Ради твоего сердца

Город шумел вокруг, но для Юнхи он превратился в бессмысленный, размытый фон. Звуки машин, голоса людей — всё сливалось в один оглушительный гул, который бился в висках в такт её собственному, сбившемуся с ритма сердцу. Она шла, не видя дороги, спотыкаясь о неровности плитки. Слова врача звенели в ушах навязчивой, безумной мантрой: «лейкоз… рак крови… срочное лечение…». Каждый шаг отдавался тяжестью в костях, будто они уже были поражены болезнью.

Она свернула в узкий, плохо освещенный переулок, желая только одного — спрятаться от всего мира, от этого беспощадного солнца, от счастливых лиц прохожих. Прислонилась лбом к шершавой, холодной кирпичной стене, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу комок тошноты и паники. Слёзы текли по щекам сами собой, беззвучно, оставляя солёные дорожки на коже.

— Кажется, кто-то потерял свою улыбку, — раздался прямо над её ухом спокойный, бархатный голос.

Юнха вздрогнула и резко выпрямилась, отскакивая от стены. Перед ней стоял молодой человек. Очень красивый. Слишком красивый, чтобы быть правдой. Иссиня-чёрные волосы, идеальные черты лица, а глаза… глаза были цвета старого золота и смотрели на неё с таким пронзительным знанием, что стало не по себе. Он был одет в тёмный, безупречно сидящий костюм, который выглядел чужеродно в этом грязном переулке.

— Я… я просто… — Юнха беспомощно смахнула слёты, чувствуя себя глупо и уязвимо.

— Не надо оправдываться, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное, древнее. — Печаль — это тоже дар. Хотя и тяжёлый. Меня зовут Чонин.

Он не протянул руку для рукопожатия. Он просто стоял и смотрел, будто видел её насквозь. Видел диагноз, спрятанный на дне сумки. Видел страх. Видел отчаянное желание жить.

— Отойди от меня, — прошептала она, но ноги не слушались.

— А ты уверена, что хочешь, чтобы я ушёл? — он сделал лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. От него пахло дымом и чем-то сладким, удушающим, как увядающие цветы. — Я чувствую твою боль. Она… восхитительна. Такая чистая. Такая отчаянная. Я могу сделать её исчезнувшей.

Юнха замерла, заглядевшись в его золотые глаза. В них было безумие. И сила. —Ты… ты кто?

— Тот, кто исполняет желания, — его голос зазвучал как гипнотический напев. — За соответствующую цену, разумеется. Так чего же ты хочешь, маленькая дрожащая птичка? Хочешь, чтобы эта болезнь ушла? Чтобы твоя кровь снова стала чистой и сильной?

Она молчала, парализованная страхом и зарождающейся, безумной надеждой. Это был бред. Галлюцинация от стресса. Но его присутствие было таким реальным, таким плотным, что воздух вокруг вибрировал.

— Да, — выдохнула она, сама не веря в то, что говорит. — Я хочу… я хочу быть здоровой.

Чонин медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул удовлетворённый огонёк. —Разумный выбор. Жизнь так прекрасна, чтобы уходить из неё так рано. Но ничто не даётся просто так. Что ты готова отдать взамен?

Она смотрела на него, не понимая. —У меня есть деньги… не много, но…

Он рассмеялся. Звук был похож на лязг стали. —Мне не нужны твои жалкие бумажки. Мне нужно что-то… значимое. Ценное. Часть тебя самой. Твою память о самом счастливом дне? Твой талант к рисованию? Твою способность любить? Выбирай.

Юнха почувствовала, как холодный пот выступил на спине. Это было серьёзно. Это было по-настоящему. —Я… я не знаю…

— Подумай, — он снова улыбнулся, и его длинные пальцы повелительным жестом очертили круг в воздухе. — Но недолго. Моё предложение действительно только здесь и сейчас. Или ты возвращаешься к своей боли, к своим врачам, к химии, что будет жечь тебя изнутри, к выпадающим волосам и медленному угасанию… Или ты платишь мою цену. И просыпаешься завтра утром здоровой.

Она закрыла глаза. Перед ней встал образ Минхо. Его страдальческое лицо. Его боль. Если она умрёт, она причинит ему невыносимую боль. Если она останется жива, но станет пустой оболочкой без памяти, без любви, без дара… что тогда? Кем она будет для него?

Но жить… просто жить. Дышать. Видеть его. Быть рядом.

