Второй этаж

Пришло очередное сообщение. Я машинально выудила телефон из кармана и вздохнула. Перед глазами рассеялось облако белесого пара, тут же растаяв в морозном воздухе. Обращать внимание на экран не было никакого желания, ведь я и так прекрасно знала, что меня там ждет.

Мать снова пыталась вовлечь меня в их ссоры с отцом. Хотела, чтобы я видела, слышала, знала, ожидая, что я встану на ее сторону. Да, жертву она играла умело. С размахом. И от этого лицемерия тошнило. Поэтому во время очередного «концерта», коими наш дом буквально дышал, я сбежала.

Здесь было намного спокойнее. И осознание этого уже даровало желанное умиротворение — такое зыбкое, но такое нужное мне в родительских тисках, сдавливающих горло.

Я спрятала телефон обратно в карман и продолжила наслаждаться простирающимся видом.

Я любила это место. Открытый балкон последнего этажа единственной шестнадцатиэтажки в городе. Отсюда наш маленький провинциальный городок раскрывался как на ладони. И дышалось так свободно, что все проблемы сразу же растворялись в этой рыжей паутине, опутывающей тихий ночной город мириадами огней.

Уютные «панельки» органично разбредались, кое-где разбавляясь пышными деревьями и старой архитектурой, и каждая из них занимала именно свое место. Словно они были фрагментами калейдоскопа. Слева, держась дороги, распускался пышный еловый лес и уходил до самого горизонта, где его край обрывался заболоченной речкой. В конце нашего района не было «конечной остановки»: автобусы ходили вкруговую, объезжая закуток, тронутый лесной полосой, и возвращались обратно в город, словно катера, огибающие остров и вновь уходящие бороздить моря.

Между ближним перелеском и дальней рощей торчали вышки электропередач, прошивая низкое небо, и тянулись линии проводов. Те, конечно, выбивались из общей гармонии, но наш городок хорош тем, что построен был посреди леса и буквально утопал в зелени, что замечательно наблюдалось с высоты. А я жила на самой окраине и имела возможность лицезреть живую природу совсем близко. Сейчас лес чернел шерстяной лентой, расшитой ночными фонарями, и сливался с сизой дымкой на горизонте. Небо было плотное, тяжелое. Оно отражало буро-фиолетовые городские отсветы.

Телефон снова брякнул. Я вздохнула.

«не, ну все-таки...» — привычные Пашины сообщения загромождали предыдущую стопку уведомлений. Я невольно улыбнулась. Какой-то частью сердца даже обрадовалась. Фраза явно вырвана из контекста, так может и прошлые сообщения тоже от него? Может, зря я напряглась?

Ожиданиям не суждено было сбыться. Развернув полный экран, я увидела еще несколько сообщений от мамы. Как я и думала.

«Ты скоро придешь?»

«Отец интересуется»

«И он опять за свое, бессовестный. Почему его так тянет пить в свой единственный выходной? Сил моих уже нет!»

«Ленка тоже сказала, что с этим нужно что-то делать...»

Дальше я читать не стала. Только непрошеных советов моей крестной сейчас не хватало. Мама любила втягивать свою сестру в семейные разборки.

Сверху выскочило еще одно уведомление от Паши.

«Я так понимаю, ты одна решила прогуляться? В общем, если что, забегай. Буду рад. Но не настаиваю, если все же хочешь побыть одна».

«Папа тебе говорил что-нибудь про меня?» — следом от мамы.

Сердце заколотилось. На экран шмякнулось пару капель. Растерев их замерзшим пальцем, я дыхнула на телефон, размазала влагу и принялась строчить сообщения в мессенджере. Вообще-то, пришла я сюда затем, чтобы побыть наедине с собой и полюбоваться родными, надежными для моей души видами в успокаивающей тишине, но руки у меня уже дрожали.

«Пашечка, можно я приду? Пожалуйста», — напечатала я, толком не прочитав целую кучу его прошлых сообщений. Лишь мельком увидела, что там было что-то про его Дашку, новую игру и кота Гречку, который запрыгнул на клавиатуру. Я посмотрела на циферблат. Время семь вечера, так что пара часов у меня еще есть до тех пор, пока мама совсем не хватится.

