Свет неона, тень любви.

«Когда меня не станет — не плачь. Просто помни меня в свете, в голосе, в шепоте утра. Потому что любовь не умирает. Она остаётся в тех, кто жив.»

— Lai Dané

От лица Фаиза.

Я здесь.
Но тела больше нет. Только лёгкость и холод воздуха, который теперь не могу вдохнуть.
Я стою — или, может быть, просто присутствую — в коридоре больницы, ставшей моим домом на последние три месяца.
Стены здесь серые, как утро без солнца. Свет бьёт из ламп тускло и жестоко. Здесь всё пахнет надеждой, которая чаще не сбывается.

Я вижу их.
Мою Дани.
Мою Куралай.
Две вселенные, которые когда-то приняли меня, как своего. Они стоят посреди холла, разбитые, молчаливые. В их глазах больше боли, чем я мог бы вынести, даже если бы был жив.
Я хочу крикнуть:
"Не плачьте. Я рядом."
Хочу, чтобы запомнили меня не в чёрных одеждах и тишине, а в солнце, в смехе, в песнях, что мы слушали на кухне. Но никто не слышит. Никто не чувствует.

Потеря — это самое острое из чувств. Я никогда не хотел быть причиной слёз.
Но теперь они плачут.
Из-за меня.

У меня никогда не было никого. Только Куралай — как сестра, как свет, как всё.
А потом появилась Дани.
С её безумной, настоящей, живой улыбкой.
И я перестал чувствовать себя одиноким.

Сегодня они потеряли часть себя.
И от этого мне... больно, даже здесь.
Но я рад, что у них остались друзья. Дэн. Алекс. И даже Алан.
Я знаю, что Куралай ушла от Алана... из-за меня.
И если где-то ещё осталась справедливость — пусть они будут вместе.
Пусть начнут заново. Ради неё...
Ради малышки, которую Куралай носит под сердцем.
Да, когда умираешь — многое узнаёшь.
Это будет девочка.
С глазами Куралай. С характером Алана. С упрямством, как у обоих.

Я даже вижу, как она будет выглядеть.
Смеётся, цепляется за палец Дани, убаюкивается на плече Алана.
Ей суждено появиться. И она принесёт свет туда, где сейчас только тьма.

А Алан... он здесь.
В этой же больнице. За стеной.
Он ранен, но он жив. Он избавил Куралай от проблемы, имя которой — Лео.
И да, скажу честно: Лео сейчас едет в ад. Без остановок.

— Куралай, — тихо говорит Дэн, подходя ближе.
Он рядом, как всегда.
Дэн — настоящий друг. Он любит её, я это знаю. Но не делает ни одного шага, чтобы разрушить то, что должно быть между ней и Аланом. Это нужно уметь — любить так.
И я уважаю его за это.

Моя Куралай сидит на скамейке, с глазами, полными дождя.
— Да... — шепчет она в ответ, не глядя.

Дэн протягивает ей бумажный стакан.
— Возьми. Тебе нужны силы.
— Спасибо, — выдыхает она, обхватывая ладонями горячий кофе.

— Но... Дэн, — она поднимает на него глаза. — Почему ты в больнице?
Он замолкает. Не хочет говорить, что Алан за этой дверью — ранен, без сознания. Он боится добить её этим.
— Я... Я пришёл за результатами анализов мамы, — соврал он, мягко.
— Понятно...

— Что будешь делать? Чем тебе помочь?
— Я займусь похоронами, — сказал он уверенно, беря на себя то, что никто не должен делать в таком возрасте.

Я слушаю это, наблюдая.
Как дух, который ещё не ушёл.
Ещё не отпустил.

— Нет, — ответила Куралай мягко. — Я сама этим займусь.
Она слабо улыбнулась, добавив:
— К тому же... ты же не знаешь, как проходят похороны у нас, у мусульманов.
— Ты права, — кивнул Дэн. — Тогда я просто буду рядом с тобой и Дани.
— Хорошо. Спасибо тебе.

