Ради твоего сердца

Дверь в квартиру Хёнджина распахнулась, едва он успел повернуть ключ. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Чанбин. Его вид заставил Хёнджина отшатнуться. Не было и следа от того самоуверенного, мощного парня. Перед ним был сломленный, испуганный человек. Одежда была в грязи и порвана в нескольких местах. Лицо — мертвенно-бледное, под глазами — черные, ввалившиеся тени. Но самое страшное были глаза. Глаза, в которых застыл животный, невысказанный ужас.

— Бин? Что с тобой? — прошептал Хёнджин, отводя его в сторону и оглядывая пустующую лестничную клетку.

Чанбин, не говоря ни слова, просто ввалился в прихожую, почти падая. Его тело мелко и часто дрожало, как в лихорадке.

Феликс, услышав шум, выбежал из кухни, где разогревал пиццу. Он замер, увидев друга, и рука сама потянулась ко рту. —Господи… Чанбин?

— Закрой дверь, — хрипло выдохнул Чанбин, опускаясь на пол, прислонившись спиной к стене. Он сжался в комок, обхватив колени руками. — На засов.

Хёнджин, не споря, щелкнул замком. В квартире повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим дыханием Чанбина.

— Говори, — присев перед ним на корточки, тихо потребовал Хёнджин. — Где ты был? Что случилось?

Чанбин поднял на него взгляд. В его глазах плескалось что-то нечеловеческое. —Они… они нашли меня, — его голос был беззвучным шепотом, полным такого страха, что по коже побежали мурашки. — Этот ублюдок… Сынмин. Он не фотограф.

Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его пальцы впились в волосы, сжимая их так, что костяшки побелели. —Он… из семьи Ким. Ты понимаешь? Те Ким.

Хёнджин и Феликс переглянулись. Бледность Хёнджина стала еще заметнее. Даже он, всегда ищущий драму, не был готов к такому. —Мафия? — выдохнул он, не веря собственным ушам.

Чанбин кивнул, судорожно, несколько раз. —Они… он привел меня в какое-то помещение. Гараж. Привязал к стулу. Говорил… говорил такие вещи… — он затряс головой, пытаясь выкинуть воспоминания. — Он бы убил меня. Разбил бы мне колени монтировкой. Я это видел в его глазах. Он бы сделал это и получил бы от этого удовольствие.

Феликс тихо ахнул, опускаясь на пол рядом с ними. Его глаза были полны слез.

— Потом пришел его брат. Старший. Банчан, — Чанбин произнес это имя с таким почтением и страхом, будто это было имя самого дьявола. — Он… он велел мне извиниться. И забыть. Забыть все. Забыть Юнху. Он сказал… сказал, что если я хоть раз вспомню, он лично придет и отрежет мне язык.

Он замолчал, уткнувшись лицом в колени. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Вся его мощь, вся его бравада испарились, оставив лишь раздавленного, униженного человека, столкнувшегося с абсолютным, немыслимым злом.

Хёнджин сидел на полу, ошеломленный. Он смотрел на своего друга, на этого гордого, сильного Чанбина, сломленного в пыль за один вечер. Его собственный мир, такой яркий и контролируемый, дал трещину. Он втянул их всех в эту историю своей напускной бравадой, своим желанием докопаться до сути Минхо. И теперь щенок попал в мясорубку к настоящим волкам.

В этот момент в дверь постучали. Три пары глаз в ужасе уставились на входную дверь. Стук повторился — настойчивый, но негромкий.

— Минхо, — прошептал Феликс, узнав почерк. — Это он.

Хёнджин, пошатываясь, поднялся и открыл дверь. На пороге стоял Минхо. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он уже знал. Феликс успел ему все рассказать.

Его взгляд упал на Чанбина, сжавшегося в комок на полу. Ни тени удивления не мелькнуло на его лице. Только холодная, беспощадная ясность. И гнев. Глухой, яростный гнев, направленный на себя, на них, на весь этот беспросветный мир.

— Встань, — его голос прозвучал ледяной струей, заставив Чанбина вздрогнуть и поднять голову. — Встань и повтори мне все, что ты сказал им. Каждое слово.

