Глава 47. | Трепещущее сердце.
Зачем ты делаешь больно тем, кто тебя любит? Они ведь беззащитны из-за любви к тебе
(с) Женская интуиция.
Я с особым усилием открыла тяжелые веки.
В приглушенной палате было тихо. Лишь учащенный писк больничного кардиомонитора скрашивал чувство одиночества.
На моем лица была кислородная канюля, при помощи которой дышать было невообразимо легко. Я привстала и в левый бок неприятно стрельнуло. Я болезненно сморщилась и вынужденно легла в первоначальное положение.
Вдруг мой взгляд упал на наполняю вешалку. На оттопыренном крючке весела куртка Вани. Я огляделась, но его не было рядом.
Я пришла в недоумение, что сменилось замешательством, ведь за окном был мрак. Я взглянула на настенные часы:
20:23
«Неужели я так долго была в отключке? Может, я всё еще сплю?»
Мозговой штурм был прерван открывшейся дверью. На пороге показался расстроенный Ваня. Он встретился со мной взглядом и, улыбнувшись, подошел к койке.
— Я боялся, что ты уже не очнёшься.
Он сел рядом и, взяв меня за руку, поинтересовался:
— Как ты себя чувствуешь?
— Ну ... бывало и лучше.
Мы усмехнулись. Разглядывая парня, я подметила нехарактерный цвет его кожи и, изменившись в лице и спросила:
— А что с твоей рукой?
Он облокотил наши сомкнутые руки, оглядел свою желтую кисть и произнес:
— Это просто показатель того, как я не хотел тебя отпускать.
Я озадачилась.
— В плане?
— В плане того, что у тебя артерию задело. — Он крепче сжал мою руку. — Антон вытащил пулю и сказал, что ... всё
— Всё?
— Всё ... Он сказал, что кровотечение слишком сильное и шансы тебя спасти ... нулевые. Ты ещё тогда очень сильно побледнела. Я испугался, а Ментёныш еще масла, сука, в огонь начал подливать. Говорил, мол ты уже на труп похожа. Все дела ...
Мое лицо преисполнилось замешательством. Я усмехнулась и нахмурила брови.
— Но я жива.
— Да, ты жива.
Он закивал, и меня вдруг осенила мысль:
— Подожди, ты хочешь сказать, что ты ... засунул в меня руку, чтобы остановить кровотечение?
— Жестко, да? — Он широко улыбнулся, показав зубы.
— О ... Боже!
Я стыдливо отвернулась и, закрыв лицо правой рукой, предположила:
— Это, наверное, было пиздец как мерзко!
Кислов преподнес мою руку к своему лбу и, уткнувшись, закрыл глаза.
— Мне было похуй.
Его голос стал тише. Казалось, ещё немного, и он перейдет на шёпот.
— Тогда я только думал о том, как выиграть время.
Над нами воцарилась тишина, нарушить которую пришлось мне:
— А Марина?
— М? — Он окинул меня усталым взглядом.
— Ну ... Резникова.
— А ... — Его голос преисполнился горечью. — Она в соседней палате.
— В смысле? — Изумилась я. — Я что, промазала?
— Нет, ты попала. Только в ногу.
— Сука ... — Я запрокинула голову и с натугой сглотнула.
— Она тогда сознание потеряла. — Прошептал он. — Болевой шок, ну ... все дела. Я предложил парням закончить начатое. Ну и ... понеслось. Я с Егором и этим ... Айболитом конченным с тобой начал возиться. А Хенкалина привязал к Марине булыжник и в море скинул. Вот только она ... сука в лодке очнулась. Но показать это — не показала.
Он шмыгнул носом, мы переглянулись, и он тихо продолжил:
— Притворялась, потому что побоялась, что мы ее убьем. Вот ... А потом, когда мы уехали, она до берега с Божий помощью доплыла. Ну и ... — Его голос пронзила вина, и он замялся.
— И?
— Мы скорую вызывали. Но не для неё, а для тебя. Они сказали, что крайняк через двадцать минут приедут и спиздели. Раньше они приехали. А там ... Марина полутрупом. Так она и выжила.
— Живучая, тварь. — Сквозь зубы процедила я.
— М-гу ...
Он тягостно вздохнул и обвел меня грустным взглядом. Мы молчали, потому что не знали, что говорить. Нам было достаточно просто находиться вместе. Он поглаживал мою кисть и, спустя время, прильнул к ней влажными губами, оставляя теплый след от поцелуя.
Он встал со стула и произнес:
— Ладно, я пойду. Ты отдыхай, хорошо?
Он уже вознамерился разомкнуть наши руки и уйти, но я крепче сжала его кисть и, привстав через боль, попросила:
— Вань, не уходи, пожалуйста.
Он подступил к койке, убрал упавший локон с моего лица и тихо спросил:
— А что мне здесь делать? М?
— Ничего. Просто ... побудь со мной.
Он вздохнул и молча закивал. Я легла обратно на мягкую подушку, а он, опустившись на край кровати, спросил:
— Сможешь немного подвинуться?
Я ничего не ответила и, найдя опору в белом бортике, пододвинулась. Кислов снял кроссовки и прилег рядом. Он охватил меня рукой, а я, превозмогая ноющую боль, повернулась на бок и положила голову ему на грудь. Он томно вздохнул, и я вздохнула вместе с ним. Я сонно его обняла и, наслаждаясь биением его трепещущего сердце, закрыла глаза, тихо произнеся:
— Я люблю тебя.
Он погладил меня по голове, поцеловал в макушку и с заботой прошептал:
— Засыпай.
Автор.
Кислов очень любил Алису. Даже слишком. Для него слова «я люблю тебя» — были священны. И он никогда не разбрасывался ими за просто так. Единственный человек, что услышал это — была его мать. Но сейчас, обнимая Алису, он хотел отплатить ей тем же. Ему хотелось крепче ее обнять, нежно ее поцеловать и сказать как он сильно ее любит. Но он не мог. Не мог, потому что знал, что этим «я люблю тебя» он сделает только хуже. Ведь завтра Алисе будет больно.
Очень больно.