Глава 3. Чужое солнце
Тишина в квартире после того звонка стала звенящей. Она висела в воздухе тяжелыми, невысказанными словами. «Я скоро вернусь». Что это значило? Предупреждение? Обещание? Просьба подождать? Юнха металась по комнатам, ее пальцы бесцельно перебирали края свитера, касались корешка книги, откладывали ее в сторону. Она пыталась читать, но буквы расплывались, превращаясь в одно черное месиво. Она пыталась рисовать, но линии не слушались, ломались, уводя в неизвестность.
Скука была не тем словом. Это была тревога. Тоска. Ощущение ловушки с бархатными стенками. Ей нужно было на воздух. Куда угодно. Лишь бы не здесь, где каждый уголок шептал о нем.
Она накинула легкое пальто, не глядя в зеркало, и вышла. Улица встретила ее свежим дыханием, пахшим мокрым асфальтом и первой прелой листвой. Парк был неподалеку. Место, где можно было раствориться в шуме детей, в ритмичном топоте бегунов, в простом, ни к чему не обязывающем гуле жизни.
Она нашла скамейку у пруда, где утки выписывали на воде немудреные узоры. Селилась. Закрыла глаза, подставив лицо осеннему солнцу, которое светило ярко, но почти не грело. Оно было как улыбка незнакомца — вежливой, но лишенной настоящего тепла. Она пыталась поймать его лучи, впитать это спокойствие, эту обыденность. Но внутри все равно вихрилось. Щемящее чувство незавершенности. Ожидание.
— Простите, вы не подскажете, который час?
Голос был спокойным, приятным, низким. Она вздрогнула, открыв глаза. Рядом стоял молодой человек. Высокий, в простой, но стильной куртке, с добрыми, немного смешными глазами. В руках он держал фотоаппарат — дорогой, с длинным объективом.
— Мне… я не смотрела, — растерялась Юнха, порывисто полезла в карман за телефоном.
— Не беспокойтесь! — он улыбнулся, и его лицо сразу преобразилось, стало открытым и очень искренним. — Это был лишь неуклюжий повод заговорить. Я видел, как вы сидите здесь. Вы… выглядели как героиня импрессионистской картины. Одинокая, немного грустная. Простите за фамильярность. Я Сынмин.
Он протянул руку. Юнха, все еще в ступоре, машинально пожала ее. Его пальцы были теплыми, уверенными.
— Юнха, — выдохнула она.
— Очень приятно, Юнха. Я фотографирую уток, — он показал камеру, снова улыбаясь, и его глаза смеялись. — Не смог пройти мимо такого кадра. Солнце, осень, красивая девушка в раздумьях. Вы не против, если я сделаю пару кадров? Со спины, конечно! Без лица. Просто для себя.
Она колебалась. Все в ней, воспитанное Минхо, кричало об опасности, о том, что нужно быть осторожной, что нельзя говорить с незнакомцами. Минхо ограждал ее от всего мира высокой стеной. Но Сынмин не казался опасным. Он казался… простым. Легким. И его улыбка была таким контрастом на фоне вечной сдержанной маски Минхо.
— Ладно, — кивнула она, чувствуя странную смесь вины и азарта. — Только со спины.
Он сделал несколько снимков. Щелчки затвора звучали тихо, почти неслышно. Не так, как у Минхо. У Минхо каждый щелчок был как выстрел. Как приговор.
— Великолепно! Спасибо! — Сынмин опустил камеру. — Я в неоплатном долгу. Может, позволите отблагодарить вас кофе? Вон там неплохая кофейня, — он кивнул в сторону уютного павильона с террасой. — Или я уже совсем перешел все границы?
Она должна была сказать «нет». Вежливо отказаться и уйти. Но мысль вернуться в пустую квартиру, к ожиданию, к этой давящей тишине, была невыносима.
— Просто кофе, — сказала она, и ее собственный голос показался ей чужим. Слишком смелым.
Они сидели за столиком на террасе. Он рассказывал о себе. О том, что он фотограф-натуралист, что обожает снимать природу в городе, что кочевал по разным странам. Его истории были полны света, смешных случаев, интересных наблюдений. Он говорил легко, без подтекстов, без тяжелых пауз. Он шутил. Сынмин шутил, и его смех был громким, заразительным.
Юнха слушала, и постепенно камень на душе становился легче. Она улыбалась. Сначала неуверенно, потом все шире. Это было так просто. Так по-человечески. Никаких запретных тем. Никакой внутренней борьбы. Просто два человека, пьющие кофе в солнечный день.
Он не пытался ее касаться. Не смотрел на нее с той мучительной интенсивностью, от которой кровь стынет в жилах. Его взгляд был дружелюбным, восхищенным, но… обычным. Таким, каким смотрят на симпатичную незнакомку. И в этой обыденности была своя прелесть. Своя безопасность.
Он попросил ее номер. «На случай, если получу тот идеальный кадр с уткой на фоне заката, нужно же будет с кем-то поделиться», — сказал он, и его глаза снова смеялись. И она, смеясь же в ответ, дала. Это было легкомысленно. Глупо. Но так приятно — сделать что-то просто потому, что хочется, а не потому, что это вписывается в свод правил, написанных кем-то другим.
Она возвращалась домой одна, но с ощущением, будто несет в кармане маленькое, теплое солнышко. Чужое, но такое яркое. Она даже напевала ту мелодию, что звучала в кофейне. Пальцы не дрожали. На душе было спокойно. Пустое, ровное, бездумное спокойствие.
Ключ повернулся в замке беззвучно. Она вошла в прихожую и замерла.
В темноте, у окна, стоял он. Минхо. Не двигаясь. Тень от карниза падала на его лицо, скрывая выражение. Но она почувствовала это еще до того, как увидела. Холод. Исходящий от него волнами. Ледяной, пронизывающий до костей.
— Где ты была? — его голос был тихим. Слишком тихим. Безжизненным. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Была пустота, куда более страшная.
Ее маленькое солнышко погасло, опаленное этим арктическим холодом. —В парке. Просто… гуляла.
Он медленно повернулся. Глаза. Боже, его глаза. Они горели в полумраке темным, почти черным огнем. В них не было ни капли тепла. Только вопрос. И что-то еще. Что-то дикое, ужасное, что заставило ее сделать шаг назад.
— Одна? — спросил он. Все тем же ровным, мертвым тоном.
Сердце ее упало. Она солгала. Впервые за долгое время. Просто и без затей. —Да. Одна
Он смотрел на нее. Молча. Казалось, тишина длилась вечность. Он видел все. Чуял все. Каждую секунду ее измены простому человеческому общению.
Потом он просто кивнул. Медленно. Отстраненно. —Хорошо.
И он прошел мимо нее в свою комнату, не дотронувшись, не взглянув больше. Дверь закрылась беззвучно. Но этот звук отозвался в ней оглушительным грохотом.
Она осталась стоять в прихожей, в полной темноте, с чувством вины, которое жгло сильнее, чем любой страх. И с пониманием, что ее маленькое побег в нормальность длился ровно один час. А теперь все было кончено.