так.

В зал я заходить не спешила — лакированная дверь из красного дуба долго глядела на меня мутными стеклянными глазницами. Я все же постучала и аккуратно отворила дверь, переступив порог гостиной, а по совместительству и комнаты родителей. В глаза сразу же ударили мелькания, рябившие в потемках. Папа удобно устроился на выдвижном кресле с горчичной обивкой, заложив руки за голову, и в полулежащем положении смотрел телевизор.

— Пап, привет.

На мой голос он удивленно обернулся, убрав руки от затылка.

— Вернулась уже?

Мой нюх уловил горячительный привкус, застоявшийся в комнате. С северным ароматом диссонировало разительно... Пальцы тревожно дрогнули. Я знала, что мама неспроста просила меня пойти поздороваться с отцом, а когда увидела пустую на одну треть бутылку фирменного коньяка за стеклянной дверцей — убедилась окончательно. Папа не был пьян, скорее в расслабленном состоянии, но маму подобные виды отдыха каждый раз доводили до ручки. Однажды она на полном серьезе предложила ему излечить пагубную болезнь, что он, конечно же, воспринял в штыки. «Я что, алкоголик по-твоему, Марго?! Целыми днями пашу, как проклятый, и не имею права отдохнуть дома в свой единственный выходной?» Но мама не могла смириться даже с одним днем. Утверждала, что алкоголизм именно с этого и начинается, а когда папа просил привести хоть один живой пример — разворачивалась и уходила, демонстративно хлопая дверью. Мамину позицию ничем было не пробить. Правильно Паша подметил, что отец просто пытался отгородиться от этого. Почему взрослым так сложно найти компромисс?..

— Все хорошо? — участливо поинтересовался папа.

— Ага. — Я неловко переступила с ноги на ногу. — А у вас?..

Он кивнул.

— Иди, поешь. Мама заждалась.

Что ж, со стороны отца углы сглажены. Он не был многословен и никогда не выпытывал у меня подробности, как это делала мама. Я чувствовала, что папа просто уважает мои границы, хотя матери в том виделось безразличие. Он тоже не считал меня достаточно взрослой и сознательной, но хотя бы умел держать дистанцию.

На кухне мама уже хозяйничала вовсю: доставала из холодильника кастрюлю, накладывала давно остывший ужин, убирала грязную посуду в раковину, соскабливала примерзшую картошку со стенок.

— Долго ты сегодня, — не оборачиваясь, заметила она, когда я уселась за стол. Несмотря на то, что все приблуды здесь были по последней моде, как и сам ремонт, эти резкие тона и хлам вгоняли меня в тоску. В них не чувствовалось души — лишь акт картинной показухи для гостей и родственников. Я пыталась время от времени спастись видом из окна, но там пестрели лишь дворы и унылые пятиэтажные «панельки», выстроенные врассыпную. От этого я мгновенно возвращалась с небес на землю, вспоминая, что мое место вовсе не краю мира, а в самой его гуще.

— Тебе так нравится гулять одной?

— Ну да. — Вздохнув, я подогнула под себя ногу.

Спокойствие...

Мама выключила чайник и отправила остывшее пюре с овощами в микроволновку, а сама принялась суетиться у раковины. В ее руках загремела посуда, наполняя дом привычным домашним шумом.

— И зачем?

— Что «зачем»?

— Не понимаю я, что за радость шататься в одиночку по улицам. Нет бы, Соню позвать, или хотя бы эту... как ее? Да господи, имя все вертится на языке, не могу вспомнить.

— Аню, — отрешенно подсказала я.

— Аню, ага, — кивнула мама через плечо. Она уже закончила с мытьем посуды и расставила тарелки с разогретой едой. Странная, честно говоря, привычка: есть, только когда я прихожу домой, как будто без меня она не может это сделать. — Я и говорю. Вечно мотаешься, как бедный родственник или бродяжка, тебе самой нормально? И дома не сидится всё, как будто с нами тошно.

Я не стала отвечать. Для мамы все, что я делала, казалось странным и ненормальным. Особенно, если я хожу куда-то одна, а не с подружками, как все «нормальные» люди. Когда-то я пыталась ей объяснить, но она все равно убеждала меня, что это глупо, и я просто отстранилась. Смысл, если ее мнение останется при ней?

