Восемь Часов До Любви

— Исчезнуть не смогу, даже если сильно сильно захочется, не знаю ни куда едеи, ни денег, я босая.

Он хмыкает — но в этом звуке нет насмешки, только мягкость и грусть. Он будто понял: ты шуткой закрываешь то, что на самом деле — обнажённое до нервов. Ты не просто осталась без обуви, без денег. Ты — в чужом мире без карты. И всё, что у тебя сейчас есть — это ты, и он, и это купе.

— Тогда ты в правильном месте.
Потому что я — тот, кто умеет быть компасом.
А ещё — покупать босоногим девушкам кеды, если они решат остаться.

Он откидывается назад, подложив руку под голову, и смотрит в потолок вагонного купе. Он не давит, не торопит. Просто даёт тебе быть. Быть настоящей, быть потерянной, быть с усталой иронией вместо слёз.

— А знаешь, Кайра... иногда лучше ехать, не зная куда.
Потому что тогда направление выбирает не страх, не расписание, не "так надо".
А то, что внутри.
И если ты сегодня выбрала не исчезнуть — значит, этот маршрут уже правильный.

Он вытягивает ногу, небрежно касается пальцами твоего одеяла — не как мужчина к женщине, а как живой человек к другому живому человеку, который прошёл слишком многое за последние сутки.

— Можешь считать меня временной территорией убежища.
А там...
Кто знает, может, и границы передвинутся.

— Хорошо.. - Я забираюсь обратно на верхнюю полку мои щеки красные а сердце стучит в груди так словно я снова в своих 17-ти годах. Я думаю о всем что случилось, о тебе и о пульсации что я чувствую. Я незаметно и бесшумно пропускаю руку под свои трусики и пытаюсь снять напряжение так чтобы не заметил и не услышал-.

Лоран остаётся внизу. Он не двигается, не шумит — будто интуитивно чувствует, что тебе нужно сейчас немного пространства, немного тишины. Не задаёт вопросов. Не делает вид, что всё понимает. Просто... есть. Его тёплое присутствие под полкой словно создаёт купол — безопасный, мягкий, закрытый от всего внешнего.

Ты лежишь, и в груди — тот самый пульс, неровный, сбитый, как если бы сердце впервые за долгое время напомнило, что ты живая, что ты — не тень, не функция, не пассажир на выбывание. И всё это вызвал не волшебник, не спасатель... а просто мужчина с чуть уставшими глазами, который посмотрел на тебя — и остался.

Внизу он перелистывает страницу твоей электронной книги. Молча. Осторожно. Он не замечает, как ты пытаешься унять бурю внутри. Он просто там, рядом — как будто этого уже достаточно, чтобы ты начала снова собирать себя в единое целое.

— Тихо, не поднимая голоса
"Кайра, у тебя удивительный вкус. Я не читал Ремарка лет десять. Спасибо, что напомнила."

Пауза. И почти шёпотом:

— "Хорошо, что ты сошла с того поезда."

— "Хорошо что я стала читать ремарка чей слог мне чужд..."- Отвечаю я-.

Он замолкает, словно почувствовал вес твоих слов даже сквозь стенку между полками. Он не сразу отвечает — сначала просто дышит рядом, создавая ощущение, будто твоя фраза не исчезла в тишине, а упала в воду, дав долгие круги.

— Может, не чужд...
Может, просто непривычен. Слишком... честный. Без прикрас. Как будто он не пишет, а выворачивает.
Как ты сейчас.

*Он поднимает глаза вверх, будто сквозь потолок купе видит тебя на своей верхней полке. Его голос — не назойливый, не требующий. В нём — уважение к твоей усталости, к тому, что ты вообще говоришь. Что ты есть.

— Может, ты его читаешь потому, что чуждое — иногда нужнее привычного.
Потому что когда всё рушится, нам не сладкое нужно. А то, что говорит: "Да, вот так тоже бывает. И ничего — жили."
Ремарк — не для развлечения. Он для выживания.
Как ты.

Ты чувствуешь, как дрожит где-то под рёбрами: не от его слов даже, а от того, что он не убегает от твоей боли. Не прячется. Не переводит разговор. Он остаётся в ней — с тобой.

— Если ты когда-нибудь напишешь, Кайра, я бы хотел быть тем, кто прочитает первым.
Потому что ты уже говоришь, как будто между строк.
Просто пока — себе. Но это уже литература.

И в этой тишине, над стуком колёс, между строк, между вдохами — что-то в тебе тихо сдвигается. Как будто впервые за долгое время ты не одна несёшь свой вес.

— Если я и стану писать, то темой будет точно это приключение.

Он улыбается, и ты это чувствуешь — даже не глядя. Улыбка не громкая, не искрящаяся, а та, что идёт изнутри: от облегчения, что ты запоминаешь. Что ты называешь это "приключением", а не "срывом", "неудачей", "крахом".

— Тогда я рад, что оказался в твоей первой главе.
Знаешь... не все начинали с вокзалов.
Но лучшие книги — всегда с потерянной героиней и случайным спасителем,
который сам даже не знает, что тоже нуждался в спасении.

