Ради твоего сердца

Комната Минхо поглотила его, как могила. Воздух был спертым, пахшим пылью и собственным отчаянием. Он стоял посреди темноты, кулаки вжаты в виски так, что в голове плясали белые искры. По стенам ползли тени, принимая ее образ — улыбающуюся, счастливую с ним, с этим незнакомцем, чей смех он слышал, прячась за стволом старого дуба.

Он видел их. Видел, как она смеялась, запрокинув голову. Видел, как ее пальцы обвивали бумажный стаканчик. Видел, как этот тип смотрел на нее. Не как на сестру. Как на женщину.

«Один?» «Да. Один».

Ложь. Она солгала ему. Впервые. Прямо в глаза. Ее губы, такие мягкие, такие знакомые до каждой трещинки, выдали отточенную, идеальную ложь.

Ярость. Бешеная, слепая ярость поднималась из самого нутра, жгла горло кислотой. Он швырнул в стену тяжелую книгу по хореографии. Удар. Глухой, удовлетворяющий стук. Он хотел ломать, крушить, рвать. Превратить весь мир в пыль, чтобы и ее смех, и улыбка того парня, и эта гнилая, пожирающая его изнутри ревность — все разлетелось на куски.

Но потом он увидел ее лицо в момент лжи. Испуг в глазах. Мгновенную дрожь ресниц. Не вину. Страх. Страх перед ним.

Он рухнул на колени, согнувшись пополам. Его тошнило от ненависти. Не к ней. К себе. К этому чудовищу, в которого он превратился. К этому больному, извращенному чувству, которое душило ее, делало его тюремщиком в ее же доме. Он требовал правды, которую она не могла дать, потому что правда эта была для них обоих ядом.

Стонал. Тихо, по-звериному, уткнувшись лбом в холодный пол. Слез не было. Была одна сухая, рвущая душу судорога.

Он не знал, сколько пролежал так. Но когда поднялся, в нем не осталось ничего, кроме леденящей, абсолютной пустоты и одной-единственной потребности. Ее прощения.

Он вышел в гостиную. Она все еще стояла там, где он ее оставил, прислонившись к стене. Маленькая, замерзшая, с широко раскрытыми глазами, полными слез, которые не решались упасть. Она смотрела на него, как на призрак.

Он подошел медленно, чтобы не спугнуть. Каждый шаг давался с трудом, будто он тащил на себе все свои грехи. Он остановился в шаге от нее, вдыхая ее запах — испуганный, горьковатый.

— Прости, — его голос был хриплым, сорванным шепотом, поломанным и жалким. — Прости меня. Я… я с ума схожу.

Он не ждал ответа. Он просто обнял ее. Впихнул ее хрупкое, дрожащее тело в свои объятия, прижал к груди так сильно, что кости затрещали. Он зарылся лицом в ее волосы, в этот ненавистный и самый дорогой на свете запах персика и чего-то своего. Его руки дрожали, сжимая ее, пытаясь вдавить обратно ту ложь, тот страх, ту пропасть, что возникла между ними.

Она замерла сначала, потом ее тело обмякло. Тихий, сдавленный всхлип вырвался у нее из груди. Она уткнулась лицом в его плечо, и ее пальцы вцепились в его футболку, не целясь, просто ища опоры.

Они стояли так посреди темной комнаты — два сломанных существа, прильнувшие друг к другу над бездной, которую сами же и вырыли. Он шептал ей в волосы бессвязные слова: «Прости… не бойся… я не могу… прости…». А она плакала, беззвучно, ее слезы жгли его кожу через тонкую ткань.

Он не знал, что они делают. Он знал, что это неправильно. Что это хуже, чем ложь. Но он не мог отпустить. Никогда.

---

Тем временем в караоке «Sonic» грохот музыки достиг критической точки. Хёнджин, разгоряченный собственным перформансом, с выбеленными от усилия волосами и блестящими глазами, орал в микрофон хриплым голосом, изображая рок-звезду. Феликс, сидя на диване, аплодировал и подпевал, заедая адреналин куском чизкейка. Воздух был густым от сигаретного дыма, spilled пива и дешевого парфюма.

Дверь открылась, впуская новую порцию шума с улицы. Вошел он. Сынмин. Один, с беззаботной улыбкой, looking around как бы в поисках свободного места или знакомых. Его взгляд скользнул по залу и зацепился за их столик. Он узнал Феликса — того самого парня со вчерашней скамейки, который пытался утихомирить вспыльчивого друга.

— О, привет! — крикнул Сынмин, пробираясь к ним сквозь толпу. — Мы вчера виделись в парке, помнишь?

Феликс, улыбнувшись, кивнул. Хёнджин, закончив песню на ударной ноте, обернулся. Его взгляд, еще затуманенный экстазом выступления, упал на незнакомца.