Он обнял её крепко, словно хотел забрать на себя часть её боли.
— Всё будет нормально.
Я не могу читать её мысли, но глаза Куралай говорили за неё: она держалась из последних сил. Сжала губы, будто боясь сорваться.

— Спасибо, — прошептала она.
— Когда заберёшь его?
— Сейчас. Врач сказал, что отвезут домой на скорой.
— Я пойду с тобой.
— Хорошо.
— Похороны... завтра. У него никого нет. Поэтому никого и не будем ждать.
Я хотел бы сказать: я не один. Но это правда. Никого ближе, чем они, у меня не было.

— Хорошо, — сказал Дэн. — Я сейчас приду. Побудь здесь. Пойду заберу анализы.
— Хорошо.

Он встал и пошёл к реанимационному блоку — туда, где лежал Алан.
Мой брат. Мой странный, сломанный, но живой брат.

Операция прошла успешно, но он всё ещё не приходил в себя. Потеря крови была огромной. Вокруг палаты собрались Алекс, родители Алана... и Шейна.
Как же она бесит меня.

— Дэн, — позвал Алекс.
— Да?
— Где ты был?
— Куралай здесь.
— Она узнала про Алана?
— Нет. Фаиз скончался сегодня.

Алекс замер. Его глаза наполнились слезами, и я впервые понял, как много для него значила наша дружба.
— Чёрт... почему всё валится разом...
— Я тоже об этом думаю.
— А как Алан?
— Без изменений. Врачи сказали, что, может быть, очнётся к вечеру... или завтра.
— Куралай... она знает?
— Нет. Я не стал говорить. Ей и так тяжело.
— Правильно сделал.

— Алекс, я пойду. Куралай сейчас забирает тело. Похороны она хочет сделать завтра. Говорит, у него никого нет — и ждать некому. Я помогу.
— Хорошо. Если Алан очнётся — дам знать.
— Спасибо.

Мы ехали вместе. Я — рядом, невидимый. Они — в скорой, вместе с моим телом.
Куралай, Дани и Дэн.

Куралай молчала, сжав руки в кулаки. Дани — как статуя, с потухшими глазами.
Дэн сидел между ними, как стена, как опора.
Моё тело лежало тихо, под покрывалом.
И я впервые увидел себя со стороны.

Чужой. Безжизненный. Но именно в этой тишине я чувствовал, как сильно меня любили.

Дома всё было по-другому.
Куралай переоделась в чёрное, убрала волосы под платок. В её движениях не было ни капли суеты — только точность, знание.
Она готовила всё сама:
— Я позову имама, — сказала она Дани. — Он придёт утром.
— Хорошо...

Рабочие из ресторана начали приходить — приносили еду, помогали накрывать стол, обнимали Дани, тихо вытирали глаза.
Но Дани не выходила.

Она закрылась в комнате.
Я вошёл туда следом.

Она сидела на краю кровати, в руках — тест на беременность.
Положительный.
Вчера она хотела рассказать. Но не успела. У нас будет мальчик. Точная копия меня, и точной копией характера Дани.

Я подошёл ближе. Присел рядом. Положил руку на её плечо, хоть и знал — она не почувствует.
Но вдруг... она вздрогнула.
Как будто сердце узнало меня.

— Фаиз... — прошептала она и заплакала.
Тихо. Как будто мы были вдвоём.

— Я люблю тебя...
Она прижала тест к груди.
— И нашу дитя я буду хранить... как сокровище.
Я обнял её.
Я вложил в это всё, что было во мне.

И тогда впервые я отпустил.

Наступило утро.
Имам пришёл рано. Его борода была серебряной, голос — спокойным. Он молча посмотрел на тело, что лежало в гостиной, укрытое белой тканью.
— Воистину, всё принадлежит Аллаху и к Нему мы возвращаемся, — сказал он.
Куралай кивнула.
Дани стояла рядом, платок слегка сбивался с головы, глаза были сухими, но взгляд — глубокий, как у матери.

Дом начал заполняться людьми.
Пришли сотрудники кафе, соседи, незнакомые ребята, которых я видел лишь однажды.
Пришли даже те, кто молчал — но просто сели и читали про себя молитвы.

