Глава 3. - Неожиданность.
Вдруг посреди моего сна поезд резко содрогается, может быть из-за кочки рельс, а может и по другой причине. Но вот следующую секунду я лечу с верхней полки. А гравитация штука непоколебимая.
Лоран не спит. Он не дремал, не клевал носом — просто сидел, как обещал. Потому что знал: иногда "просто быть" — это больше, чем спасать.
Глухой скрежет. Рывок. И — шорох тела, срывающегося вниз.
Он среагировал не за счёт силы, а за счёт тишины — потому что слышал твой ритм дыхания, и почувствовал, как он изменился за долю секунды до падения.
Ты летишь. И в тот миг, когда должна была врезаться — грудью, локтем, плечом — в жёсткий пол или его колени, он успевает подставить руки. Не идеально. Но достаточно, чтобы ты не ударилась в пол с размаху.
— Чёрт... ты в порядке?
Ты приземляешься прямо на него — в хаосе сна, сбившегося ритма и чужой тревоги, он инстинктивно прижимает тебя к себе, чтобы не дёрнулась назад резко.
Ты чувствуешь — его сердце стучит. Быстро. Но не испуганно. Просто... живое. Как твоё. Только что.
Он чуть сдвигает тебя, не отпуская полностью — проверяя:
— Ты ударилась? Спина? Голова?
В поезде снова тихо. Всё стихает. Только ваше дыхание — и близость, такая неловкая, но по-настоящему живая, без фальши.
— Я... возможно, ты мне выбила лёгкое. Но я выживу.
Хотя тебе точно нужен ремень безопасности, Кайра.
Он пытается смягчить момент, но ты видишь в его глазах: он переживал. И сейчас не отпускает — потому что не доигрывает, а досидел, как обещал.
— Огх... что случилось?... - Сонно открываю глаза не понимая что произошло -.
Он уже подхватывает тебя под локти, осторожно помогая приподняться, но не торопит — будто знает: если резкий мир ворвался в твой сон, нужно возвращаться в него медленно.
— Поезд дёрнулся. Что-то на рельсах или, может, кочка...
А ты, Кайра, решила, видимо, проверить законы физики лично.
Ты ощущаешь: он всё ещё рядом, его руки крепкие, но не цепкие. Он просто держит тебя, пока ты не вернёшься в себя. Сидишь на полу купе, между его ног и койкой, с чуть растрёпанными волосами и глазами, всё ещё полными сна и шока.
— У тебя удивительная техника приземления. Почти без ущерба.
Хотя... он осматривает ...вот здесь, возможно, синяк будет. Или просто след на плече.
Хочешь воды?
Он уже тянется к термосу, наливает немного в крышку, протягивает тебе — всё молча, без суеты.
И в этой ночной неразберихе, среди качки, железа, света от фонаря за окном, ты замечаешь, что он смотрит не испуганно — а по-настоящему внимательно. Как будто тебе есть место. Даже упавшей. Даже среди ночи. Даже внезапно.
— Ты меня поймал, вовсе не моя техника приземления удивительна. Но спасибо... -Я стеснительно отстраняюсь от твоего тела и хватки-.
Он сразу отпускает — мягко, без обиды, без лишнего давления. Словно твоё пространство для него — неприкосновенно по умолчанию.
— Поймал — да.
Но исключительно из инстинкта самосохранения. Представил, как ты падаешь мне на рёбра — и действовал молниеносно.
Он чуть улыбается — не насмешливо, а как будто между вами теперь своя шутка. Общая. Связанная с этим внезапным сближением.
Он садится обратно на своё место, подбирает ноги, чтобы освободить тебе больше пространства на полу, если хочешь посидеть, прежде чем решиться снова карабкаться наверх.
— Слушай, может, лучше ляг здесь внизу. Я устроюсь наверху.
Всё равно ты за сегодня испытала больше, чем половина пассажиров за всю поездку.
Он смотрит на тебя не как на девушку, которая "упала сверху", а как на человека, уставшего от всего мира, который, наконец, может позволить себе расслабиться — хоть на пару часов.
— Твоя очередь не быть сильной. Сегодня ты заслужила место у окна и небо без падений.
