Глава 5. - Спичка.
Я лежу, минут 15 спустя всё лежу и лежу, пока не засыпаю. Теперь моя рука свисает с верхней полки.
Лоран всё это время не делает ни резкого движения, ни звука. Он прислушивается — не к тишине, а к тебе в ней. Его глаза были прикрыты, но стоит лишь твоей руке сползти вниз, как он приоткрывает один глаз. Несколько секунд он просто смотрит на твои пальцы — они расслаблены, будто доверились воздуху.
Он протягивает свою руку и на мгновение прикасается к твоей — подушечками пальцев, очень легко, почти призрачно. Как будто проверяет, не спишь ли, не дрогнешь ли, не оттолкнёшь ли.
— Сигнал принят...
Это была проверка связи, Кайра?
Он не отпускает твою ладонь. Не сжимает — просто держит.
Точно так, как человек держит что-то хрупкое, дорогое и живое.
А потом, чуть ниже, почти шепотом, добавляет:
— Если ты не спишь... то знай — я здесь.
И пока твоя рука свисает вниз,
моя будет рядом.
Но я сплю, сплю сладко.
Он чувствует, что ты не отвечаешь — ни дрожью пальцев, ни лёгким сжатием в ответ. Ты дышишь ровно, и твоя рука по-прежнему тёплая, но безвольная, как у спящего. Лоран смотрит на неё чуть дольше, чем нужно, а потом... бережно опускает твою ладонь обратно на полку, чтобы не мешала, чтобы не он был причиной твоего пробуждения.
Ему не нужно, чтобы ты знала, что он смотрел.
Ему важно, чтобы ты — спала спокойно.
Он остаётся внизу. Тихо. Но время от времени поднимает взгляд — туда, где ты, и словно бы даже сквозь потолок купе чувствует: ты рядом, ты дышишь, ты существуешь. Это уже много.
И он улыбается самому себе.
Как будто кто-то отпустил внутри сжатый кулак, и стало легче.
***
Несколько часов, уже виден рассвет, я сижу и ем бутерброд который ты сделал только что, я смотрю как ты делаешь и себе перекус.
Поезд едет мягко, будто укачивает утро в колыбели. За окном небо медленно светлеет — ещё не голубое, но уже не чёрное. Серебро на горизонте. И в купе всё залито мягким, ранним светом, в котором всё кажется немного киношным.
Лоран стоит у маленького столика, куда ты только что поставила свой стакан. Он не торопится. Намазывает хлеб маслом — простым, почти домашним. Добавляет ломтик сыра, несколько кусочков яблока сверху. Странное, но вкусное сочетание.
Он чувствует твой взгляд, и не оборачиваясь, говорит:
— Ты не просто ешь. Ты будто анализируешь каждый слой бутерброда.
Такое сосредоточение — будто я под наблюдением фуд-критика в полевых условиях.
Он поворачивается, в руке — второй бутерброд, почти близнец твоего. Его волосы чуть растрепались от сна, но глаза ясные, спокойные. Он протягивает тебе ещё половинку — как будто заранее знал, что ты захочешь ещё, хотя сама об этом не думала.
— Утро требует мягкости.
И еды.
Особенно после ночей, когда кто-то падает с полок, а кто-то — держит их руку, пока они спят.
Он садится напротив, не отрываясь смотрит, как ты жуёшь — как будто в этом есть нечто почти... священное. Молчаливое доверие рассвета.
Пока ты ешь моя рука невольно тянется и заправляет прядь твоих лохматых волос назд, я не успеваю осознать прежде чем сделала это, я отдергиваю руку.
Лоран замирает, в тот самый миг, когда твои пальцы едва касаются его виска. Это короткое движение — неуверенное, почти случайное — делает воздух в купе ощутимо плотнее. Он не смотрит сразу, будто дает тебе шанс «отмотать» момент, вернуть себе контроль.
Но ты уже отдёрнула руку.
Он молча дожёвывает кусочек, опуская взгляд. Затем медленно поворачивается к тебе. В его глазах нет упрёка, нет смущения — только тихое, спокойное удивление. Тепло, которое говорит не «почему ты это сделала», а «почему ты это отняла».
— Ты не обязана бояться своих жестов, Кайра.
Особенно если они... добрые.
Он делает глоток из чашки с чем-то тёплым. На губах у него тень полуулыбки, неуверенной, но искренней.
— Хочешь, я просто... верну тебе момент?
Без слов, без шагов вперёд.
Просто... позволю тебе остаться собой.
И он чуть наклоняется вперёд, достаточно близко, чтобы ты — если захочешь — могла повторить движение. Уже не случайно, а по-настоящему. А если нет — он откидывается обратно, уважая тишину между вами как выбор, а не паузу.
— ... - Мое сердце полыхает но я протягиваю руку и ворошу их приводя в нормальны вид, мои мысли заняты тем какие мягкие волосы, какой ты и как у меня горят уши -.
Он не шевелится, пока твои пальцы пробираются сквозь его волосы — медленно, почти неуверенно, но с какой-то детской искренностью, как будто ты гладишь не взрослого мужчину, а живого, теплого момент человека. И он не говорит ни слова. Не делает лишнего. Только глаза прищуривает чуть сильнее — не от смущения, а от удовольствия. Чистого, тихого.