А когда мне было по-настоящему паршиво и хотелось выговориться, единственный, к кому я могла прийти, был Паша. Он просто меня понимал. Без упреков. А еще мог принять меня к себе в любое время, потому что не был обременен родительской указкой, в отличие от той же Ани, которой нужно было бы объясняться с домочадцами и спрашивать разрешения.

Про Пашу я, конечно же, родителям не говорила. Еще бы. Школьница несовершеннолетнего возраста ходит в гости к взрослому парню, который живет один. Боже упаси, а что же будет, если узнают соседи? А если и до школы дойдет? Классный руководитель, другие учителя, одноклассники, не преминувшие поделиться со своими мамами... а сплетни в нашем городке разлетаются быстро. Позор, да и только! Мне была обидна такая предвзятость. Паша хороший человек, но узнай кто о нашей ничтожной ниточке связи — и он будет неминуемо осужден общественным трибуналом.

Я просто смирилась с тем, что у старшего поколения варианты развития событий с противоположным полом всегда одинаковы. Неужели мама поверит, что взрослый парень на полном серьезе будет питать к ее дочери теплые семейные чувства? А Паша ведь всегда говорил, что я тоже часть его семьи... Нет, мама была бы убеждена, что он либо хитер и изворотлив, либо больной на голову. А порочить имя Паши и приписывать ему омерзительные качества я никому не позволю. Даже собственным родителям.

Сложно... Как же сложно.

Так уж сложилось в моей жизни, что Паша был единственным, кто просто принимал меня, ничего не требуя взамен. И без каких-либо намеков: девчонок у Паши хватало, и вот к ним он действительно питал те самые непотребные желания, «всегда» возникающие между парнем и девушкой. Меня же он считал семьей, даже несмотря на то, что кровь у нас разная. Какая, спрашивается, разница, одни родители или нет? Если так чувствует душа, значит, человек и вправду тебе родной. Этому меня тоже научил Паша. Он был для меня братом, наставником и защитником, который всегда был готов принять меня под свое крыло. Или просто... успокоить.

После нашего времяпрепровождения, кстати, мама и начала меня обнюхивать каждый раз, стоило мне вернуться домой — раньше Паша имел привычку курить прямо в квартире. Я пыталась убедить ее, что от моих волос пахло сигаретами, потому что накурили в подъезде, но она верила слабо. Так как никаких доказательств не обнаружили, мне ничего не сделали, но Паша с тех пор стал курить только на балконе. Даже в лютый мороз.

И все же, вопреки всем стереотипам, Паша оставался мне самым близким человеком, которому я могла доверить все что угодно.

— Малая, давай не кисни, — говорил он мне. — Ты всегда можешь прийти сюда, если все зае... осточертеет.

Если честно, я была бы рада жить в своей тайной обители, но говорить об этом, конечно же, никому не собиралась. Все-таки есть вещи, которые в обществе делать не принято. Например, жить с никому не известным парнем. Если в школе прознают о чем-то подобном до моего выпуска, меня в покое не оставят. И ладно бы только меня — я боюсь представить, какие проблемы будут у Паши. Нет, он мой родной человек, и никакие мои капризы не сто́ят его спокойствия. Ему и так много чего пришлось натерпеться.

Поэтому вот так мы и общаемся. Тайно. Время от времени. С большими интервалами и перебежками. В уютном гнездышке, о котором знают разве что Пашины друзья. Зато, что бы ни случилось, мы оба знали: в мире есть тот, кто подставит плечо. Возможно, нам просто всегда не хватало брата и сестры по-настоящему... Вот и нашли друг друга.

— Аида, ты чего улыбаешься? — Мамин голос заставил меня вздрогнуть. Я запаниковала. Улыбаюсь? Когда? Я даже не заметила.

— Тебе показалось...

— Вот как, — хмыкнула она, подперев подбородок ладонью. — Опять в облаках витаешь.

— И ничего не витаю.