Телефон разразился звонком.

— Да? — Я не узнала собственный голос. Он непривычно сипел не то от холода, не то от подобравшегося к горлу кома. Наверное, все же первое: снег хоть и сошел, но ближе к вечеру температура падала. Весна долго не хотела приходить в этом году.

— Совсем хреново, да? — послышалось в трубке.

— С чего ты взял?

— Проще некуда. Когда ты называешь меня «Пашечкой» и спрашиваешь, можно ли прийти, не ответив на сообщения...

— Ладно-ладно, — перебила я, — все паршиво. Так можно?

— Я ж написал.

— А я не видела...

— Приходи. Ты одна?

— Угу. С кем же еще.

— Придумать сможешь, что сказать родителям?

— Да так и скажу, что просто одна гуляла. Не маленькая.

— Ну смотри. Ладно. Тебя встретить?

— Нет, я рядом. — Я еще раз взглянула на сосновые верхушки, тающие в пелене городского сумрака. Дом Паши единственный находился по другую сторону мира, но отсюда его, к сожалению, видно не было.

Не знаю, как так вышло. Лес от жилых районов отделяла старая дорога и получалось донельзя красиво: с одной стороны петляла россыпь уютных пяти- и девятиэтажек, а с другой величаво тянулась гребнистая лента. Вот только каким-то образом эту ленту разрывала одна единственная сиротливая двухэтажка, угнездившаяся между щербатых стволов сосен. Пашин дом. Мне там нравилось настолько, что я мечтала там жить. Стоило мне перейти дорогу, и я словно оказывалась в совершенно другом мире. Непривычно тихом, неспешном, спокойном. Гул дороги едва доносился сквозь плотные кроны, но будто бы разбивался о невидимую стену. А дальше были тишина и безмолвие. Моя гармония.

До места я добралась быстро. Минуя одинокие и богом забытые закоулки, я очутилась на тротуаре, державшемся вдоль той самой дороги, через которую тянулся лес, и последовала в противоположном от единственной шестнадцатиэтажки направлении. Сухой асфальт искалывали побуревшие трещины. Кое-где выглядывали замерзшие лужи. По пути мне почти никто не попался: лишь пожилой мужчина с пакетами в руках и тучная женщина, курившая рядом с засыпающим «Магнитом».

Пашин дом располагался в конце нашего микрорайона и у истоков самого леса. Такое вот удивительное сочетание, которое кроме нас, наверное, никто не замечал. Для остальных это был такой же неприметный жилой дом, как и прочие через дорогу, а лесополоса — обычным местом, где можно было выпивать и мусорить.

На первый взгляд Пашин дом и вправду был самым обыкновенным: обветшалые стены выложены кирпичной кладкой белесо-желтого цвета; плоский верх под крышей охвачен ромбообразным ободом из красного кирпича, словно лоб, скромно украшенный тесьмой.

Наверное, это одна из немногих двухэтажек, что сохранилась с послевоенных времен. Двор так и дышал неким духом постсоветизма, о чем говорили столбы для бельевых веревок, установленные прямо у опушки леса, и клумбы под балконами. Здесь жили в основном бабушки и дедушки, которым достались квартиры еще в молодости, а Паше просто повезло: его бабка как раз занимала однушку, и после ее смерти ветхое жилье перешло ему.

Я застыла на месте. Повезло?

Тусклый фонарный свет лился между тремя подъездами. Голые рябины подступали к дому с двух сторон, точно охраняли его покой. А может, это сам дом наряжался в ярко-красные серьги? Летом здесь было еще красивее: дом опоясывали палисадники ирисов, гипсофилов и букетов длинных остроконечных растений, свисающих через ограду.