Я был с ними.
Проходил мимо. Смотрел на каждого.

Имам начал молитву.
Голос его был глубоким, тянущимся, словно поднимающимся из самой земли — той, в которую скоро опустят моё тело.
Все сидели, склоняя головы, произнося молитвы за мою душу. Кто-то шептал, кто-то просто молчал, но каждый молился по-своему — тихо, по-настоящему.

В этот момент дверь приоткрылась.
Вошёл он.

Человек с глазами, будто сотканными из двух миров — один тёмный, как штормовое море, другой светло-янтарный, словно застывший мед.
В этих глазах не было тепла. Только поиск. Только цель.
Он был высоким, почти нереально. С чёрными, как ночь, густыми волосами и бровями, такими плотными, что создавалось ощущение вечной хмурости. Его веки чуть опущены, взгляд тяжёлый, как гравий под дождём. На шее — татуировка с китайскими иероглифами, чёрными, как уголь. И если души имеют цвет — его была беспросветно чёрной.

От него исходила энергия...
Темная. Давящая. Леденящая.

Он прошёл по комнате, не глядя ни на кого. Только искал глазами её.
Куралай.
И когда нашёл — подошёл медленно, будто скользя по земле.

— Соболезную вашей утрате, — произнёс он глухо, глядя прямо в лицо Куралай.

— Спасибо. Проходите, — ответила она ровно, даже не взглянув на него.
И это, кажется, задело его больше, чем можно было представить.

— Куралай... — сказал он жёстче, — не хотите даже посмотреть на моё лицо?

Она подняла глаза. И на миг застыла.

— Хан...
— Мы встречались тогда, во время пожара в ресторане, — напомнил он, шагнув ближе.

— Да. Помню. Но это не даёт вам права говорить со мной таким тоном. — Её голос был спокойным, но холодным. — Простите. Мне нужно идти.

И она отвернулась.
А Хан остался стоять. Затаённый, кипящий внутри.
Ни слова. Ни жеста. Только взгляд — тяжёлый, как камень на сердце.
Он развернулся резко, будто вихрь прошёл по комнате, и вышел, оставив за собой тень и немой страх.

Мне стало не по себе. Даже в моём состоянии. Его присутствие пахло бедой.

Чуть позже в дом вошли Алекс и Дэн.
Они подошли к Куралай.

— Соболезную, Куралай, — тихо сказал Алекс.
— Спасибо, Алекс. Спасибо, что пришёл. Я тебе благодарна.
— Не нужно благодарить, — ответил он и опустил глаза.

Все на мгновение замолчали.
Имам поднялся.

— Куралай, дочка... пора.

И в этот момент я понял.
Пора.
Пора уходить.

Я стоял среди них, невидимый, но настоящий. Я ещё был здесь.
Ещё ощущал их тепло, слышал дыхание, ловил взгляды.

Но теперь — пора прощаться.

Я подошёл к Дани.
К моей любви. Моей жизни. Поцеловал её в висок.

Я посмотрел на Куралай. Мой свет.
За девочкой, которая растёт в ней. За Аланом, который не должен сдаваться.

Тело, обёрнутое в белое, как того требует обычай, вынесли на улицу.
Без гроба.
Лишь чистый саван и верёвки, которыми аккуратно обвязывают покойного.
Мужчины понесли меня на руках. На плечах — как брата, как сына, как друга.
Я не чувствовал земли, но чувствовал, как всё внутри дрожит.

И тогда — я обернулся в последний раз.

*Если вы это читаете...
Я хотел сказать вам: любите. Пока есть время.
Прощайтесь словами, а не молчанием.
Не откладывайте слова "прости", "люблю", "нужен".

Уходить — больно. Даже когда душа уже не чувствует тела.

Прошу, присмотрите за моей Куралай — она мой свет в темноте.
За Дани — моей любовью, моим сердцем.
И за нашей дочкой.

Я не исчез.
Я просто стал частью их памяти.

До встречи.**

И я ушёл.

