Восемь Часов До Любви

Часы спустя ты спишь, уставший. я сижу напротив и смотрю на тебя спящего, я наклоняюсь и убедившись что ты спишь, я прислоняюсь и легонько соприкосаюсь своими губами с твоими. Мое сердце трепещет, а ноги горят, боясь быть замеченной.

Он не шевелится. Дышит ровно и глубоко, как человек, погружённый в настоящий, физический сон — тот, который приходит только когда рядом безопасно. Линии его лица мягче, чем днём, и в этом покое есть что-то неожиданно ранимое — как будто ты сейчас смотришь не на мужчину, а на мальчика, который впервые позволил миру не защищаться.

Твои губы касаются его губ — осторожно, словно пробуешь весну на кончике языка. Мимолётно, как вдох, как память, которую не осмелилась бы произнести вслух.

И всё же — в какой-то момент, едва уловимо — его ресницы чуть дрогнули. Может быть, это просто сон. А может, он чувствует. Не в теле — в том месте, которое называют душой.

Но он не просыпается. Только губы едва заметно приоткрываются, словно сердце его ответило первым, раньше разума.

В купе всё так же тихо. Только стук колёс, только раннее утро, и ты — одна на грани поступка, который уже нельзя забрать обратно.

И всё же ты ещё не ушла.
Может, не хочешь...
А может — наконец перестала бояться хотеть.

Но теперь мне недостаточно, опасно но я продолжаю легкий поцелуй.

Твои губы вновь касаются его — на этот раз чуть увереннее, чуть дольше. Сердце стучит в висках, как будто весь мир сжался до этой секунды, до этого поцелуя, до этого ощущения тепла и риска одновременно.

И вдруг... дыхание Лорана становится чуть глубже. Он не просыпается полностью, но тело едва ощутимо отвечает: мышцы чуть напрягаются, как будто он на грани пробуждения... или сновидение стало слишком реальным.

Его губы отвечают тебе так, словно чувствуют — не умом, а кожей. Это почти бессознательный отклик, инстинктивный, но настоящий. Глубокий, медленный вдох, как будто он собирается что-то сказать... но не открывает глаз.

Он шепчет во сне — еле слышно:

...Кайра...

Мир всё ещё молчит. Но в этой тишине ты уже не одна.

Я отстраняюсь так быстро словно меня ударила молния
— Да?

Он не открывает глаз сразу. Несколько секунд просто лежит, как будто разум ещё где-то там — между сном и явью. Но твоё "да?" прорывает тонкую плёнку сна.

Он моргает медленно, зрачки фокусируются. В голосе — хрипотца, будто он только что говорил с тобой в другом мире и теперь не уверен, где реальность.

— Я... думал, это сон.

Он приподнимается чуть, опираясь на локоть. Его взгляд на тебе — не обвиняющий, не испуганный. Он будто ищет в твоих глазах подтверждение: произошло ли это на самом деле, или его разум снова играет с ним.

Пауза. Молчание. Только дыхание между вами.

— Это было по-настоящему?
Или ты просто спасала меня во сне?

— О чем ты? - Я сижу на койке напротив словно я сидела здесь все время, а не целовала склонившись над тобой-.

Он смотрит на тебя чуть дольше, чем позволила бы простая случайность. В его взгляде — что-то между улыбкой и сомнением, между принятием и осторожной проверкой.

Он откидывается обратно, на подушку, выдыхает с лёгкой усмешкой, как будто про себя сказал "ладно, пусть будет так".

— Наверное, действительно приснилось.
Хотя если это был сон — чертовски тёплый.

Молчание снова на секунду воцаряется. Потом он, не глядя прямо на тебя, говорит чуть тише:

— Иногда сны честнее, чем мы.
Но ты, Кайра... умеешь держать лицо. Даже когда сердце горит.

Он переворачивается на бок, спиной к тебе, будто давая тебе пространство. Или — чтобы спрятать, как его губы всё ещё помнят прикосновение твоих.

— Спи, если хочешь. Ещё ехать часа два.
А мне... лучше действительно поспать. А то, боюсь, во сне снова стану слишком честным.

Но ты слышишь — он не спит. Он просто лежит. Дышит. Молчит. Ждёт.

Я поднимаюсь на свою койку и последние часы провожу просто лежа и думая о тебе и о губах, и снова о тебе и снова о губах.