Два этажа, три подъезда. Четыре балкона спереди, четыре сзади и по бокам столько же. Только на торцах они жались вплотную друг к дружке, а со стороны фасада расходились, уступая место «оконным коротышкам» и подъездным козырькам. Идеальная симметрия. Мне нравился этот тихий неприкосновенный край. Здесь всегда царило спокойствие. Да еще и фасад смотрел прямо на густой лес, словно бы сам дом отвернулся от города и желал уйти в таинственную глубь. Как можно было не замечать такую красоту? Каждый день, особенно на выходных, в лесополосе гуляли семьи с детьми или соседи с собаками, бегали спортсмены, шумели компании подростков. И хоть кто-нибудь замечал эту удивительную отчужденность? Хоть кто-нибудь окидывал взглядом скромную тихую двухэтажку, теряющуюся в густых зарослях?

Перед тем, как нырнуть в подъезд, я еще раз обернулась на лес, чернеющий вдали. Сквозь его кромешную тьму пробивались редкие мерцающие радужки — фонари с другого берега болота. Там, вдалеке, черта города обрывалась кладбищем, а после начинался поселок, за которым растворялись поля и настоящие дикие леса. У меня мурашки пробежали по коже. Я и вправду словно очутилась на краю мира! Вот только вышки электропередач и росчерки проводов все портили...

На облезлых дверях до сих пор красовался механический кодовый замок, уже тронутый ржавчиной. Подъезд встретил меня сыростью и приглушенным освещением. Здесь без опаски оставляли велосипеды, коляски, какие-то швабры с вениками. Что и говорить, если люди все еще вывешивают белье во дворе. Паша жил на втором этаже. «На последнем!», подчеркивал он с гордостью. Ведь чем выше, тем лучше открывался вид на лес и отчужденное село вдали. А я шутила, что никакие шестнадцатиэтажки рядом не встанут с его «последним» вторым этажом.

— Привет! — Дверь оказалась незапертой, и я очутилась в тесноватой прихожей, набитой куртками и пальто. В ушах звенела непривычная тишина. Может, лес и вправду съедает все остальные звуки, растворяя гул машин и прочую городскую жизнь в безмятежности? Кроме внутренностей дома здесь ничего слышно не было. Ну и Пашина музыка, обнимающая из комнаты мягким фоном, конечно же.

Еще и мотив выбрал такой, что мои расшатанные нервы перестали трещать по швам. Я поняла: я дома.

— Здорóва, — донеслось из комнаты.

Оттуда же выбежал Гречка, Пашин кот, глянул на меня и юркнул к моим ногам. Длинношерстный, полностью серый, с удивительно красивыми хрустальными глазами. Нибелунг. Как можно было такого грациозного красавца назвать так тривиально?

Я улыбнулась. Кот еще какое-то время потоптался у моих ног, повел хвостом и скрылся на кухне. А я скинула куртку на крючок — теперь мрачный Пашин гардероб разбавлялся желтым цветом — и просеменила в комнату. Мои стопы тут же зарылись в пушистый кремовый ковер. Дышать стало легче. Пусть и ненадолго.

Пашина фигура в обрамлении ровного мягкого освещения гирлянд сгорбилась над монитором в дальнем углу.

— Ты как, систр? — Он обернулся и коротко махнул, после чего убавил громкость. Голос его был абсолютно будничным, как и всегда. По таким людям сложно угадать, в каком они сейчас настроении.

— Жить можно.

— Есть будешь?

— А то, — я улыбнулась.

— Хорошо, — он еще раз обернулся и наконец соизволил встать со своего места, — тогда я покурю, и погнали на кухню.

— Как скажешь.

Пока Паша накидывал кофту и прятал ноги в тапочки, я вдыхала запах дома и любовалась белыми, почти кристальными огоньками. Паша вообще никогда не включал свет — одних гирлянд, увешанных вдоль и поперек, хватало лучше всяких светильников. Они были везде: на стенах, шкафах, кремовых занавесках и окнах.

Дверь на балкон захлопнулась, и предночной морозный воздух скрыл моего брата в черной глуши — лишь только кончик сигареты алел в его пальцах. Стало прохладно, но при здешней манере укрывать полы толстенными коврами простудиться было невозможно. В ожидании я откинулась на спинку дивана и просто наслаждалась желанным покоем.

