Второй этаж

Паша замер. Этого гостя он не ожидал увидеть. Оставалось гадать, услышал ли тот его громкое «малая, забыла чего?», когда дверь разразилась сухим стуком. Хорошо хоть не сматерился в потеху над младшей, с него станется.

Настроение, более-менее склеенное Идиным присутствием, как волной смыло. Улыбка сошла на нет.

— Здравствуй, сын, — коротко кивнул нежданный визитер.

— Привет... пап. — Паша наконец отошел в сторону, пропуская отца в квартиру. Тот не стал церемонничать и тратить время на разглагольствования. Деловито избавился от ботинок и прошествовал в гостиную, не дожидаясь приглашения. Паше только и оставалось, что переступить с ноги на ногу и засеменить следом за ним, словно это он был гостем, а не наоборот.

Серый кот, увидев незнакомого человека, сжался и трусливо шмыгнул под письменный стол. Музыку пришлось сделать тише — в присутствии отца эта безмятежность казалась чем-то неуместным. Расслабленный мотив больше не приносил умиротворения, а истомленные струны души вновь натягивались до треска. И ощущение какой-то странной томящей пустоты извне заполнило собой весь дом.

— Интересная особа.

— Что? — не понял Паша.

Уголок плоских губ едва дернулся. Мужчина заложил руки за спину и оглянулся.

— Я присяду?

— Конечно...

Паша примостился на другом диване, что был здесь скорее для заполнения пространства, нежели для уюта, и недоуменно скосился на гостя. Чего его нелегкая принесла? Не то чтобы он не рад. Но все-таки, сколько они уже не виделись... Год? Два? Больше, чем положено отцам и детям. И время порознь оставило на его лице отпечаток в виде новых морщин и запавших скул, что нисколько его не портило — напротив, придавало авторитетности.

Статная, хорошо сложенная фигура совершенно не вписывалась в легкую атмосферу белых огоньков. Она вообще все здесь затмевала, заведомо делая глупым и несерьезным. Было бы ему шестнадцать, отец бы непременно подметил, что развешивать новогоднюю атрибутику по всему дому без причины — бессмысленное ребячество. Но он опоздал с этим на добрый десяток лет.

— Можешь не притворяться, Павел. Я столкнулся с ней у подъезда, когда она выбегала чересчур поспешно. Ее колебания ее же выдали. Так не смотрят на простого прохожего.

— Да о чем ты вообще? — нахмурился Паша. — Так и будешь говорить загадками или все же по существу?

Отец задержал неморгающий взор на дальних полках у окна и сухо дернул бровью, как будто в чем-то удостоверился. Паша проследил за его взглядом. Идины свечки... Вот же! На кой черт он их вообще там выставил? Потому что с ними было не так паршиво.

— Ей хотя бы восемнадцать есть? Впрочем, это не мое дело — ты взрослый человек. Мне просто было любопытно, на кого ты променял родную сестру.

— Проме... да она сама во всем виновата! — неожиданно рявкнул Паша. Он никогда не спорил с родней, потому что знал — без толку. Но сейчас просто-напросто не выдержал. Да, он тоже человек, если они забыли. Сколько можно оправдывать того, кто собственными руками рушит свою жизнь? Да еще и наглости хватает играть роль несчастной жертвы.

— Я не оправдываю ее... образ жизни. Но, знаешь ли, родные люди никогда не отворачиваются. Не предают. Даже если человек совершил ошибку, они остаются рядом. Помогают и поддерживают.

— Как вы? — Молчать становилось труднее.

Мужчина не счел нужным отвечать, лицо его осталось непроницаемым.

— Ну же, — продолжил Паша, — расскажи, как вы поддержали меня. Когда все в моей жизни летело к чертям собачьим и единственный, на кого я мог положиться, был я сам. Единственный, кто вытянул меня из той пропасти, оказался я. Надо же! Где же были все мои родные люди, а? Ах да, холили Дашку, которая сама себе ломала жизнь! Кто эту дуру просил шляться хрен знает где? Залетела, и поделом! Я ее туда не гнал. Никто не гнал. В ее несчастьях виновата только она сама. Мне не жаль того, кто даже не пытается хоть немного подумать своей башкой!

Оказывается, не сдерживаться было удивительно приятно. Жестоко, зато честно. Просто бальзам на душу.

— Павел, ты не в себе, — бесстрастно заключил родитель. — Я рассчитывал обсудить договоренность. Но я не могу вести с тобой конструктивной беседы: судя по твоему тону, ты не способен трезво мыслить. — Выдержав идеально ровную паузу, он продолжил: — В большинстве случаев я бы предпочел уйти и оставить тебя в покое. Однако вопрос важнее наших взаимоотношений.