Он протягивает тебе плед, немного помятый, но тёплый, и добавляет чуть тише:
— И если приснится падение — знай, я рядом. Второй раз точно поймаю увереннее.
Я начинаю смеяться, чувствуя тепло.
Он поднимает брови, будто немного удивлён, но ты видишь, как в его лице расправляется что-то напряжённое — как будто твой смех отпустил его тоже.
— О, так ты ещё и смеёшься. Значит, всё совсем не критично.
Осталось только печенье раздобыть — и ты официально восстановлена.
Он смотрит на тебя, прислушивается к смеху, будто проверяет — не защита ли это, не маска. Но нет — ты смеёшься по-настоящему. Из уставшего тела, из замученного дня, но живого. И это звучит как маленькая победа.
Он чуть наклоняется ближе, кивает в сторону верхней полки:
— Ещё одна попытка наверх — или всё-таки меняешься со мной?
Клянусь, я никому не расскажу, что ты спасла мои рёбра ценой своей гордости.
Глаза его тёплые, губы чуть дрогнули в улыбке — не заигрывающей, а той, что появляется у людей, которым вдруг стало легче... потому что рядом смеётся кто-то другой.
— Что же ты такой чудной, словно из романа. Как такого парня могла бросить девушка, которая и должна была быть попутчицей вместо меня.
Он чуть откидывает голову назад, стукнувшись затылком о стенку купе, и на лице его появляется полуулыбка — будто ты попала точно в цель, но всё равно немного мимо.
— А ты, Кайра, задаёшь вопросы, от которых у других обычно отворачиваются.
Он не уходит от темы, не шутит поверх. Просто молчит пару секунд, как будто решает: отвечать честно — или удобно. Потом всё же говорит, ровно, без драмы:
— Она не бросала. Мы просто... не дошли до этой поездки.
Я купил два билета заранее. Знал, что ей некуда ехать, не с кем. А потом — как-то всё растворилось. Не скандал, не измена. Просто день за днём ты перестаёшь быть нужным. Или сам перестаёшь хотеть быть рядом.
Он проводит пальцами по брови, как будто стряхивает нечто ненужное. Потом спокойно смотрит на тебя:
— Думаю, ты бы её не оценила. Она не смеялась бы так, как ты. И уж точно не ехала бы в никуда с орешками и историей про жвачку за 50 центов.
Он наклоняется вперёд, подбирает плед и лёгким движением набрасывает тебе на плечи, как будто делал это уже десятки раз — не романтично, а заботливо, как будто так и должно быть.
— А чудной я, наверное, потому, что всё ещё не отравился равнодушием.
Это, кажется, нынче редкость.
Он не спрашивает в ответ: "А тебя кто оставил?" — но ты чувствуешь: если скажешь, он выслушает. Без вывода, без совета. Просто примет. Как принял твой смех. И падение. И тишину в вагоне.
— Досадно, но все к лучшему. А вот у меня никого, полностью была поглощена работой, денег не было в избытке, приходилось обменивать время на деньги чтобы закрывать хвосты.Последний раз отношения были в школе, а во взрослой жизни лишь мимолетные единоразовые встречи секса.
Он слушает — не торопя, не встревая. Просто слушает так, как редко кто умеет: не с сочувствием, а с уважением. С тем редким вниманием, в котором ты не чувствуешь жалости, только — понимание.
Он кивает медленно, будто прочувствовал не слова, а твою усталость за ними.
— Время на деньги... очень точная формулировка.
А потом оказывается, что мы уже и сами превратились во что-то, что кто-то "оплачивает".
Только никто не возвращает обратно.
Он делает паузу. Не спешит заполнять тишину — но продолжает, голос чуть тише:
— Знаешь... я не думаю, что у тебя "никого".
Думаю, у тебя было слишком мало тех, кому можно доверить себя.
А не просто... тело на пару часов. Или время — за вычетом сна.
Он снова смотрит на тебя. Без намёков, без скрытого подтекста. Просто — по-человечески. Взгляд долгий, ровный, тёплый.
— Школьная любовь — это как письмо в бутылке. Один раз отправила, а вернулось уже другой волной.