Планировка у Паши была стандартной: тесная квадратная прихожая выводила направо, в гостиную, а левее выталкивала через коридорчик, мимо ванной, на кухню. Из комнаты можно было попасть на балкон, который, вопреки размерам дома, вытягивался во все квадратные метры и захватывал кухню. Комната же воплощала все мыслимые и немыслимые мечты. Здесь не было ничего лишнего. Каждый фрагмент вписывался в спокойный надежный интерьер донельзя гармонично и заполнял комнату полностью, без каких-либо пустых пробоин. Именно так, как должно быть.

Зал тонул в мягких, непринужденных тонах. Значительную часть периметра опоясывала молочная стенка с каштановой обивкой: там было много полок и застекленных дверцей шкафов. Плотные ряды книжных корешков смотрели на меня отовсюду. Правда, Паша вообще не читал. Зато я наслаждалась, мечтая собрать у себя дома такую же библиотеку. Здорово, наверное, жить одному, без чьих-либо правил и диктовок.

Меня всегда приятно удивляла эта ненавязчивая легкость — ни тебе глупых болванчиков, ни фоторамок и сувениров, ни безвкусных вазочек, ни горшочков, ни даже «бабушкиного» сервиза (мама бы точно в ужас пришла). Только книги, личные, а главное действительно нужные вещи, горстка хрустальных бокалов, декоративные статуэтки да письменные принадлежности. Никакого «одомашненного» хлама. Все по существу.

Письменный стол со стеллажом ютились в левом углу, заваленные тем же гармоничным бедламом, среди которого особенно четко выделялись свечи, расставленные на верхней полке. Мои свечи. Родители давали мне немного карманных денег, и я старалась тратить их в основном на дорогу, чтобы к концу недели скапливать какую-то часть. На эти скромные сбережения я и накупила легких ароматов. Мне хотелось сделать для брата хоть что-то, хоть как-то разбавить его одиночество теплотой и уютом. Чего там только не было: лаванда, крем, ваниль... Паша, естественно, их даже не трогал.

Правее располагался маленький выкатной диванчик, какой обычно ставят для гостей, или чтобы просто заполнить пространство. Над ним висело несколько плакатов. А с моей стороны уже растягивался полноценный диван, застеленный широким громоздким матрасом с грудами подушек. Ну и, наконец, слева, за занавесками, открывался вид на лес.

Каково это, просыпаться каждое утро с таким видом?

Прекрасно, если не знать, что за душой.

* * *

Паша суетился. Его занимал наш скромный перекус в виде вечерних бутербродов с сыром. Пожалуй, только здесь я могла позволить себе такой простой и в то же время шикарный ужин, не боясь материнских причитаний о том, что «сухомятку на ночь есть нельзя — фигура испортится». Признаться, до поры я по-настоящему опасалась этого и верила, пока мифы и предрассудки моей жизни не начали уходить с легкой Пашиной руки. Если бы не он, я бы и не узнала, какое это счастье — заедать плохие вечера вкусными бутербродами, не боясь последствий.

Пашина спина тем временем горбилась над кружками, а я ловила резкие травяные нотки, рассеявшиеся по кухне. Кухня, кстати, не была тронута ремонтом. Все здесь было по-старому: обшарпанный гарнитур, старая сушилка для посуды у раковины, штукатурка на стенах, советский линолеум. Разве что холодильник по последней моде. Я никогда не спрашивала, что мешает ему наколдовать здесь такую же атмосферу, как в комнате: лень или память о бабушке.

— Прости... так что там с Дашкой?

— Я писал, — ответил он, не оборачиваясь.

Я вздохнула. Пашу сложно было разговорить.

— Знаю... просто не успела прочитать. Извини.

— Я понял.

— Так что с ней?

— Дура она! — Из его рук вылетело полотенце, и он развернулся, облокотившись спиной о кухонный гарнитур. На лицо набежала хмурость. — Позвонила мне.

— Снова?..

Паша кивнул. Сделал глубокий вдох, и я понадеялась, что услышу совсем не то, что он скажет.

— Она заставила говорить Алису. Алису, понимаешь? — Он смотрел на меня так, словно сам не мог до конца поверить в это.

— Вот стерва! — вырвалось у меня. — Ей же пять. Она даже не понимает, что говорит!