Мама была человеком достаточно консервативных взглядов — видимо возраст давал о себе знать. Хотя она не выглядела на свои годы благодаря стройному телосложению и умеренному макияжу в обрамлении рыжеватых завитушек. Но, несмотря на все это, прямо сейчас вид ее был совсем несчастным. Ее волосы выбились из прически и совсем рассыпались по утомленным изгибам плеч, потускнев в свете кухонной лампы. Внезапно уколола мысль, что ей, в отличие от меня, было некому выговориться и не к кому прийти вот так в любое время суток... Но следом ковырнула другая: разве не сама она виновата в том, что терроризирует отца и множит разногласия в семье? Почему нельзя все решить спокойно, без скандалов?

«Потому что ты смотришь на вещи с высоты своего полета, Аидочка, — однажды ответила она мне. — Вырастешь — поймешь. Но лучше бы ты этого не поняла...»

Мама все это время пила чай маленькими глотками и держалась непринужденно, но я знала, что это маска. Ее выдавали глаза, смотрящие сквозь меня. Хоть я старалась изо всех сил не вестись на это, проклятое чувство вины не позволяло игнорировать ее отработанные приемы. Мне было сложно играть в эту игру.

— Как... у вас? — Я кивнула в сторону коридора, выводящего к спальне родителей.

Мама очнулась, как мне показалось, притворно, словно и не ожидала услышать этот вопрос.

— Ты имеешь в виду с папой? О, все замечательно. Он продолжает заниматься своими делами, а я сижу на кухне, потому что мне там не рады.

Я опустошила тарелку и поблагодарила маму за вкусный ужин.

— Он хоть спросил, где ты была? — поинтересовалась она, убирая со стола.

Я повела плечом.

— Нет.

— Нормально, — усмехнулась мама, махнув рукой. — Даже не переживает, где проводит время его дочь.

— А должен? — Это вырвалось у меня машинально, и я поспешила прикусить язык. Но было уже поздно — слово не воробей, как говорится.

— Что? — Мамин голос фальшиво скрипнул. Я внутренне напряглась. Не дожидаясь оправданий, она строго сказала: — Да, Аида, должен! Он отец, а ведет себя, как... как... — Она вздохнула. — Вот вырастит ребенка и пусть творит, что хочет! Тебе поступать летом, а я не семижильная — за всем уследить сама не смогу. Ему вообще нет дела до тебя, а тебе хоть бы хны. И ты тоже молодец — ушла, ничего не сказала. Что нам думать, по-твоему?

— Я же сказала, что ушла прогуляться.

О том, что заняты они были только выяснением отношений, я упоминать не стала. Все равно буду неправа.

— «Гулять, гулять»! На завтра ты все сделала?

— Сделала...

— И к курсам подготовилась как следует? — недоверчиво обернулась она. — Смотри, экзамены не за горами. Потом будешь локти кусать, потому что родители не напоминают. Институты ты мне обещала посмотреть, посмотрела?

Я вздохнула.

— Мам, ну они же все равно информацию обновляют только после экзаменов. Какой смысл сейчас-то?

— Вот оглянуться не успеешь — три месяца пролетят как у стрекозы из той басни! — бубнила она, гремя посудой в раковине. — Ты точно справляешься на курсах? Не придется еще нанимать репетитора?

Внутри неприятно сжималась пружина, вытесняя остатки приятных воспоминаний о сегодняшнем вечере.

— Точно, — заверила я.

— Завтра допоздна будешь?

— Да.

Как же я ненавидела эту нервную атмосферу в преддверии экзаменов. Вместо того чтобы подходить к ним спокойно — с чувством, с толком, с расстановкой — все в округе начинали нагнетать и суетиться так, что скрипели зубы. Не лучше ли отнестись к ним как к обычному этапу жизни, а не устраивать лихорадочные скачки? Что в этом такого кошмарного? В мире есть вещи и похуже, но нет, свет клином непременно должен был сойтись именно на экзаменах.

Однако, несмотря на суету со стороны родителей и учителей, мне все же нравились курсы при университете, куда я успела попасть еще осенью. В первую очередь за то, что по понедельникам и четвергам я возвращалась домой поздно, и родители к этому времени уставали настолько, что я их почти не слышала. Вторая причина — Боря. Ну а третья... курсы обходились дешевле и доступнее репетитора, да.