— Хорошо, — её голос прозвучал хрипло и тихо. — Я согласна. Забери всё, что хочешь. Только сделай так, чтобы я жила.

Золотые глаза Чонина вспыхнули, как два солнца. —Сделка заключена.

Он щёлкнул пальцами прямо перед её лицом. Яркая, ослепляющая вспышка боли пронзила её лоб. Она вскрикнула и отшатнулась, на мгновение погрузившись в чёрную, бездонную пустоту. Когда зрение вернулось, переулок был пуст. Никого. Только ветер гонял по asphalt мусор и несло запах гари.

Она стояла, пошатываясь, прижимая ладони к вискам. Голова гудела. Что-то было не так. Что-то отсутствовало. Какая-то важная часть её самой была вырвана с корнем, оставив после себя лишь странное, щемящее чувство потери и… невероятную лёгкость. Слабость, тошнота, тяжесть — всё куда-то исчезло. Тело слушалось её, было послушным и сильным.

Она глубоко вдохнула. И не закашлялась. Она потрогала шею под челюстью. Лимфоузлы больше не были увеличены.

Она была здорова.

Ценой, которую она ещё даже не осознавала.

---

Тем временем в квартире Хёнджина царила атмосфера похорон. Чанбин, всё ещё бледный и трясущийся, допивал свою историю, скуля и заламывая руки. Воздух был густым от страха и невысказанных упрёков.

Минхо слушал, не двигаясь, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но по едва заметному подёргиванию мышцы на скуле и белизне костяшек на сжатых кулаках было ясно — внутри него бушевал ад. Каждое слово Чанбина было ещё одним гвоздем в крышку их общему спокойствию.

— Он сказал… забыть о ней, — шамкал Чанбин, утирая нос рукавом. — Иначе он вернётся и… и…

— Заткнись, — тихо, но чётко произнёс Минхо. Его голос резанул воздух, как лезвие. — Ты своей тупостью и вспыльчивостью подписал нам всем смертный приговор. Ты думал, что мир крутится вокруг твоего эго?

Чанбин съёжился, как побитая собака.

Хёнджин, сидевший в углу на диване, залпом выпил очередную дозу успокоительного, запивая её прямо из горлышка бутылки с водой. Его руки дрожали. —Что мы будем делать? — его голос сорвался на фальцет. — Эти люди… они не шутят. Они найдут нас. Всех.

Феликс молча сидел рядом, обхватив голову руками. Он был белее простыни, на его щеках блестели следы слёз.

— Мы ничего не будем делать, — ледяным тоном заявил Минхо. Он поднялся, и его тень накрыла всех троих. — Вы будете сидеть здесь и не высовываться. А я разберусь.

— Как?! — взвыл Хёнджин. — Ты что, пойдёшь на них с кулаками? Они тебя в мясорубку запустят!

— Я сделаю то, что должен, — Минхо повернулся и направился к выходу. Его спина была прямой, но в каждом движении читалась смертельная усталость. — И если со мной что-то случится… присмотрите за ней.

Он вышел, хлопнув дверью. В квартире повисло тяжёлое, безнадёжное молчание, нарушаемое лишь всхлипываниями Чанбина и тяжёлым дыханием Хёнджина.

---

В это время в роскошном, но мрачном кабинете на верхнем этаже небоскрёба Сынмин сидел в кресле у панорамного окна, глядя на вечерний город. В его руке бокал с тёмно-рубиновым вином. Он медленно вращал его, наблюдая, как тягучие «ножки» стекают по стенкам.

На столе лежал его телефон. На экране — размытая, сделанная издалека фотография. Юнха, сидящая на скамейке у больницы, с лицом, искажённым горем. Он нашёл её. Узнал всё. Диагноз. Приговор.

Он отпил вина. Вкус был горьким, как полынь. Он ненавидел слабость. Ненавидел болезнь. Ненавидел это жалкое зрелище человеческого страдания. И в то же время её хрупкость, её обречённость вызывали в нём какую-то странную, извращённую жалость и… интерес.

Он поставил бокал и провёл пальцем по экрану, по её лицу. —Что же с тобой делать, маленькая больная птичка? — прошептал он в тишину кабинета. — Выбросить, как надоевшую игрушку? Или… забрать себе, пока смерть не опередила?

Его губы растянулись в безрадостной улыбке. Выбор был очевиден. Он всегда забирал себе то, что ему нравилось. И неважно, сколько времени этому  оставалось. Главное — процесс. Главное — обладание.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, представляя её слёзы. Они были такими же вкусными, как самое выдержанное вино.