— Не понимает... — рассеянно подтвердил он.

— Не ведись.

Я не хотела лезть в его семью — кому я там нужна со своим мнением? — но и молчать было невыносимо. Мне просто было обидно за него. До такой степени обидно, что внутри все яростно клокочет. Вот нужно было этой Дашке разрушать нашу шаткую идиллию?

— Не ведусь, конечно. Но сколько еще это будет продолжаться, Ид? Это ведь только начало. Веселуха начнется, когда она вырастет. Паскудный характер мамочки в ней уже проклевывается.

От бессилия сжалось сердце. Когда он называл меня по имени, было страшно. Это значило, что ему совсем, как он выражался, хреново. Только сейчас я разглядела, какое отчаяние заполняло его глаза. Сколько еще она будет его доводить? Его глупая бесчестная сестрица.

Да, сестрица у Паши и правда есть. Не такая как я. Родная. Единокровная. И оттого чужая, как бы вопиюще это ни звучало.

Она старше его на четыре года, но разница в складе ума и восприятии мира у них колоссальная. Я и подумать не могла, что такое бывает. Пока Дашка в двадцать гуляла на тусовках, Паша в шестнадцать уже работал, чтобы меньше зависеть от родителей и тем самым помогать: для тех, у кого много своих забот, минус рот в семье мог значительно облегчить жизнь. Паша это понимал — кажется, ему пришлось повзрослеть раньше своих сверстников. А Дашка нет. Он потому и съехал к своей бабушке, что надоело терпеть ее гулянки, постоянный шум и ругань в доме. А ему необходимо было не только отдыхать после смен, но и готовиться к экзаменам. С бабушкой было легче. Спокойнее. Он и ремонт здесь капитальный устроил на накопленные крохи: вот это вот все, легкое и надежное — его рук дело. А потом она умерла.

Только вот оказалось, что перед смертью свое скромное жилье она завещала ему одному. Остается только гадать, выжила ли она из ума или и вправду видела людей насквозь. Так или иначе, эта жестокая печать холодного разума дала не просто трещину в его семье — настоящий раскол. Горе ударило по нему настолько, что он едва ли соображал, принимая эту новость за чью-то глупую выдумку. Зато сестрица взбесилась не на шутку. Я не знаю всех подробностей — знаю только, что она еще долго совершала набеги на его дверь. Все верещала, что он обязан отдать ее долю ей. Потом на какое-то время успокоилась. А когда злобой вытянуть не получилось, Дашка перешла на жалость. Оказалось, что на одной из очередных тусовок она нагуляла от кого-то ребенка. Биологический родитель, естественно, не был в курсе, что от него подцепили на какой-то там вечеринке, равно как никто не знал, кто им, собственно, являлся. Вот тут-то клевета на жадного брата заиграла новыми красками.

Родственники встали на сторону несчастной Дашки, посчитав его бесстыжим подлецом, а с родителями у него отношения натянутые. Мама есть мама — старается поддерживать с ним связь, потому что он ее родной сын, но и поперек Дашкиного ребенка встать не может. С отцом же она развелась давно и у того вроде бы своя отдельная жизнь. Но узнав про случай с Дашкой, он тоже встал на ее сторону, даже не выслушав всей правды.

Да уж... повезло!

Сейчас ей тридцать. Она и раньше не работала, но теперь и вовсе прикрывается воспитанием ребенка, вытягивая с Паши деньги. А когда перебирает градус, его телефон разрывается от настойчивых звонков и сообщений отвратительного содержания, где Дашка винит его в том, что он отнял ее полноправную долю, намеренно заморочив голову бабке. Однажды мне удалось застать одно такое письмецо, и я пришла в полный ужас. На голове волосы встали дыбом. Неужели так бывает?

У меня нет ни братьев, ни сестер, и мне вряд ли удастся всецело понять, что чувствует Паша. Но, боже мой, заставлять пятилетнего ребенка давить на жалость... Как? Как у нее совести хватает на такое? И почему родители поощряют ее поведение?