Я вернулась в свою комнату и принялась переодеваться, пытаясь скинуть с себя дурные мысли. Вязаный облепиховый кардиган запутался в волосах костяными пуговицами, и я явственно ощутила застарелый запах сигарет. Черт возьми! Кардиган висел на вешалке рядом с Пашиными куртками, и горечь въелась в шерстяные нитки намертво. Хорошо, что маме не пришло в голову зарываться носом в мои вещи... Она неизменно убеждала, что если дружить с теми, кто курит, то сам рано или поздно ступишь на ту же дорожку. Мне, признаться, было лишь любопытно, каково это на вкус, но я никогда не пробовала. Из чистого принципа. Назло.

Я вспомнила, что так и не написала Паше о том, что дошла до дома — слишком много отвлекающих факторов возникло на пути. Переодевшись окончательно, я тихонько выбралась в прихожую. Свет все еще лился из кухни, охватывая пустоголовых болванчиков на полках, — мама читала книгу. За матовыми стеклами красных дверей угадывались безмолвные мелькания телевизора. Дом тонул в тишине, словно засыпал перед рабочими буднями, и тишина эта была у каждого своя. Я нашарила телефон в кармане куртки и вернулась в комнату, опасаясь гневных тирад за то, что не отчиталась по возвращении домой.

Но, вопреки ожиданиям увидеть кучу непрочитанных уведомлений, я наткнулась на полупустой экран — только староста спросил что-то про домашнее задание в общей беседе. Паша ничего не написал. Он и предыдущее сообщение не прочел даже. Я вздохнула. Надеюсь, все обойдется.

«Ты как?» — все же написала я.

* * *

Ближе к полуночи повалил снег. Внезапно налетевший ветер раздул метель, и в свете уличных фонарей та, цепляясь за крыши домов, размыла белой зыбью темные дворы. Я стояла у окна и смотрела на заметенные закоулки. Вдали бежала дорога в оправе разноцветных огней: улицы мерцали красно-зелеными светофорами, светились рекламными щитами и вывесками маленьких уютных лавчонок. Редкие машины проезжали, сверкая яркими фарами, и тут же скрывались за поворотом. На горизонте из заснеженных шапок прорастала единственная шестнадцатиэтажка, окна которой горели едва заметными точками. Лес отсюда невозможно было увидеть за мозаикой девятиэтажек, но достаточно было просто знать, что он там, за ними — только руку протяни. Где-то в той же стороне притаился и Пашин дом, уютно почив за старой лесной дорогой, которую отсюда было тоже не разглядеть. Стоит признать, что мой седьмой этаж сам по себе неплох, но он все равно не сравнится с тихим вторым.

Снег был красив, особенно такой рассыпчатый, но в марте как никогда хотелось возвращения тепла. Ведь легкое покрывало, накрывшее тротуары, к завтрашнему дню растает, превратившись в грязь. Впрочем, зачем думать о том, что будет завтра, если можно насладиться тем, что сейчас? А все будет непременно хорошо, даже несмотря на необъяснимую тоску, тянущую откуда-то изнутри. Иначе и быть не может.

Внезапный дверной хлопок прервал мои мысли.

— ...да и пропади ты пропадом!

Я вздрогнула. Послышались резкие злые шаги, и дверь в мою комнату небрежно распахнулась. Щелкнул выключатель, плеснув в глаза потоком яркого света. Ну вот, полюбовалась видом в тишине... Когда в мою комнату врывались без предупреждения — от бессилия сводило зубы. В отличие от родителей, я всегда стучалась, потому что уважала чужое пространство. Они же полагали, что если дом общий, то и затворнических уголков быть не может. Вроде мелочь, а раздражение все равно копилось где-то в закромах сознания. Как бы не проломило эту плотину однажды парой ласковых...

— Аида? — Мама застыла на пороге, уставившись на меня. — Напугала! Я думала, ты в душе. Чего в темноте-то сидишь?

Ну, не то чтобы в темноте: я старалась создать подобие Пашиного гнездышка, но выходило не слишком уютно. Царивший во всей квартире горчичный интерьер распространялся и на мою комнату, и казалось, его давящую атмосферу ничто не способно развеять. Даже гирлянды, что я развесила по стенам, смотрелись здесь неестественно и чужеродно.

Мама прошла в комнату, захлопнув за собой дверь, потянула ящик комода на себя и достала постельное белье с одеялами и подушками.

