Глава 16. Игры голодных сердец
Ночь была беспокойной и разной для всех.
Юнха, зарывшись лицом в подушку, плакала до тех пор, пока слёзы не сменились тяжёлым, истощённым забытьём. Её сны были чёрно-белыми и беззвучными, как старое кино, где она бежала по длинному коридору, не в силах никого догнать и ничего вспомнить.
В загородном доме Банчана в огромной спальне с затемнёнными окнами стояла зыбкая тишина. Банчан указал Минхо на широкий диван у стены. —Спи тут. Не пытайся открыть окно — сработает сигнализация, и тебе мало не покажется.
Сам он лёг на кровать, повернувшись спиной, демонстрируя, что его намерения чисты. Но долго ворочался, слушая, как Минхо старается дышать тише. Они не спали, оба, притворяясь, что спят, прислушиваясь к дыханию друг друга в темноте — одно ровное и властное, другое — сдавленное, полное страха и неуверенности. Ночь тянулась, как смола, густая и липкая.
---
Утро пришло резко и безжалостно. Юнха, с опухшими от слёз глазами, механически собралась на занятия. Мир за окном казался плоским и нереальным, как дешёвая декорация. Она двигалась на автопилоте.
У входа в колледж её догнал Чанбин. Он выглядел помятым, но его взгляд был твёрдым. Он аккуратно, почти робко, взял её за локоть. —Юнха, постой. Как ты? Выглядишь… уставшей.
Она попыталась выдернуть руку, но он держал аккуратно, но настойчиво. —Я в порядке, — её голос прозвучал сипло. — Просто не выспалась.
— Он… Минхо… он ничего тебе не делал? — спросил Чанбин, понизив голос. Его пальцы слегка сжали её рукав. — Если что-то не так, ты скажи. Я разберусь. Даже если это он.
В его глазах читалась неподдельная забота и та самая преданность, что когда-то казалась ей удушающей. Сейчас она felt like тонкая ниточка, связывающая её с реальностью. —Нет, — она покачала головой, и это была не совсем ложь. Минхо не делал ей ничего плохого. Он просто… сломал её своим существованием. — Всё нормально, правда.
Чанбин не выглядел убеждённым, но отпустил её. —Ладно. Но если что… звони. Всегда.
---
В это время в уютном, дорогом ресторане за стеклом, за которым копошился утренний город, сидели Джисон и Сынмин. Сынмин, развалясь в кресле, заказал два салата с креветками и авокадо и сок. —Ешь, — сказал он, подталкивая тарелку к Джисону. — Ты слишком напряжён. Расслабься.
Джисон сидел по стойке «смирно», впиваясь взглядом в скатерть. Его челюсть была сжата. —Я не должен здесь находиться.
— Но ты здесь, — парировал Сынмин, играя вилкой. Его нога под столом небрежно коснулась ноги Джисона. Тот дёрнулся, как от удара током. — Значит, часть тебя хочет быть здесь. Самая интересная часть.
— Банчан-сси убьёт меня, если узнает, — прошипел Джисон.
— Банчан-сси слишком занят своим новым увлечением, — Сынмин махнул рукой. — А я… я могу быть очень щедрым к тем, кто мне нравится. И очень изобретательным. — Он посмотрел на Джисона томным, обещающим взглядом. — Давай просто поедим. Поговорим. Узнаем друг друга получше. Без спешки.
Его уверенность была гипнотической. Джисон, против своей воли, разжал плечи и сдался, медленно накалывая на вилку лист салата. Внутри всё сжималось от страха и запретного, колючего возбуждения.
---
Банчан, тем временем, вёл машину по направлению к большому торговому центру. Минхо молча сидел на пассажирском сиденье, смотря в окно. —Мы куда? — наконец спросил он.
— В кино, — ответил Банчан, не глядя на него. — «Голодные игры». Новая часть. Нужно же как-то разрядить обстановку. А твоя похожа на похороны.
В кинозале было темно и пустынно — утро буднего дня. Банчан купил огромное ведро попкорна и две колы. Они сидели рядом, и Минхо чувствовал себя неловко от этой вымученной нормальности. На экране неистовствовала толпа, сражались и умирали подростки, а он чувствовал лишь тепло плеча Банчана рядом и как тот иногда, будто невзначай, бросал на него быстрые взгляды в полумраке. Это было странно. Не страшно. Просто странно.
---
Чанбин, оставшись один, зашёл в городскую библиотеку. Он бродил между стеллажами, ничего не ища, просто чтобы убить время. Его рука случайно зацепила яркий корешок на нижней полке. Он наклонился и поднял книгу. Яркая обложка кричала: «Омега: Жажда покорности». Чанбин фыркнул. Какая-то gay-шиза. Он уже хотел сунуть её обратно, но его взгляд упал на иллюстрацию внутри — могучее тело, вцепившееся в хрупкое, на лица, искажённые не то болью, не то страстью. Что-то дрогнуло в нём, какая-то тёмная, непонятная струна. Он огляделся и, крадучись, сунул комикс под куртку. Сердце колотилось глупо, как у школьника, стащившего пачку сигарет.
---
А Юнха, закончив занятия, не пошла домой. Она стояла на том же пустыре, где впервые встретила его. —Я согласна, — прошептала она в холодный ветер. — На твою сделку.
Он появился сразу, как будто ждал за кулисами. Чонин. Его золотые глаза с новым, странным блеском. —Мудрое решение, — сказал он, и в его голосе прозвучала почти… нежность? — Пойдём.
Он привёл её в дом. Не в логово, а в место, похожее на обычную, даже уютную квартиру. В гостиной был накрыт стол: свечи, фрукты, дорогой сыр, вино. Всё было продумано для романтики. Но атмосфера была сюрреалистичной, натянутой.
— Я приготовил для тебя всё, — сказал Чонин, и его движения были плавными, почти заискивающими. Он придвинул к ней стул. — Ешь. Пей. Расслабься.
Она смотрела на него, ничего не понимая. Где угрозы? Где насмешки? Он вёл себя как влюблённый юноша на первом свидании. И в его глазах, когда он наливал ей вино, читалось что-то новое — не голод обладания, а… тоска. Позднее сожаление.
Он влюбился. Осознал это, только когда уже отнял у неё самое дорогое. И теперь пытался купить её внимание этой жалкой пародией на ухаживание, этой ночью забвения, которая была ему уже не нужна. Ему нужно было больше. Но он сам сделал это невозможным. Он смотрел на неё, на её пустое, прекрасное лицо, и впервые за свою долгую, подлую жизнь чувствовал не триумф, а горький пепел на губах. Он хотел не тела — он хотел того света, что был в её глазах раньше. Того света, который он сам же и погасил.
Но говорить об этом было уже поздно. Оставалось только играть роль до конца. Он поднял бокал. —За новую тебя, Юнха. Свободную от прошлого.
Она молча чокнулась с ним, и звон стекла прозвучал как погребальный звон по тому, что могло бы быть, но никогда уже не случится.