— А это кто? — спросил он, оценивающе оглядев Сынмина с ног до головы.

— Сынмин, — представился тот, все так же улыбаясь. — Фотограф. Знаком с Юнхой.

Имя прозвучало как выстрел. Хёнджин нахмурился. Его игривое настроение мгновенно испарилось. —С какой это стати? — его голос потерял всю свою артистичную пафосность, став плоским и колючим.

— А, просто в парке познакомились. Милая девушка. Сидела одна, грустила, — легко ответил Сынмин, не чувствуя подвоха. Он взял со стола недопитый кем-то стакан и сделал глоток. — Я ее сфотографировал. Кофе попили.

Хёнджин медленно опустил микрофон. Его пальцы сжали грубый пластик так, что тот затрещал. —Ты что, совсем идиот? — прошипел он. Все его тело напряглось, как у кота перед дракой. — Ты подкатываешь к незнакомым девушкам в парках? Ищешь приключений?

Сынмин оторопело опустил стакан. Улыбка сползла с его лица. —Эй, дружище, что не так? Я просто…

— Она не «просто»! — Хёнджин резко встал, задев стол. Стаканы зазвенели. — Ты хоть знаешь, кто ее брат? Ты в курсе, что у нее есть парень?

Феликс потянул его за рукав. —Хёнджин, успокойся. Он же не знал.

— А я сейчас объясню! — рявкнул Хёнджин, отшвыривая его руку. Его лицо исказила злоба. Вся его накопленная тревога за Минхо, все вчерашние подозрения вырвались наружу и нашли цель в этом улыбчивом симпатяге.

В этот момент дверь караоке снова распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стоял Чанбин. Он был в спортивных штанах и толстовке, лицо раскрасневшееся, видимо, с тренировки. Его глаза сразу нашли свою цель — Юнху здесь не было, но был Хёнджин, готовый к драке, и незнакомый парень.

— Что здесь происходит? — голос Чанбина был низким, опасным. Он вошел, и толпа перед ним расступилась, почуяв угрозу.

— А вот и защитник подъехал! — язвительно крикнул Хёнджин, не отводя глаз от Сынмина. — Этот тип, Чанбин, познакомился с твоей ненаглядной Юнхой в парке. Кофе водил. Фотографировал.

Чанбин остановился. Весь его огромный корпус обрел зловещую неподвижность. Он медленно перевел взгляд на Сынмина. В его глазах не было ни вопроса, ни сомнения. Только холодная, чистая ярость.

— Это правда? — спросил он тихо. Так тихо, что было слышно, как шипит динамик.

Сынмин, наконец осознав уровень shit, в который он вляпался, поднял руки в умиротворяющем жесте. —Послушайте, парни, я не хотел никаких проблем. Просто…

Он не успел договорить. Чанбин двинулся с неожиданной для его комплекции скоростью. Мощный, размашистый удар кулаком пришелся Сынмину в челюсть. Хруст кости и хрящей был отвратительно громким. Сынмин, не издав ни звука, рухнул на пол, опрокинув низкий столик. Стекло разбилось, алкоголь и осколки брызнули во все стороны.

Крики. Женский визг. Грохот музыки, которая уже никого не волновала.

Хёнджин, ошарашенный внезапностью, замер на секунду, потом с диким воплем кинулся на Чанбина, пытаясь его оттащить. —Ты что, псих! Остановись!

Но Чанбин был неостановим. Он набросился на лежащего Сынмина, который пытался прикрыться руками, хватая его за майку, пытаясь подняться. Еще удар. В бок. В лицо. Тупо, методично, с животной жестокостью.

Феликс, побледнев как полотно, пытался вызвать security, его руки дрожали так, что он едва мог удержать телефон.

Хёнджин вцепился Чанбину в плечо, пытаясь перетянуть его. —Чанбин, хватит! Ты его убьешь! Ради бога!

Чанбин на мгновение замер, его грудь вздымалась. Он смотрел на окровавленное лицо Сынмина, на его беспомощно дергающиеся ноги. Потом резко дернул плечом, сбрасывая Хёнджина.

— Смотри куда свою морду суешь, ублюдок, — прохрипел он, обращаясь к Сынмину. — И запомни ее лицо. Чтобы даже смотреть в ее сторону боялся.

Он развернулся и, расталкивая ошеломленных зрителей, вышел. Дверь захлопнулась.

В наступившей тишине, нарушаемой только хрипом Сынмина и приглушенными всхлипами, Хёнджин и Феликс переглянулись. В их глазах был один и тот же ужас. Ужас от того, что только что произошло. И предчувствие. Предчувствие того, что это только начало. Что трещина, прошедшая через их мир, теперь разломала его на куски.