Молчание затянулось. По мере его нарастания кухонные стены заволакивались угнетающим тиканьем настенных часов, и даже мягкий музыкальный фон из комнаты не спасал. Я должна была что-то сказать.

— Па-аш...

Не шевелясь, он перекинул хмурый взгляд на меня. Прямо весь мир на плечах несет, иначе и не скажешь.

— Лицо попроще. — Обычно эта шутка разряжала любую обстановку, но брови его так и не разошлись от переносицы. Я выдохнула. — Извини. Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Да что ты можешь сделать...

— Ничего, — согласилась я.

Я прошла к кружкам, которые томились за его спиной, и перетащила их на тесный обеденный стол. И распробовала чай на вкус. Терпкий, вязкий и невероятно насыщенный.

— Но кое-что все-таки могу. Например, заставить выпить чай. Остынет ведь. А еще поесть. Помогает, ты сам меня учил.

На его свободный стул запрыгнул Гречка. Я разглядела только вытянутый серый хвост и нос, шарящий по краю стола в поисках чего-нибудь вкусного, пока хозяин не видит. Уличил момент.

— Я не это хотел сказать. — Паша очнулся, и угрюмость на его лице разгладилась. — Я тебя загрузил, да? Прости, сорвался. Что у тебя случилось?

У меня-то? Я уже и сама забыла.

— Ну-ка кыш, паразит! — Гречка обиженно спрыгнул, а его хозяин занял свое законное место и принялся хлестать чай большими глотками. Ромашка с мятой и облепихой должны были успокоить нервы. Пашина мама занималась травами и мастерски создавала различные ароматы. Этот, например, собранный на медоносных лугах, назывался «северный». Было в его чарующей легкости что-то прохладное, далекое. Однажды я не удержалась — забрала с собой целую банку. Мама долго пыталась выяснить, откуда у меня дорогой фирменный чай в таком количестве, и мне пришлось выкручиваться, придумав, будто Аня, моя подруга, привезла мне такой гостинец с отдыха.

— У меня — ничего, — я подала ему салфетку, потому что он все-таки подавился. — Молодец.

Прокашлявшись, Паша окончательно вернулся в себя и забурчал привычным недовольным голосом:

— Ага, да, ничего. Поэтому ты весь вечер гуляла?

Я сдалась.

— Мама с папой поссорились. Не хотела слушать это.

— Он опять?

— Скорее она «опять».

— А с чего все началось? — Он внимательно слушал меня, уплетая бутерброд с большим аппетитом. Заразительно так... Чудо, а не брат. Я тоже последовала его примеру, не выпуская из руки любимую кружку с елочкой, и не знала, можно ли быть счастливее. Вечер, маленький дом на окраине города и целебные разговоры с тем, кто понимает.

— Не знаю, я сразу ушла. Да и так понятно: она вечно пытается уличить всех во лжи. Докапывается, проверяет, переиначивает факты. Иногда мне кажется, что она просто ищет к чему придраться. Надоело это недоверие.

— Н-да, немудрено, что твой батя пытается отгородиться.

— Ей и в этом видится подвох. Штудирует его телефон, вечно проверяет расписание. Контролирует каждый шаг. Захотел бы — давно бы уже ушел! А она понять не может, что вот этими своими выходками только провоцирует его. Он тоже не железный. Если сорвется, то все — скандал не остановить. И ладно бы между собой, но меня-то зачем втягивать? Каждый пытается унизить другого в моих глазах, чтобы я уважать перестала. «Посмотри, что твоя мама делает», «послушай, что сказал твой замечательный папаша». Как будто это я их воспитывала и теперь должна ужаснуться, кем они выросли!

Паша усмехнулся:

— Ну, ну, — и поставил мне щелбан. И за что, спрашивается?

Я сделала глубокий вдох. Размеренно выдохнула и запила горечь северным чаем.

— Ну вот и высказалась...

— И ты все это время бродила? — Паша качался на стуле. — Могла бы сразу прийти сюда.

— Просто хотелось побыть одной.

— Понимаю.

— А потом... она начала слать мне СМСки и дальше рассказывать, что он говорит и делает. Злости уже не хватает. Вот зачем мне это знать?! — Я подняла протестующий взгляд на брата.