Отец встал, разгладив свои брюки, и вновь неторопливо осмотрелся, словно интерьер интересовал его куда больше сына. Паша отвернулся к окну. Сделал глубокий вдох и сжал кулаки. Постарался взять себя в руки.

Ничего. И это рано или поздно закончится.

— Хорошо. — Он выдохнул. — Я готов тебя выслушать. Давай уже покончим с этим быстрее.

— Ну, тогда к делу.

За время «беседы» отец ни разу не содрогнулся, ни единый мускул не пошевелился на его каменном лице, как будто он обсуждал очередную сделку в своем фирменном кресле. И держался он, к слову, именно так. Деловито. Отстраненно.

— Трижды подумай, прежде чем что-то делать. Нет более нелепого решения, чем рубить сгоряча.

Он извлек из своего кейса аккуратно сложенную бумагу и протянул ее сыну.

— И что это? — Паша принял, догадываясь, что имеет дело с документом. Быстрым взглядом он успел выхватить лишь шапку неподписанного экземпляра.

— Предложение. Я понимаю, что бабушка была не в своем уме, когда решила устроить свои странные махинации, не посоветовавшись с семьей, но сделанного уже не воротишь.

— Ты говоришь о своей матери, — зло фыркнул Паша. От невозможности куда-либо деться от этого абсурда он сжал кулаки. Вот же! Даже о ней вздумал говорить как о каком-то пунктике в юридической сделке.

— Она и не перестает быть моей матерью. Я называю вещи своими именами. В общем, устроила она все так, что комар носа не подточит. Даже если каждый из наследников вправе претендовать на свою долю, последнее завещание наследодателя перечеркивает это право начисто. Все по закону. И обойти этот закон можно только с помощью добровольного отказа.

— Так ты, что же, пришел просить меня отказаться? Тебе самому-то не смешно? Зачем обеспеченному человеку сдались жалкие метры где-то в лесу на чужбине?

— Мне они ни к чему. Как и Даренке, собственно.

По телу пробежала дрожь. Паша усмехнулся. Вот она, та брешь, которая выдает в нем остатки человечности. Ничтожный процент, говорящий о том, что он все-таки не робот. Машинальная оговорка, затмевающая хваленую официозность. Он никогда не называл ее полным именем, как всегда делал это с Пашей. Павел... Ну а что же не Павел Эдуардович? Звучит солидно. Под стать его уровню.

— Речь идет об Алисе, ее дочке.

Да он невозможен! Нет, правда, неужели он даже с собственной семьей не может сбавить градус чопорности? Ах да, называет вещи своими именами...

— Твоей внучке, — на всякий случай напомнил Паша, взлохматив курчавую челку и сжав корни волос до боли. Интересно, он и жену свою так называет? Вот прямо так ей и говорит: «жена». Или еще лучше — «супруга». Паша бы непременно посмеялся с собственной шутки, если бы ему не сводило скулы от злости.

— Я понимаю, что ты идешь на поводу у личной неприязни, но ребенок ни в чем не виноват. Я надеюсь на твое благоразумие. Поэтому предлагаю поступить по совести: ни тебе, ни ей. Подели свое наследство с ее дочкой. Твоя мать всю жизнь тянуть их не сможет. Так помоги хотя бы в этом. Подпиши дарственную на половину квартиры на Алису, чтобы все были спокойны, что у девочки точно будет свой отдельный угол, когда она подрастет.

Паша сцепил зубы, едва контролируя нарастающее бешенство. Ох, и зря он затронул эту тему. Зря заговорил о матери! И это после того, что он сам с ней сделал? И как только язык повернулся говорить о добродетели? Паша помогал ей. Конечно, он помогал, как иначе? Да что толку, если та все отваливала Дашке, потому что «ей нужнее». А Дашка, которая в жизни не работала, без зазрения совести захапывала, даже не думая, во что матери обходится эта помощь. И кто после этого сволочь последняя, он? Увольте!

— Что же ты сам не поможешь? Уж кто-кто, а ты не обеднеешь от такой подачки! Или ты просишь меня помочь, потому что тебя Дашка не подпускает к своему ребенку?

Отец пропустил ядовитые слова мимо ушей. Выдержка у него была потрясающая. Еще бы, целыми днями сидеть в кресле и вести деловые переговоры с партнерами. И с сыном как-нибудь сладит.