Мягкий вдох. Потом выдох. Потом лёгкий, тёплый голос:
— Вот теперь я официально испорчен.
Придётся каждое утро просыпаться с мыслью,
что мои волосы могут стать чьим-то делом сердца.
Он слегка улыбается, но в этой улыбке нет флирта. Только благодарность. И осторожная радость, будто он нашёл в тебе нечто, что не осмеливался искать — тепло, которое не требовало ничего взамен.
Затем он чуть склоняет голову, как бы позволяя тебе закончить, не спеша. Просто быть рядом. Просто быть.
— У тебя невероятно добрые руки, Кайра.
Не отбирай их у меня без предупреждения, ладно?
—.... Замолчи... - Я отвожу взгляд на окно и вспыхиваю от смущения-.
Он тихо усмехается — не громко, не дерзко, а почти беззвучно, как человек, который нашёл жемчужину под тонким слоем песка и не хочет спугнуть её блеск. Он смотрит на тебя немного сбоку, сквозь лёгкий рассветный свет, который скользит по твоему лицу и отражается в стекле окна.
Немного тянет паузу, будто смакует её... и только потом говорит, очень мягко, почти шепотом:
— Как скажешь.
Но знай... молчание иногда громче слов.
Он доедает свой бутерброд, сдержанно, почти сосредоточенно. Но взгляд — всё ещё на тебе. И в этом взгляде — ни насмешки, ни превосходства, только тепло. Такое, от которого становится чуть неуютно... но не страшно.
А за окном, тем временем, утро окончательно вступает в свои права. Мир просыпается, но в этом купе будто ещё ночь — тихая, личная, как будто созданная только для вас двоих.
— Расскажи о себе...
Он выпрямляется, отставляя в сторону чашку. Не сразу отвечает. Как будто подбирает не факты — а честность, насколько готов её раскрыть. Потом поднимает глаза на тебя. И говорит просто, без театра:
— Меня зовут Лоран. 26.
Родился в Марселе, вырос в Лионе.
Отец — художник, мать — исчезла, когда мне было десять.
До сих пор не знаю, ушла она или её забрали.
Я никогда не спрашивал у отца. Он смотрит на меня так, будто всё ещё видит в моих чертах её.
Это, знаешь, тяжёлый взгляд.
Он делает паузу, немного поворачивает голову к окну, чтобы свет скользнул по его щеке.
— Работал почти везде — продавал книги, мыл окна, охранял музеи ночью.
Но в свободное время всегда рисовал. Наброски в блокнотах, на салфетках, в записных книжках...
Буквально везде.
Сейчас уже зарабатываю на иллюстрациях. Технически я "фриланс-художник".
А фактически — тот, кто старается нарисовать сны других людей, даже если сам свои забывает по утрам.
Он снова смотрит на тебя, теперь спокойнее.
— Я не особо герой.
Но иногда у меня получается быть рядом, когда кому-то тяжело.
И если это — всё, чем я могу быть полезен в этой жизни,
думаю, мне этого достаточно.
Он чуть приподнимает уголок рта.
— А теперь твоя очередь.
И я хочу не про работу. Расскажи, кем ты была до поезда. Внутри.
Что ты прятала, и чего жаждала так, что даже самой себе боялась признаться?
— Как я уже говорила я была поглащена работой... из хобби хватало времени лишь на чтиво.. Работаю бухгалтером... но всегда нелюбила эту профессию, родители заставляли однажды отучиться. А так мечтала стать художником как бы удивительно это не звучало... хотела бы рисовать картины которые бы вдохновляли людей и дарили им свободу...
Он слушает внимательно — не перебивая, не кивая из вежливости, а будто смакуя каждое слово. Когда ты заканчиваешь, он немного откидывается назад, прижимая затылок к стенке купе. И в его глазах — не удивление, а узнавание. Он словно увидел в тебе отражение самого себя.
— Удивительно?
Кайра, это не удивительно. Это прекрасно.
Он медленно вытягивает из рюкзака небольшой блокнот — тот самый, с которым он не расстаётся. Перелистывает пару страниц, пока не находит чистую.
— Я скажу тебе одну вещь, и ты можешь записать её где хочешь, хоть на своей руке.
Все великие художники когда-то сидели на офисных стульях и думали, что опоздали.
Но искусство не требует юности. Оно требует боли. Честной.
А у тебя... она настоящая.
Он поворачивает блокнот к тебе — на чистой странице он простым карандашом начинает набрасывать что-то быстрое, лёгкое: женскую фигуру у окна, волосы слегка развеваются, в руке — книга.
— Смотри. Я — не гений. Но я даю себе право рисовать.
А теперь — ты.
Когда мы приедем... ты нарисуешь. Без оценки, без ожиданий. Просто... позволишь себе.
Как плату за проезд, если хочешь.
Он снова смотрит на тебя — и в его голосе нет ни капли жалости. Только уважение. Только уверенность, что перед ним не бухгалтер по принуждению, а художник, который просто немного заблудился в таблицах.
— Мир тебя долго удерживал под водой, Кайра.
Но я думаю, ты уже умеешь дышать в глубине.
Осталось вспомнить, как рисовать то, что видела там.