— Что такое?.. — только и смогла выдавить я, наблюдая за нервозной суетой матери. Сейчас она выдвигала диван с нарочитой злостью, и по мере того, как напрягались ее хрупкие руки, — сильнее заострялись лопатки, сведенные на спине. Комната наполнилась грохотом.

— Я переночую здесь. — Она фыркнула, перекинув волосы за спину, и покончила, наконец, с неподатливым диваном. — Не хочу спать с тем, кто ни во что меня не ставит!

Я стояла у раскрытого окна и как бы невзначай скинула с себя кардиган, который надела, пока проветривала комнату. Затем запихнула его на самую дальнюю полку гардероба, надеясь, что в порыве злости мама не обратит внимания на едва уловимый запах. Вновь мне приходится скрываться. Она считает, что я буду ведомой и обязательно захочу за кем-то повторять? Не дождется. У меня есть своя голова на плечах, и если уж я захочу курить, то захочу по своей воле, а не потому что с кем-то там связалась. Вот и как ей объяснить это? Приходится врать, что я с такими людьми не общаюсь, и прятать подальше облепиховый кардиган. Любимый, между прочим.

Я сделала глубокий вдох и закрыла окно. Не сказать, что я не рада ночевать с мамой, просто... хотелось немного личного пространства. А еще побыть в тишине и темноте, фокусируясь на своих мыслях и пустых обындевевших закоулках. А мама не любила, когда я выключала свет, потому что «мы не в норе живем».

— Это он тебе предложил? — поинтересовалась я. — Чтобы вы... отдохнули друг от друга сегодня?

Мама уже застелила диван и закинула подушки.

— Я мешаю тебе? — осведомилась она сухо. Бледные губы поджались, силясь сдержать всхлип. — Вот как. Выходит и здесь мне не рады? Замечательно. Вкладываешь душу для того, чтобы тебя отовсюду гнали!

Сердце заколотилось как обезумевшее. Я прикусила изнутри щеку, чтобы в порыве не открыть рот, но возмущение так и рвалось с моего языка. Как?! Каким образом она умудряется сама додумать то, чего даже в помине не было?

Спокойно.

— Нет, — сказала я как можно дружелюбнее. — Я просто поинтересовалась, что именно тебе сказал папа.

— Папа мне ничего не сказал! Всё сказал его бокал, черт знает, какой по счету. Ну сколько можно? Бессовестный!

— Ну... У него ведь выходной завтра.

Я вовсе не собиралась спорить с мамой и тем более занимать чью-то сторону, но, в конце-то концов, что он такого сделал? Не пьянствует, не дебоширит, и даже не устраивает «посиделки» с друзьями — всего лишь немного расслабляется дома после трудовых будней. Тем более, что график у него ненормированный. Я даже представлять не хочу, насколько тяжелая и напряженная работа у главных технологов научной подготовки производства. Я и должность-то с трудом выговариваю, куда уж мне.

— И что теперь? Почему я не провожу так свои выходные? Только и делаю, что отдаю всю себя, вкладываю силы в семью, стараюсь, а он? Хоть бы что. Не желаю терпеть это перед своей рабочей неделей, я тоже не железная. Ай, ну вас! — Мама махнула рукой, устроившись на своем временном месте с прозаическим романчиком в руках. — Ленке уже все мозги проела, не хочу повторять одно и то же. Ты скоро спать?

Я с облегчением выдохнула, наконец отойдя от окна.

Храни боже тетю Лену за то, что отвела от меня нежелательный конфликт: она не только регулярно выслушивала поток маминых истерик, но еще и давала советы, зачастую освобождая меня от роли потенциального слушателя. Значит, сегодня козлом отпущения стала моя крестная, и маме все-таки было кому выговориться. Вот только легче ей от этого, судя по всему, не становилось. Ее сестра была куда мягче и рассудительнее, умела найти подход даже к самым сложным людям. Все-таки педагог-психолог со стажем. Но маме порой это ее умение решать проблемы казалось чем-то бахвальным, дескать, Ленка хорошо обустроилась, вот и учит других жизни. А я что? Неужели буду спорить? Чего доброго, решит, что это очередной семейный сговор.

Перед сном я еще раз проверила телефон. Паша так и не ответил. А, засыпая, я все-таки услышала, как мама тихонько плачет в подушку, задыхаясь в безмолвной истерике.

Слез я тоже сдержать не смогла.

Надоели.