Глава 15. Яичница с пеплом
Квартира Хёнджина пахла жареным чесноком и чем-то домашним, уютным, чего так не хватало последние дни. Они молча ели жареную лапшу «чапчхе», которую Феликс мастерски приготовил за двадцать минут, стоя плечом к плечу на маленькой кухне. Тишина между ними была уже не напряженной, а скорее усталой, примирительной.
Хёнджин ковырял палочками в тарелке, отодвигая грибы. —Я в детстве такую ненавидел, — хрипло произнес он, ломая молчание. — Мать готовила, когда денег не было. Дешево и сытно. А я мечтал о пицце. Однажды даже подрался с соседским пацаном, который дразнился, что мы нищие, раз эту бурду трескаем.
Феликс посмотрел на него, удивлённый этой внезапной откровенностью. —А сейчас?
— А сейчас… нормально, — Хёнджин пожал плечами и всё-таки сунул в рот гриб. — Привык. Даже нравится. Напоминает, откуда я вылез. Что не всегда всё было так… пафосно и гламурно.
— У меня дед был пекарем, — неожиданно для себя сказал Феликс. — В маленьком городке. Я у него на лето уезжал. Он меня будил в четыре утра, и мы шли в пекарню. Пахло дрожжами, маслом и жжёным сахаром. Он говорил, что хлеб — это честная работа. Замесил, подождал, испёк. Всё понятно. Никаких fucking тайн. — Он замолчал, словно поймав себя на какой-то крамоле. — Иногда я скучаю по этому запаху.
Хёнджин смотрел на него, на этого парня с мягкими глазами и твёрдыми руками, который умел делать уют из хаоса. Он протянул руку через стол и коснулся его пальцев, испачканных соевым соусом. —Может, откроем пекарню? Когда вся эта хуйня закончится. Будешь печь честный хлеб. А я буду кричать на клиентов, что они слишком медленно выбирают.
Феликс фыркнул, и в его глазах блеснул настоящий, не поддельный смех. —Ты с ума сошёл. Мы разоримся за день.
— Зато весело, — парировал Хёнджин, и его ухмылка вернулась на место, но теперь она была softer, без привычной колючести. Они доели в тишине, но теперь она была наполнена не тревогой, а каким-то хрупким, новым пониманием.
---
Джисон сидел на кровати в своей каморке для прислуги в доме Банчана. Пальцы сами тянулись к губам, вспоминая грубое, влажное прикосновение губ Сынмина. Его тело предательски отозвалось на это воспоминание волной жара. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение.
«Я не гей», — упрямо твердил он себе. Он всегда нравился девушкам. У него были отношения. Это было… ненормально. Извращение.
Но затем в памяти всплыл насмешливый, полный власти взгляд Сынмина. Его уверенность. Его сила. И тот странный, пьянящий момент, когда Джисон не оттолкнул его сразу. А потом — лицо Банчана. Холодное, расчётливое . Если он, Джисон, поддастся на уловки младшего брата… что сделает Банчан? Сочтет его предателем? Уволит? Или… сделает что-то хуже? Мысль о гневе Банчана заставляла его кровь стынуть в жилах. Он был между молотом и наковальней: рискнуть всем ради сомнительной прихоти ублюдка-мажора или остаться верным псом, подавив в себе эту… эту дрянь.
---
На кухне в особняке Банчана творился ад. Сынмин, решивший внезапно проявить самостоятельность, устроил пожарище. Сковорода дымилась, от подгоревшей яичницы пахло гарью и despair. Сам виновник стоял посреди этого хаоса с вилкой в руке и глупой ухмылкой на лице.
— Задумался, — оправдывался он, когда Банчан, с лицом, почерневшим от ярости, влетел на кухню.
— Ты, блядь, что, совсем еблан? — завопил Банчан, хватая сковороду и швыряя её в раковину, где она с грохотом и шипением встретилась с водой. — Ты мог спалить весь дом! Вынести тебя нахуй отсюда вместе с твоей криворукой яичницей!
Минхо, сидевший в гостиной, наблюдал за этим цирком с каменным лицом. Крики, ругань, дым… Это было так по-человечески, так обыденно и глупо, что казалось сюрреалистичным на фоне его собственной трагедии. Он видел, как Банчан, этот властный, холодный полубог, матерился и мыл посуду, как заведённый, а его младший брат строил из себя невинную жертву. В этом был какой-то больной комфорт . Даже у таких, как они, есть свои идиотские бытовые проблемы.
— Успокойся, братик, — хихикал Сынмин, — я же хотел как лучше. Может, твоему новому пареньку кушать захотелось? — он подмигнул Минхо через дверной проем .
Банчан обернулся и швырнул в него мокрой тряпкой. —Ещё одно слово — и я прибью твой язык к полу гвоздём! Иди нахуй отсюда!
Сынмин, смеясь, ретировался. Банчан, тяжело дыша, прислонился к раковине. Он поймал взгляд Минхо и неловко поправил растрепанные волосы, вдруг осознав всю комичность ситуации. —Извини, — пробормотал он. — Он… иногда выбешивает.
Минхо просто кивнул, и впервые за этот вечер уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Очень слабой. Очень усталой.
---
Юнха брела по темным улицам, как сомнамбула. Слова Чонина звенели в её ушах, перемешиваясь с воем ветра. «Забвение в объятиях другого… Грубые, животные ощущения…» Она чувствовала тошноту. И… странное, щемящее любопытство. Что, если он прав? Что если можно на время заглушить эту пустоту чужим телом, чужим прикосновением, болью, которая будет острее этой внутренней агонии?
Она зашла в свой подъезд, машинально поднимаясь по лестнице. Её пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замок. В квартире было темно и тихо. Минхо не вернулся. Опять.
Она осталась одна со своей тьмой. Она прижалась лбом к холодной двери, сжимая ключ так, что металл впивался в ладонь. Выбор казался невозможным. Смерть? Или проституция перед демоном за призрачное, химическое забвение?
---
Чонин наблюдал за ней с крыши соседнего дома. Он сидел на карнизе, свесив ноги, и в его руках мерцал странный гаджет, похожий на старинный компакт, но сделанный из кости и перламутра. На экранчике была видна Юнха — маленькая, разбитая фигурка, прижавшаяся к двери.
Он улыбнулся, проводя пальцем по изображению её спины. —Мучайся, птичка, — прошептал он. — Чем сильнее мучится, тем слаще будет падение. Выбирай порок. Он такой… освежающий после всей этой тоски и самопожертвования.
Он щёлкнул устройством, и экран погас. Оставалось только ждать. Он знал — рано или поздно они все ломаются. И её очередь была следующей.