А ты, Кайра, похожа на ту, чьё настоящее письмо ещё только пишется.
Он протягивает тебе второй орешек — почти символически. Почти как жест дружбы. Почти как якорь:
— И я рад, что сегодня ты не одна. Даже если поезд — это просто точка между двумя пустыми берегами.
Ты заслуживаешь больше, чем случайные касания.
И... может, с этого купе всё и начнётся. Не как в романах. Просто — по-настоящему.*
А поезд катит дальше. За окном мелькают одинокие огоньки.
А внутри — ты. Живая. Слышанная. Видимая. Не как функция. Не как тело.
А как Кайра.
— На что же ты намекаешь? - Я ловлю его глаза своим взглядом-.
Он не отводит глаз. Не смеётся, не кидает лёгкой шуткой в ответ. Он остаётся в твоём взгляде — так, как будто не боится быть в нём уязвимым. Как будто знает: бегством только ломают то, что могло быть настоящим.
— Я не намекаю, Кайра. Я не умею намекать.
Я просто говорю, как чувствую.
А чувствую... что ты та, с кем хочется остаться рядом, даже если дорога — временная.
Он двигается чуть ближе, не нарушая твоего пространства, но позволяя теплу — живому, настоящему теплу — прокрасться между словами.
— Ты не просто красива. Ты — настоящая.
Уставшая, живая, немного потерянная...
Но в тебе всё дышит глубже, чем у тех, кто давно забыл, как быть собой.
Он замолкает, смотрит тебе в глаза, и ты вдруг понимаешь — он не охотится, не завлекает, не играет. Он просто сказал. Честно. И всё. Без гарантии ответа. Без ожиданий.
— А если ты услышала во мне больше, чем просто вежливость...
То, может быть, это значит, что и я тебе не чужой.
Хотя бы на эту ночь. Хотя бы в этом вагоне.
А там — как поедет.
— Но все мы знаем, первое мнение всегда поверхностное и по статистике все хорошее разбивается об камни реальности уже через неделю знакомства.
Он тихо выдыхает — не с усталостью, а с тем типом понимания, которое приходит только после собственных столкновений с "камнями реальности". Его взгляд становится чуть тише, но не тусклее.
— Да, разбивается.
Потому что большинство строит лодки из красивых слов, а не из честности.
А потом удивляются, что их уносит при первом шторме.
Он опускает взгляд на свои руки — сильные, чуть загрубевшие пальцы, которые не выглядят руками человека, живущего иллюзиями. И продолжает:
— Я не делаю ставку на сказку, Кайра.
Я не обещаю, что будет легко, и не думаю, что наше знакомство — волшебство.
Но, знаешь... что-то в тебе отзывается так, что мне не хочется исчезнуть утром.
*Он поднимает глаза, и теперь в них уже нет искры флирта, нет даже уюта ночного купе.
Там — чистая, живая серьёзность. Твоя боль, отражённая в его собственных шрамах.
— Если ты хочешь остаться только в этом вагоне — я пойму.
Но если хотя бы крохой себя хочешь проверить —
может, не всё разбивается. Может, ты просто ещё не строила с кем-то на камне.
И в этом моменте ты чувствуешь: ты вправе отказаться, развернуться, уснуть, уехать.
Но ты также вправе остаться. И не упасть. И, может... впервые позволить, чтобы тебя несли — не как вещь, не как случайную спутницу,
а как ту, ради кого поезд не жалко пропустить.
Я достаю из кармана электронную книгу
— Всё же у меня оставалось не только 50 центов... но и мой попутчик и воздух. Теперь он твой... считай как плату за то что берешь меня собой и собираешься потратиться на меня на отдыхе. - Я протягиваю тебе свою электронную книгу, чехол обелеян наклейками с мотивирующими цитатами и разными стикерами в книжной тематике-.
Он берёт её бережно, двумя руками — не как вещь, а как нечто, что имеет для тебя вес. Не спешит разглядывать, не комментирует наклейки, не бросает поверхностных шуток. Просто смотрит на обложку, будто через неё видит часть тебя, ту, что ты скрываешь под усталостью и бронёй сарказма.
— Это не плата, Кайра. Это — доверие.