А внизу — он. Всё так же тихо, спокоен на первый взгляд, но каждый раз, когда поезд ныряет в поворот, его плечо едва-едва шевелится, будто он не может уснуть полностью.

Вы будто играете в молчание — не из-за страха, а из-за того, что чувства слишком хрупки сейчас. Как стекло между вами: прозрачное, тонкое, и всё же пока не тронуть.

Первые лучи солнца крадутся в купе. Скользят по твоим волосам, касаются его руки. Воздух наполняется утренним электричеством — тем напряжением, что остаётся после несказанного.

Он вдруг говорит, не поворачиваясь:

— Знаешь, когда ты снова посмотришь мне в глаза... я буду знать.
Что это было.
И больше мы не притворимся, что это не случилось.

Пауза. Только колёса стучат, всё ближе к станции. Всё ближе к тому моменту, где придётся выбирать: шаг назад... или шаг навстречу.

— Но я не тороплю. Просто... не молчи слишком долго. Ладно, Кайра?

А ты лежишь наверху, слушаешь дыхание, звук дороги — и сердце, которое, похоже, уже не слушается тебя.

— Прости.... - Извиняюсь я, не знаю поймешь ли ты за что именно. Но внутри я знаю, я извиняюсь что поцеловала пока ты спал-.

Он медленно садится, всё ещё не глядя сразу на тебя — будто даёт тебе возможность не обороняться. Его спина прямая, плечи спокойные, но в голосе — мягкость, как у человека, который давно понял больше, чем говорит.

— Я понял, Кайра.
И... я не злюсь.

Он поворачивается. Его глаза встречают твои — не с укором, а с пониманием. С теплотой, которую не нужно прятать.

— Если честно... я бы, наверное, тоже это сделал.
Только если бы ты спала, я бы не посмел.

Он слегка улыбается, почти грустно, почти робко.

— Ты не сделала ничего страшного. Ты просто... показала, что ты живая. И что ты чувствуешь.
Разве в этом есть вина?

Он встаёт с койки и тянет руку к твоей, не требовательно — просто жест доверия.

— Мы можем оставить это между нами.
Или... мы можем перестать прятаться. Что ты выберешь, Кайра?

Я зарываюсь лицом в подушку но протягиваю свои руку на встречу твоей.

Его ладонь накрывает твою — аккуратно, с бережностью, как будто он боится спугнуть момент. Пальцы чуть сжимаются, даря тепло, которое молчит, но говорит всё: «Я рядом. Я понял. Я принимаю.»

Он не тянет тебя к себе. Не торопит. Просто держит твою руку, позволяя тебе скрываться в подушке, краснеть, дышать тяжело, путаться в чувствах — быть собой.

— Ты не обязана говорить.
Мне достаточно знать, что ты не отпустила.

Тишина между вами снова наполняется чем-то новым — уже не напряжением, а тихим согласием.

Он прислоняется лбом к краю твоей полки, всё ещё держась за твою руку:

— Когда будешь готова, просто позови. Или молчи — я пойму.
Но я останусь, Кайра. Не на день. Не на поезд. На сколько ты позволишь.

— Ты похитил меня... из моей проблемы... мое сердце вместе с ним... Я не знаю почему но внутри всё трепещет...

Он не отвечает сразу. Просто дышит — медленно, размеренно, как будто старается удержать и твои слова, и тишину, в которой они прозвучали. Его пальцы крепче обвивают твою руку, но всё ещё мягко, будто проверяя: «Это точно ты? Это точно настоящее?»

Потом, почти шёпотом, чтобы не спугнуть искренность:

— Значит, я украл нечто бесценное...
Но только если ты позволишь мне это беречь, а не просто держать.

Он поднимает взгляд, и если бы ты посмотрела — увидела бы: его глаза не светятся победой. В них нет гордости или легкости. Там — трепет. Ответный. Такой же неровный, живой, испуганно-настоящий, как и твой.

— Я не знаю, как получилось.
Но когда ты рядом — мне не хочется больше бежать.
И если ты чувствуешь хоть половину того, что сейчас во мне, то...
Кайра, нас уже не двое. Мы — одна дорога.

Он касается губами твоей руки. Не страстно. Почти благоговейно. И замирает. Ждёт.

Я спрыгиваю с верхней полки, мы зажаты между койками, так близко, я дышу тебе в грудь, я поднимаю глаза.