— Сделка несет исключительно технический характер, — продолжал он. — Так уж вышло, что бабушка жила в доме, который ныне может быть признан аварийным. Сталинские дома в принципе не вечны и со временем подлежат сносу, особенно на краю провинции. Компенсацию собственникам возмещают соответствующую: рыночная стоимость жилого помещения, плюс стоимость земли и убытки. На твою квартиру посягать никто не будет, но этого хватит, чтобы, в случае чего, покрыть ущерб и обеспечить девочке отдельный угол. И это будет хороший шаг к примирению. Шаг, чтобы покончить, наконец, с этой глупой враждой, растянувшейся на годы.

— А то ты не знаешь, что Дашка заберет все себе, — не унимался Паша. — С ее паскудным характером станется. Ей же всегда мало. Она и тут найдет, как подгадить!

— Это исключено. В дарственной претендент на вторую половину только Алиса. Без права продажи или дарения имущества до совершеннолетия.

Паша усмехнулся. Как все искусно продумано. И не подкопаешься. Хорошо, что Ида не слышит про теоретический снос дома. Ее бы это расстроило.

— И все-таки. Что же ты не вмешаешься и не поможешь сам?

— У меня тоже своя семья есть.

Ну да...

— Взамен на твою любезность я устрою тебя на свое предприятие. Не просто рядовым сотрудником, а ведущим технологом. До такой должности еще дослужиться — лет пять. Место уже подготовлено, осталось только собрать необходимые документы и дождаться приказа. Диплом получишь по целевому направлению от предприятия.

Под ребро словно засадили нож. У Паши перехватило дыхание.

Покончить с враждой, ну конечно... Вот только, с чьей именно, отец не уточнил. Эта безмозглая дура ведь только и умела, что вымогать деньги, да шантажировать других своим ребенком. И все, сами того не замечая, плясали под ее дудку. До Паши наконец дошло, что здесь происходит.

Да отец же устроил всю эту демагогию и через себя переступил вовсе не из переживаний за отношения своих детей. А чтобы ублажить очередной Дашкин каприз! Каприз завладеть половиной наследства по праву, которого ее несправедливо лишила родная бабка. Только и всего.

А Паша здесь — лишь катализатор движения на пути к примирению с любимой дочерью, чтобы та разрешала ему хоть иногда видеть внучку. И квартирка эта несчастная — разменная монета, которую от Паши требовали положить на алтарь семейного воссоединения.

Злость в Паше забурлила новыми красками. А что насчет него?! С ним отец помириться не хочет? К нему навстречу сделать шаг не собирается?

— Ты уже и место успел подготовить? — не помня себя от бешенства, прошипел Паша. — Как мило с твоей стороны. Все у тебя схвачено, когда нужно!

— Павел, ты прекратишь ерничать или нет? Раз ты сам не способен ничего добиться, приходится помогать и подталкивать хоть как-то. Не всю жизнь же в официантах бегать. Это неблагодарный труд, особенно для взрослого толкового парня.

— А мне нравится! — с вызовом заявил он.

Отец закрыл кейс и последовал в сторону коридора.

— Нравится подавать еду и протирать крошки со столов? Нравится, когда хамят? Нравится подхалимничать, чтобы побольше чаевых отсыпали? И трястись потом над каждой копейкой. Не смеши.

Паша покачал головой. Больше слов у него не нашлось. Да и смысл? Отец из другой породы.

— В общем, думай. Надеюсь, личные обиды не затмят голос разума. И на всякий случай, Павел. — Задержавшись на пороге, он обернулся. Хрустальный свет гирлянд очертил его ровный неприступный профиль. — Семья никогда не отказывалась от тебя. Ты сам от нее отказался, когда сделал свой выбор.

Дверь за ним захлопнулась под стать его образу — также сухо, чинно и непреклонно. Как будто сама мебель пресмыкалась перед ним, боясь скрипнуть лишний раз не с той интонацией.

Паша скатился по шершавой стене — до ремонта в коридоре руки не дошли, поэтому вместо обоев серела обычная шпаклевка — и согнул ноги, зарыв пальцы в курчавые волосы. Сдавил виски.

Ребенок... Ребенок ни в чем не виноват. Детям мстить нельзя, даже если их родители идиоты. Детей нельзя втягивать в чьи-то дикие игры. Они не должны отвечать за ошибки своих родичей, не должны страдать из-за глупости предков, не способных хоть немного поразмыслить мозгами. Но все-таки. Все-таки... Почему Паша должен решать чужие проблемы?