От лица Куралай

Как же больно терять близких...
Сегодня я потеряла частицу своей души. Навсегда.
Я больше никогда не услышу его голос. Не почувствую, как он смеётся.

Рядом сидела Дани. Она плакала — открыто, не в силах сдерживать боль.
А я... я просто смотрела в пол, и в груди — пустота.

Кажется, моё состояние заметили Алекс и Дэн.

Дэн подошёл к Дани, обнял её, успокаивал. И ушёл чтобы отвести её в комнату.
Алекс — ко мне.

— Как ты, Неон?

— Не очень, — ответила я.
Я не видела Алана. Он... после моих слов, он, наверное, не хочет меня видеть.
Алекс словно уловил мою мысль.
Он замешкался.

— Я знаю, ты ищешь Алана... Он сейчас в больнице...
Он замолчал, будто пожалел, что проговорился.

— В больнице?.. Что с ним?

— Неон...

— Алекс, отвечай! Что с твоим братом?

Дэн вернулся, понял, что всё — всплыло.

— Алекс, ты чего?.. — тихо спросил он.

— Ты тоже знал, Дэн? Что с Аланом?!

— Только не волнуйся, Лус. С ним всё хорошо. Просто вчера, когда он пошёл с полицией на захват Лео, он подстрелил его. Сейчас с ним всё стабильно...

— Что?! — сердце моё заколотилось. — Я иду к нему.

— Но, Лус... он ещё не очнулся...

— Как это не очнулся?! — Я не слушала. Вышла из дома, села в машину. Дэн догнал меня.

— Давай я поведу.

— Хорошо, — кивнула я. И мы поехали.

Когда мы вошли в больницу, я замерла.
Смерть... снова накрыла меня своей тенью.
Но я сделала шаг. Потом ещё один.
Дэн подвёл меня к реанимации.

Алан лежал в глубоком сне. Лицо его было бледным, но спокойным.

— Можешь зайти, — сказал Дэн и протянул мне комплект одноразовой стерильной одежды: халат, бахилы, шапочку и маску.

Я всё надела и вошла.

Подошла к нему. Села рядом.

— Алан... почему ты всё ещё не очнулся?..
Пожалуйста. Хотя бы ты не уходи.

— Я потеряла слишком многих... Фаиз ушёл. А ты... ты не имеешь права тоже уходить.

Я взяла его ладонь и прижала к губам.

— Ты должен жить. Ради себя. Ради нас. Ради... Я положила его руку к себе на живот.
— Ради нашего малыша или малышки.

Тишина. Только приборы и ритм моего сердца.

— Живи, Алан. Пожалуйста. Живи.

Мы с Дэном вышли из больницы медленно, почти молча.
Небо было серым, будто само оплакивало всё, что мы потеряли.

Я остановилась у машины, опёрлась на дверь, вдохнула глубже.

— Дэн... — сказала я, опуская взгляд.
Он повернулся ко мне.
— Что?
— Я... Я беременна.

На его лице вспыхнуло удивление, затем — мягкая, настоящая улыбка.
Он подошёл ближе, не дотрагиваясь, только смотря в глаза.

— Поздравляю, Лус... — тихо. — От всей души.
Я кивнула, губы дрогнули. И обнял меня.
— Ты ьеперь должна жить... — добавил он. — Ради него. Ради неё. Ради вас.

— А сейчас давай я отвезу тебя домой. Ты устала.

Я кивнула и он н помог мне сесть в машину и повёз домой.
Путь был тихим. Мы не говорили. Слова были не нужны.

Когда мы приехали, Алекс сидел рядом с Дани на диване. Он держал её за руку, она облокотилась на его плечо. Её лицо было бледным, но спокойным.
Дани устала. Я — тоже.

— Алекс, Дэн... — я выдохнула. — Идите домой. Отдохните.

Алекс встал.
— Я останусь, если хотите.
— Нет. Иди. Вернись к Алану. Он нуждается в тебе,— сказал Дэн
Он кивнул.
— Хорошо. Берегите себя.

— А я останусь, — сказал Дэн. — Не могу вас так оставить.
Я только кивнула. Мне было важно, что он рядом.