---

Тем временем Юнха ехала в автобусе, глядя на проплывающие за окном размытые улицы. Утренняя тошнота, головокружение и странная, ни с чем не связанная слабость последних недель стали невыносимыми. Она больше не могла списывать это на стресс или усталость. В груди давило что-то тяжелое, чужое.

Она сдала анализы в поликлинике с ощущением, что проходит на эшафот. Игла, вошедшая в вену, показалась ей символичной — маленькое, точное предзнаменование. Потом был осмотр. Врач — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом — сначала щебетала что-то успокаивающее, но потом ее expression изменился. Она внимательнее посмотрела на результаты, нажала на несколько точек на теле Юнхи, заставив ее вздрогнуть от боли.

— Подождите здесь, — сказала врач и вышла, забрав с собой бумаги.

Минуты растягивались в часы. Юнха сидела на холодной кушетке, слушая, как за стеной тикают часы, и чувствовала, как страх медленно заполняет ее всего, как холодная вода в затопленной лодке.

Врач вернулась не одна. С ней был пожилой мужчина с серьезным, непроницаемым лицом. —Юнха-сси, — начала врач, и ее голос теперь звучал иначе. Официально. Сочувственно. Смертельно. — Наши результаты… они вызывают беспокойство. Нам необходимо провести дополнительные исследования, но…

Она сделала паузу, подбирая слова. Юнха смотрела на нее, не дыша. Весь мир сузился до губ женщины, которые вот-вот произнесут приговор.

— …но картина крови крайне тревожна. Количество лейкоцитов зашкаливает, при этом тромбоциты и эритроциты критически низки. В сочетании с вашими симптомами — слабость, кровоточивость десен, ночная потливость, увеличенные лимфоузлы… — врач снова замолчала, глядя на нее с бездонной жалостью. — Мы подозреваем гематологическое заболевание. Острый лейкоз. Рак крови.

Слова повисли в воздухе тяжелыми, ядовитыми гвоздями. «Рак». «Лейкоз». Они не имели смысла. Они были просто звуками, но от этих звуков перехватывало дыхание и земля уходила из-под ног.

— Нет, — выдохнула Юнха. Это было не отрицание. Это был просто звук. Последний звук тонущего человека.

— Нам нужно срочно сделать пункцию костного мозга, чтобы подтвердить диагноз и определить тип заболевания, — продолжал врач, но ее голос доносился как из-за толстого стекла. — Лечение нужно начинать немедленно. Шансы есть, но дорога будет очень тяжелой.

Юнха молча кивнула. Ее тело действовало само по себе. Она подписала какие-то бумаги, записалась на следующее обследование. Она вышла из кабинета на ватных ногах. Солнце на улице било в глаза, но не грело. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Мир продолжал жить. Ее мир только что остановился.

Она села на скамейку у входа в больницу и смотрела на свои руки. Тонкие, бледные. Вены проступали синевой. В них текла больная кровь. Кровь, которая убивала ее изнутри.

Первой мыслью был он. Минхо. Ему нужно сказать. Ему нужно обнять ее, быть с ней, пройти через этот ад вместе.

А потом она представила его лицо. Его вечную, съедающую его изнутри боль. Его борьбу с демонами, которых она не понимала. Его темные, полные муки глаза. Она представила, как этот диагноз ударит по нему. Он сломается. Окончательно и бесповоротно. Он возьмет на себя всю ее боль, всю ее болезнь, и она раздавит его. Убьет раньше, чем болезнь убьет ее.

Нет.

Этот вывод родился в ней с железной, холодной ясностью. Она не может нагружать его этим. Не сейчас. Не когда вокруг них сгущаются тучи из-за ее же глупости. Не когда он и так на грани.

Она достала телефон. Пальцы дрожали. Она нашла его номер. Посмотрела на него долго-долго. Потом стерла историю вызовов в больницу. Спрятала бумаги с диагнозом на самое дно сумки.

Она подняла голову и сделала глубокий вдох. Воздух обжег легкие. Она должна быть сильной. Хотя бы сейчас. Она должна сделать это одна.

Она должна солгать ему. В самый последний раз. Спрятать самую страшную правду о себе, чтобы защитить его от нее. Жестокий, чудовищный парадокс.

Она встала и пошла прочь от больницы, оставляя за спиной свой приговор и надежду. Ей предстояло теперь сыграть самую сложную роль в своей жизни — роль здорового человека, медленно умирающего внутри.