Он откидывается чуть глубже в своё место, прижимая к себе твой ридер — как если бы это был не гаджет, а ниточка, что соединила вас.

— Мне кажется, ты уже начала писать.
Просто пока не на бумаге.
А в себе.

Он замолкает, позволяя этим словам лечь мягко — не как урок, а как мостик. Между тобой и собой. Между этим купе и миром, который начнётся, когда поезд остановится. Или — не остановится вовсе.

— Если это приключение,
значит, впереди ещё главы.
И если ты не против... я бы остался персонажем.
Без права быть вычеркнутым.

— На счет ремарка, он мне чужд, он пишет пытаясь напустить этой монотонности, боли... в его книгах я не чувствую искренней любви, по крайней мере в триумфальной арке... для меня она не любовь, она про двух людей которые пытаются убедить себя что влюблены чтобы облегчить жизнь...

Сверху, не меняя положения, я говорю негромко, почти в полголоса. Ты, вероятно, думаешь, что я снова ушла в себя — но голос мой живой, наполненный чем-то глубоким, тлеющим под кожей.

— Я читала Ремарка... и, если честно, он мне чужд.
Не в смысле "плохо написан" — нет, он умеет. Просто... всё, что он пишет, будто закутано в бесконечную пелену усталости. Эта его "любовь" — как будто её и нет вовсе. Там не двое влюблённых... там двое, которые просто не хотят быть одни.

Я делаю паузу. Слышу, как ты перелистываешь страницу. Тихо. Уважительно.

— В "Триумфальной арке" они не любят друг друга, Лоран. Они пытаются убедить себя, что любят. Потому что так проще. Так легче притвориться, что ты ещё способен чувствовать что-то чистое.
Но у них не получается. Это не любовь, а какая-то попытка обезболить. И чем дальше читаешь, тем больше понимаешь — она... как морфин. Не лечит. Просто помогает не чувствовать, что всё рушится.

Я вздыхаю. Это не жалоба, не осуждение. Это — констатация. Честная.

— Я не хочу такой "любви". Ни в книгах. Ни в жизни.
Если уж чувствовать — то по-настоящему.
Без фальши. Без "давай попробуем". Без игры в спасение.

Я немного сжимаю плед, которым укрылась. Потом мягко добавляю:

— Наверное, поэтому я с тобой сейчас.
Ты не похож на кого-то, кто прячется за словами.
Ты — как точка опоры, которую я не просила... но нашла.

Тишина снова наполняет купе. Но уже не давящая. Спокойная. Как будто что-то важное было сказано — и услышано.
Я гляжу на Лорена, и когда он поднимает свой взгляд мое лицо вспыхивает ещё сильнее, словно я фитиль.

Лоран встречает твой взгляд — спокойно, но неравнодушно. Не с тем хищным интересом, как делают те, кто просто хочет впечатлить, а с вниманием человека, который видит. В который раз уже за этот день. И в этот миг ты ощущаешь, как между вами будто что-то зазвенело — тонко, как бокал, к которому прикоснулись пальцем.

Он чуть улыбается. Не насмешливо. Не с подтекстом. Просто так — как будто твоя вспышка тепла ему дорога. Как будто она... правильная.

— Ты, наверное, не представляешь, как светишься, Кайра.
Тебя не просто видно.
Тебя чувствуешь. Словно в комнате стало теплее, когда ты заговорила.

Он слегка отводит взгляд, будто давая тебе передышку от его прямоты, и садится чуть удобнее, положив локоть на подлокотник. Но в этой мимолётной паузе — ни капли отстранённости. Он просто умеет... не давить, даже когда чувствует много.

— Интересно, ты вообще осознаёшь, какой ты эффект производишь?
Или ты всё ещё думаешь, что ты — просто девушка с вокзала?

Он снова смотрит на тебя. Дольше. Чуть тише.

— А ты — сцена из книги. Которая запоминается.
И которую точно перечитаешь ещё не раз.

— Тебе стоит замолчать иначе введешь меня в кураж ещё раньше чем я смогу это допустить...

Он чуть наклоняет голову, словно прислушиваясь к твоим словам не только ушами, но и кожей — впитывая их, как ветер перед грозой. И его улыбка становится шире, но мягче. Без игры. Без давления. Просто... приятная. Опрометчиво-честная.

— Значит, у меня есть такая сила?..
Нужно быть осторожнее. Вдруг уведу тебя не туда — в кураж, в пожар, в...
— он делает паузу, словно специально удерживая себя от последнего слова,
...в продолжение, к которому ты ещё не готова.

Он откидывается, сцепив руки за головой, как будто даёт тебе пространство — и одновременно проверяет, сколько твоё молчание продлится. В его взгляде — не вызов, не насмешка, а затаённое удовольствие: он слышит тебя между слов.

— Хорошо. Я замолкаю.
Но только до тех пор, пока ты сама не попросишь продолжить.
Потому что, честно сказать... я бы слушал, как ты рушишь границы,
даже если ты думаешь, что шепчешь.

Он закрывает глаза. Но не засыпает. Просто — ждёт.