Мы все так устали что, сразу после ухода Алекса пошли по комнатам.
Дом погрузился в тишину. Дани ушла в свою комнату. Я улеглась, завернувшись в плед. Дэн остался в зале, дремал в кресле.

Я заснула почти сразу.
И увидела сон.

Сон был словно в тумане.
Больничная палата. Крики.
Алан лежит на койке. Его глаза закрыты.
В дверь входит человек... в чёрном. Его лицо скрыто.
В руке — пистолет. Выстрел.

Я закричала.
Сердце сорвалось. Мир исчез.

Я проснулась резко, с криком. Сердце билось в висках.
И вдруг — почувствовала чьё-то присутствие.
Обернулась. И застыла.

Он сидел прямо передо мной.
В темноте. Тихо. Спокойно.

— Кто ты?.. — выдохнула я, вжимаясь в стену.
Голос дрожал.

— Хан,ты что не узнала своего спасителя — сказал он.

Когда он вышел на свет я вспомнила его. Голос. Тот самый который был в горящий машине и так же пляже, после пожара в ресторане.

Тот самый человек который спас меня, из горящий машины.
Человек с глазами, будто сотканными из двух миров — один синее, как лёд, другой светло-янтарный, словно как огонь.

Он был высоким. Его чёрные волосы падали на лоб, как тень ночи. Брови густые, тяжёлые веки придавали лицу вечную хмурость. На шее — иероглифы, выжженные, словно проклятье.
Он смотрел на меня, как хищник.
Не как человек.

А как тот, кто ждал этой встречи всю жизнь.
Именно этой. Не другой.
Этой — когда я беззащитна. Когда одна. Когда сломана.

— Куралай... — прошептал он, делая шаг ближе. —
Как же я желал тебя... все эти годы.

Я сжалась, дыхание сбилось.

— Работал... жил... спал — с мыслями о тебе, — продолжал он. —
Но ты... ты даже не хочешь смотреть на меня.
Глаза твои видят только этого урода! — выкрикнул он, лицо исказилось от ярости.

Мне стало по-настоящему страшно.

— Что ты здесь делаешь, Хан?! — выдохнула я, едва веря в реальность происходящего.
Он не моргнул. Не отводил взгляда.

— Пришёл за тобой.
Голос был холодным. Не как признание. Как приговор.

— Уходи. Сейчас же. — Я старалась говорить твёрдо, но голос дрожал.

Он сделал шаг ближе. Ещё.
А потом резко приблизился вплотную, обхватив мои локти обеими руками, удерживая с такой силой, что я едва не вскрикнула.
Его глаза...
В них было безумие.
Пустота.
Одержимость.

— Я уйду. Но только вместе с тобой.

— Уходи, Хан, пожалуйста... — повторила я, чувствуя, как охватывает паника.

Он закричал, резко и громко, так, что я вздрогнула:

— ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!
И с силой толкнул меня в сторону.

Я ударилась о шкаф, упала на пол.
Боль пронзила живот, и я инстинктивно прижала руки к нему.

— Ты просто... СВОДИШЬ МЕНЯ С УМА! — прошипел он и на миг, казалось, раскаялся.
— Прости... Прости меня... Я не хотел... я...

— ДЭЭЭЭН! — закричала я в отчаянии.
— ПОМОГИ!

Но прежде чем кто-то появился, он навис надо мной, схватил за шею.
Сильные пальцы сомкнулись, дыхание сбилось.

— Это только начало, Куралай... — прошептал он зловеще.
И отпустил.

Я упала на пол, задыхаясь.
Он подошёл к столику, вытащил из-под куртки одну чёрную розу. Оставил на подоконнике.
И скрылся, словно тень.

В следующее мгновение дверь распахнулась.
— КУРАЛАЙ! — закричал Дэн, врываясь внутрь. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел меня, сжавшуюся у шкафа, с трясущимися руками и слезами на лице.

Я смотрела на него и не могла сказать ни слова.
Воздух был горьким. Сердце — разбитым.