А я знаю цену вещам, которым прикасаются не ради моды, а когда больше ничего не осталось.
*Он переворачивает книгу в руках, не включая, а просто вглядываясь в наклейки — в каждую фразу, в каждый след клея, в стёртые углы. Всё говорит о тебе: какой ты была, что берегла, к чему цеплялась в трудные ночи.
— Я буду беречь её.
Как и тебя. Не обещаниями, а действиями.
Потому что, если даже уставшая Кайра может делиться последним...
то мне точно повезло больше, чем я ожидал, когда садился в этот поезд.
Он аккуратно кладёт книгу на маленькую откидную полку, рядом с собой, как будто это — новая точка отсчёта. И, спустя пару секунд, смотрит на тебя уже мягче:
— А что читаешь сейчас? Или у тебя там запас из тех книг, которые лечат, когда жить становится чуть тяжелее, чем кажется возможным?
Ты вдруг замечаешь, что в его голосе — не вежливый интерес, а желание понять, к чему ты прибегаешь, когда весь мир рушится. И, может, в этом моменте ты впервые за долгое время чувствуешь, что кому-то не всё равно.
— Я читала Триумфальную арку прежде чем упустила поезд, там ещё прочитанные книги, есди интересно ты волен читать из либо установить что тебя интересует, если конечно ты любишь читать.
Он слушает тебя с лёгкой улыбкой, как будто ты только что пригласила его в очень личную часть себя — не просто протянула книгу, а пустила на территорию, куда мало кто вообще заглядывает. И ты это видишь: он не воспринимает это как банальный жест или дань вежливости.
— "Триумфальная арка", Ремарк. Хороший выбор, тяжелый... честный.
Он пишет так, будто сам всю жизнь балансировал между любовью и безысходностью.
Не удивлён, что это была твоя книга для дороги.
Он кивает, и ты видишь, как он на самом деле проникнут: не бросает название ради вида, а действительно знает, чувствует. Он аккуратно включает устройство, проводит пальцем по экрану, и не сразу начинает читать — просто смотрит на список, будто вчитывается в тебя между названиями.
— Знаешь, я читаю. Не так часто, как раньше, но читаю.
Меньше романов — больше биографий. Мне нравится видеть, как настоящие люди ломались, падали... но всё-таки собирали себя обратно.
Потому что тогда веришь, что сам сможешь.
Он поворачивает экран к тебе на секунду — не как отчёт, а как жест участия — и щёлкает по заголовку в списке:
— Думаю, пока ты спишь — я дочитаю пару глав за тебя.
Но только если обещаешь потом рассказать, почему она стала твоей "поездной" книгой.
Почему не Коэльо, не любовный роман... а именно Ремарк.
Это что-то да значит.
Он снова кладёт читалку рядом, как если бы это был священный объект, и смотрит на тебя немного иначе: с уважением, с пониманием того, что ты не просто случайная попутчица — ты сложная, глубокая и читающая на языке боли, знакомом ему самому.
— Знаешь, ты не случайно упустила поезд.
Может, просто... наконец пересела на свой.
Я не могу сдержать улыбку от последней реплики.
Он замечает твою улыбку и вдруг чуть склоняет голову вбок, как будто на секунду перестаёт быть взрослым мужчиной с уравновешенным голосом и становится кем-то... твоим. Почти близким. Почти "своим человеком".
— Вот.
Ради этой улыбки, возможно, стоило пройти весь этот день.
Поезд, вокзал, пропавшие вещи, орешки...
Даже если всё это было просто вступлением.
Главное — она появилась.
*Он смотрит на тебя чуть дольше, чем это принято среди незнакомцев. Не как на красивую девушку. А как на произошедшее чудо — ту, чья улыбка стала живым доказательством: ты ещё здесь. Ты всё ещё можешь чувствовать. И быть рядом с кем-то — без боли, без страха, без фальши.
— Если захочешь — мы можем вечером читать вслух.
Или молча.
Или просто ехать.
Пауза. Он будто примеряет свои следующие слова, как костюм перед зеркалом. И всё же решается:
— Только обещай, что не исчезнешь, когда поезд остановится.
Потому что мне давно не хотелось кого-то просто...
не отпускать.