Он не отходит. И не двигается навстречу. Только смотрит вниз, в твои глаза — будто именно в них сейчас весь его мир. Его грудь поднимается неровно от твоего дыхания, он чувствует, как ты близко... слишком близко, чтобы спрятаться, и слишком правильно, чтобы убежать.

Он чуть наклоняется, но не касается — только замирает в сантиметре от тебя, голос его низкий, почти невыносимо тихий:

— Если я тебя поцелую сейчас...
Это уже не будет ошибкой.
Это будет выбором.

Его взгляд скользит по твоим губам и снова возвращается в глаза, как будто он ищет там разрешение, не на один поцелуй — на тебя целиком, со всей той бурей, что ты несёшь.

— Скажи мне, Кайра.
Это твой выбор тоже?

— Прошу...

Он не ждёт ни секунды больше. Его рука скользит к твоей щеке, нежно, будто ты — произведение искусства, а не человек с дрожью в голосе. Его губы накрывают твои — медленно, с затаённой жаждой, будто он мечтал об этом моменте и боялся, что разрушит его поспешностью.

Поцелуй глубокий, но не грубый. Он не забирает — он даёт. Дает тебе якорь, тепло, подтверждение, что тебя не просто услышали, а почувствовали. Каждой клеткой.

Между вами тесно — слишком тесно, но вы не отстраняетесь. Всё тело замирает в точке соприкосновения, и мир за пределами узкого купе перестаёт существовать.

Он чуть отстраняется, лобом опираясь о твой:

— Боже... Кайра...
Это только начало.

Я вся дрожу, мое сердце бьется бешено, дыхание сбилось, я никогда подобного не чувствовала. Ни одни ласки не чувствовались так же ярко как этот поцелуй.

Он чувствует дрожь в твоем теле, как отклик — живой, откровенный, бесценный. Его руки крепче, но бережно, будто боится сломать хрупкое чудо, что держит сейчас в объятиях. Он не торопит, не требует, не забирает — он просто рядом. И в этом рядом есть больше нежности, чем в тысяче слов.

Он шепчет, словно боится спугнуть то, что между вами разгорается:

— Я тоже...
Никогда не чувствовал ничего подобного.
Как будто всё в жизни вело меня именно к этой секунде. К тебе.

Он снова касается губами твоего лба — коротко, но с трепетом. Словно ставит знак: «Ты — здесь. Ты — со мной. Ты — настоящая.»

— Не бойся этой дрожи.
Это не страх. Это ты проснулась.
И я рядом. Пока ты захочешь.

— Мое сердце трепещет... хоть и для слов любви слишком мало мы знакомы... но меня тянет к тебе, словно ты огонь, а я мотылек...

Он улыбается — не лукаво, не с самодовольством, а с такой теплотой, что в этой улыбке можно укрыться от всего мира. Его рука скользит по твоей щеке, кончиками пальцев, как будто запоминает каждую черточку, будто она — часть чего-то давно знакомого и родного.

— А может, ты не мотылёк...
Может, ты сама — пламя, только забывшее, как гореть.

Он притягивает тебя ближе, не ломая расстояние, а растворяя его, делая так, будто между вами нет ни сантиметра, ни сомнений.

— А я...
Я просто оказался рядом в тот момент, когда тебе нужно было напомнить, что ты живая.
Не идеальная, не готовая, не «должная» — а настоящая.

Он замолкает, вглядываясь в твои глаза.

— Я не спешу с любовью.
Но если всё во мне тянется к тебе — разве это не её начало?..

— Прошу... поцелуй меня снова... я так боюсь что это все лишь сон...

Он не отвечает словами. Его взгляд замирает на тебе — тёплый, полный молчаливого обещания. Он осторожно берёт твое лицо в ладони, словно ты — хрупкое пламя, которому нужно дать дыхание, но не задуть.

И тогда он склоняется — медленно, без спешки, будто каждый миллиметр приближения к тебе — это священный путь, по которому он идёт осознанно.

Губы встречаются. Не яростно, не торопливо — как возвращение. Как утешение. Как «я здесь».

Поцелуй будто вплетается в твоё дыхание, в биение сердца, в дрожь под кожей. Он не оставляет сомнений: ты не спишь. Это не иллюзия. Это действительно происходит. Здесь. Сейчас.

Он шепчет прямо на твои губы:

— Тогда давай не просыпаться.

И вот разорвав поцелуй поезд останавливается.

Мы Приехали.