агония[V.Tsygankov]

Яркий солнечный полдень, я иду по тротуару, направляясь в Nuu Fine Art, в моей тяжелой сумке-портфеле две картины, которые я взяла, чтобы показать маме Вадима, Марии.После вчерашнего кофе с Вадей мы обменялись номерами и разошлись в разныестороны. Я не ожидала получить от него весточку сразу же, но позже в тот же день оннаписал мне сообщение и сказал, что его мама примет меня сегодня.Вот тут-то я и запаниковала.Я одета в черное платье-рубашку, которое заканчивается чуть выше колен и имеетмилый бантик, завязывающийся на шее. На ногах симпатичные босоножки бежевого цветана высоком каблуке. Макияж естественный, волосы распущены и волнистые.Я хочу произвести хорошее впечатление.Я дохожу до здания и останавливаюсь снаружи, чтобы посмотреть на него.Это здание с металлическим и стеклянным фасадом. Легкое и воздушное. Некоторыеработы видны из окна. Картины и скульптуры.Сделав глубокий вдох, я открываю дверь и вхожу внутрь. На заднем плане играет тихаямузыка. Я подхожу к стойке администратора.Симпатичная девушка примерно моего возраста с прямыми, как кочерга, светлымиволосами длиной до плеч и поразительными карими глазами, которые на мгновениенапомнили мне Витю, улыбается мне. 

— Здравствуйте, могу я вам помочь? — спрашивает она.

 — Да. Здравствуйте. Я пришла к Марии Овчаренко. Меня зовут Арианна Реброва. У меня назначена встреча. 

— Конечно. — Она приветливо улыбается мне. — Мария ждет вас. Следуйте за мной.

 Она выходит из-за стойки администратора и ведет меня по галерее, которая оказаласьгораздо больше, чем я ожидала. Она открывает дверь и ведет меня в заднюю часть галереи,где сложены бесчисленные картины — некоторые завернуты, некоторые нет. И, наверное,двадцать разнообразных скульптур выстроились в ряд, ожидая доставки клиенту или готовыек показу, как я предполагаю.Она доходит до двери, стучит один раз и открывает ее. 

— Маша, к тебе пришла Арианна Реброва. 

Марии на вид около пятидесяти лет. У нее короткие черные волосы иудивительно привлекательное лицо.Она встает со стула и обходит стол, протягивая руку для пожатия моей. 

— Арианна, я так рада познакомиться с тобой. Вадим рассказал мне все о тебе. 

Я не волнуюсь и не паникую по поводу того, что она знает обо мне, потому что у еестаршего сына тоже есть свои трудности, и Вадя сказал мне, что она не судит человека.Только их работу.Я вложила свою руку в ее и крепко, но дружелюбно пожала ее, сжимая сумку-портфельс несколькими моими картинами. 

— Я тоже рада с вами познакомиться, — говорю я ей. 

— Хочешь что-нибудь выпить? — спрашивает она меня. — Кофе? 

— Кофе — это здорово, — говорю я ей. 

— Наташ, принеси нам, пожалуйста, кофе. — Обращается Мария к девушке сресепшена. 

— Конечно. 

Она закрывает дверь, и женщина велит мне присесть.Я опускаю свою сумку на пол и прислоняю ее к стулу рядом со мной.Боже, я так нервничаю, что мои внутренности дрожат, но внешне я стараюсь излучатьспокойствие. Но я не уверена, что мне это удается. 

— Спасибо, что встретились со мной, — говорю я ей.

 — О, никаких проблем. — Она отмахивается от меня. — Вадим был в восторге оттвоих картин, и я очень хотела их увидеть. Только я сказала ему: «Если эта девушка такхороша, то какого черта ты не рассказал мне о ней раньше?». — Она смеется, и я тоже. —Мужчины, да? — добавляет она, и я соглашаюсь. 

— Ну, я просто рада, что наткнулась на него, — говорю я Марии. 

Она улыбается и кивает.

 — Тогда давай не будем терять время, покажи мне те картины, которые принесла. 

Я тяжело сглатываю, когда поднимаю свою сумку. Я двигаю ее перед собой, прислоняюк ее столу и открываю молнию на сумке.Мария выходит из-за стола и встает рядом со мной. 

— Я взяла с собой только две картины, — говорю я ей. — У меня сейчас нет машины, аони довольно тяжелые для переноски. 

Я достаю из сумки первую картину и слышу, как она делает резкий вдох.Черт. Она ее ненавидит.Это та, где изображены мы с Витей.Я поднимаю на нее взгляд и начинаю говорить, что другая картина намного отличаетсяот этой, если эта ей не по вкусу, но выражение ее лица говорит мне, что на самом деле онаее не ненавидит. 

— Можно? — она протягивает руку к картине. 

— Конечно. — Я передаю ей ее. 

Она проходит с ней через всю комнату, ставит ее на пустой мольберт, а затем отступаетназад, глядя на нее.Я двигаюсь, чтобы встать рядом с ней. 

— Господи, Ари... она хороша. Действительно хороша. — Она смотрит на меня. — Ядумала, что Вадим преувеличивает насчет твоего таланта, но... — Она протягивает руку,пальцем обводит картину, не прикасаясь к ней. — Линии здесь, детали... я чувствуюабсолютную страсть в этой картине.

 Я чувствую, как в горле встает комок. 

— Спасибо, — говорю я ей. 

— Полагаю, это по памяти, а не натюрморт? — она снова смотрит на меня, в ее глазахусмешка. 

— Это из памяти. 

— Но для тебя это личное, да? 

— Да, — выдыхаю я. 

— И как бы ты себя чувствовала, показывая ее? Я знаю, что все искусство личное, но этакартина глубокая, я могу сказать, — говорит она, снова водя пальцем по картине. 

— Я... ну, я бы показала ее, но... она принадлежит кому-то другому , — про себядоговариваю вторую часть предложения. 

Как и мое сердце. 

Я не понимала этого до этого момента. Я думала, что смогу расстаться с этой картиной.Но я не могу. Она принадлежит Вите.Независимо от того, нужна она ему или нет, пусть он решает, как поступить с ней.Потому что он вернул ее мне. Это он вернул мне способность рисовать. Вдохновение, вкотором я нуждалась. И я в долгу перед ним за это.Господи, как мне его не хватает.Я чувствую, как мое горло сжимается от слез. Господи, только не здесь. Возьми себя вруки, Ари.Мойра поворачивается ко мне лицом и пристально смотрит на меня. 

— Если бы я сказала тебе, что хочу видеть эту картину в своей галерее, что бы тысказала? 

Я сглатываю.

 — Я бы сказала, что больше всего на свете хотела бы иметь свои картины в вашейгалерее. Но я не могу отдать вам эту картину. 

— Тогда почему ты принесла ее сегодня? 

— Потому что... я думала, что могу. 

Она задумчиво смотрит на меня. 

— Ты любишь мужчину на этой картине. 

Это не вопрос. Но, тем не менее, я отвечаю: 

— Да. 

— Я тоже когда-то любила мужчину. Полного засранца. Надеюсь, твой мужчина немудак.

 Смех соскальзывает с моих губ. 

—Он может им быть. — Не то, чтобы он был моим.

 Она тоже смеется. 

— Разве не все они иногда такие? Но дело в том, признают ли они, что были ослом, иперестают им быть, или им все равно, и они продолжают жить дальше. Мой был последнимвариантом. 

Мой — первым.

 Она ярко улыбается мне. 

— Хорошо. Покажи мне другую картину, которую ты принесла с собой, и давайпосмотрим, так ли она хороша, как эта.