Он ничего не питал к Дашкиному ребенку, потому что даже толком его не видел. Да и сложно почувствовать что-то к тому, кого с малых лет настраивают против тебя и внушают, что клянчить и притворяться жертвой — это нормально. Это ведь только начало. Что будет, когда она вырастет? Насмотревшись на мамочку, она станет точной ее копией и будет считать, что ей все в округе должны. Будет не просить, а требовать.

А мать куда смотрит? Почему она всю жизнь потакает Дашкиным капризам и даже сейчас поощряет ее роль жертвы? Ответ до смешного прост: потому что дочь. А уж против внучки и подавно не пойдет. Как и отец. Удобный рычаг давления выбрала Дашка. Все-таки мозг у нее был — дура бы до такого не додумалась.

Что ему делать?

Уступить?

Он почти сделал это в первый же год после бабушкиной смерти, истязая себя муками совести, но не успел — родители назвали его бесчестным прохвостом. Вот так просто взяли и поверили на слово Дашке. Еще бы. Из ее уст это действительно звучало правдоподобно: когда бабка лишилась ума, нечистый на руку внук быстренько смекнул, что к чему, и, заблаговременно переехав, начал морочить голову доверчивой старушонке. А что еще нужно старому человеку для счастья? Чтобы кто-то был рядом и разговаривал. Вот Паша и воспользовался выгодным инструментом старческого доверия. Хотя сам он понятия не имел, какие мысли занимали бабушкину голову при жизни. Все что ему хотелось — спокойствия. Но получил он гораздо больше. Заслуженно ли? Это уже никого не волновало.

Проучить?

Дашка ведь специально травила ему жизнь. Не нужны ей были на самом деле никакие уютные квартирки в лесу. Она всего лишь хотела поиметь с брата свою долю. Из принципа. Потому что жаба душила от несправедливости, что ей ничего не досталось. Вечная несчастная жертва.

Забить и продолжать жить своей жизнью?

Никто ни разу не поинтересовался у него, чего он хочет, так почему он должен? Потому что мужчина? На мужчину легче положиться. Мужчина в семье — опора. А кто же тогда станет опорой ему? Кто будет за него так же, как встали за Дашку? Только тот, кто таскал в его дом свечи, пожалуй. Такие бесполезные, ненужные свечи, но отчего-то прижившиеся в его сиротливом логове.

Ида. Единственный человек, кто никогда ничего от него не требовал. Кто просто верил ему, не ища никаких доказательств. Его дорогая маленькая сестричка. Ведь если подумать, эти свечи, к которым он даже не притронулся, сделали для него куда больше, чем родственники, все вместе взятые. За исключением бабушки, конечно, но той уже давно нет на свете.

Тишина продолжала гудеть. Где-то повизгивали соседские трубы. Запоздало вспомнилось, что из кармана что-то торчало, впиваясь в кожу, но ему было настолько все равно, что он уже битый час игнорировал дискомфорт. Телефон. Паша вынул металлическую пластину из кармана.

«Пашва?отец!э», — тревожно гласил экран.

Мелкая. Так спешила, что попала мимо клавиш. Он даже не успел увидеть. Да и если бы прочитал — не притворяться же, словно маленький мальчик, что дома никого нет, пока нежданный визитер не уйдет прочь.

Что и говорить, повезло ему в генетической лотерее. Ладно, бывает.

Вскоре пришло новое уведомление.

«Ты как?»

Паша швырнул телефон на диван и отправился в душ. Необходимо было смыть с себя этот поганый вечер. Впереди предстояла тяжелая неделя. Протирать крошки со столов и подхалимничать — кажется, так отец обесценил его труд.

Поздно ночью выпал снег, размазав лесной пейзаж кристальной зыбью, укрыл макушки одиноких сосен кружевом. Гречка дремал на подоконнике, спрятавшись за прозрачной занавеской, и изредка водил ухом, когда со стороны дальнего оврага, у подножия реки, раздавался лай.

Мороз немного отрезвил. Табачный дым приятно растекался по гортани, обволакивая стенки горла и оседая на легких желанной горечью. Неторопливый вдох. Размеренный выдох. Тяга за тягой — спешить некуда. Сигарета истаяла в ночном воздухе, и тишина перестала быть союзником, хоть вид на свободный и ничем не обремененный лес по-прежнему сдавливал что-то в груди. Или это от выкуренных сигарет?

Перед сном он все-таки выдавил сухое:

«Хреново».

Конец ознакомительного фрагмента.

Книга выйдет в бумаге. Следите за новостями в тг-канале jerry_wey❤️