— Незачем, — согласился Паша, подав мне соленые палки к чаю. Да, вкусы у нас специфичные.

— Вот я и не выдержала...

— Стало легче?

— Намного. Спасибо.

— Вот и не парься. Лучше думай о своих проблемах. У тебя ведь завтра курсы?

— Ага, — я уныло хрустнула палочкой. — После школы.

— Вот где настоящий ужас. — Его лицо смешно скривилось. — Как вспомню эту дурацкую школу и подготовку к экзаменам, так вздрогну. А ты еще хорошо держишься, скажу я тебе.

— Взрослая жизнь лучше? — Я улыбнулась.

— В это трудно поверить, но да. Правда, мне тоже завтра рано вставать и работать до вечера, но это так... издержки. — Он беззаботно махнул рукой. Глядя на брата, я все больше мечтала о самостоятельной жизни. Когда ты сам себе хозяин и сам решаешь, где работать и чем заниматься. Сколько гулять и что есть. Как одеваться и где ночевать. А главное, не надо переживать за экзамены. Эх, мечты...

Паша сидел, подперев подбородок ладонью, и поглядывал в окно, за балконом которого ширился лес. Влажные верхушки сосен покачивались из стороны в сторону и стремились в низкое буро-фиолетовое небо. Левее хаотично громоздились вышки электропередач, чиркая по безмолвному пейзажу проводами. Поскорее бы уже потеплело.

Некстати мой телефон злобно гаркнул. Опустошив кружку до конца, я нехотя достала его из кармана и разблокировала.

«Аида, ты где?!»

Спокойствие, созданное Пашиным уютом, улетучилось. Я вспомнила, что так и не ответила на предыдущие сообщения. Почему мне не хотелось идти домой?..

— Мама? — Паша понимающе глянул на телефон.

— Ага... — Я вздохнула и напечатала: — «Уже иду».

— Тебя проводить? — спросил он уже в прихожей.

— Нет, сама дойду. Хочу еще музыку послушать по традиции.

Я уже нацепила сапоги, надела куртку и обмотала шарф вокруг шеи. С шапкой возни было больше: нужно ведь аккуратно извлечь длинные волосы, чтобы те не намагничивались и не смотрелись всклокоченным ворохом.

— Может, все-таки такси? — не сдавался Паша. Я рассмеялась.

— Да какое такси, здесь идти десять минут быстрым шагом. Все, я пошла. — Я коротко махнула перчаткой перед его носом.

— Ты хоть напиши, как дойдешь!

— Слушаюсь, «пап».

— Сестричка, это... — потупился Паша, засунув пятерню в курчавую шевелюру. — Спасибо, что ли?

— За что? — не поняла я.

— Что пришла. Мне правда стало легче.

— И тебе спасибо, братец. — Я все же обняла его. — Не позволяй никому портить себе настроение.

— Ты тоже. — Он чмокнул меня в макушку на прощание, и я снова забыла обо всех тревогах. К сожалению, ненадолго.

Когда я выходила из подъезда, тщательно выбирая нужную песню в плейлисте, дабы насладиться неторопливым шагом, я случайно наткнулась на человека, шедшего навстречу. Дыхание оборвалось. Сердце ухнуло в пятки.

Я остолбенела прямо в дверях. Тусклый фонарь отчетливо очертил статную фигуру с кейсом, выделив такой же разрез глаз и те же четкие скулы, но уже изрезанные морщинами. Форма черепа один в один, те же темные волосы — не курчавые, но солидно отстриженные так, что из прически не выбивался ни единый волосок. Но больше всего стреляли в самую цель глаза. Болотные, с какой-то плотоядностью. И если Пашин взгляд успокаивал, то этот вгонял в полный ужас одним лишь бесстрастием.

Очнувшись, я поняла, что вызываю слишком много подозрений. Прошмыгнула мимо и ускорила шаг, не оборачиваясь.

«Пашва?отец!э», — настрочила я на ходу, надеясь, что сообщение долетит до него быстрее, чем его застанут врасплох.

Я перешла через дорогу и оказалась на своей стороне, тревожной и шумной.