В стенах
«Некоторые называют это воспитанием. Но у страха нет названия — он просто живёт в стенах, дышит рядом и учит тебя молчать.»
— неизвестный дневник из библиотеки Бладмуров
— Элиза, — послышался тонкий голос служанки.
Девочка резко вынырнула из недр своей фантазии.
— Элиза, ваш отец ждёт вас, — произнесла Антуанет с мягкой улыбкой на лице.
Элиза не понимала, почему та говорит это с такой мягкостью. Почему не с грустью?
Антуанет ведь знала: отец позволял ей играть в саду лишь до обеда.
А если звал раньше — это всегда значило наказание. Или одно из его "наставлений", жестоких и холодных, как каменные плиты внизу лестницы.
Так почему же служанка улыбается? Почему не сочувствует, не жалеет?
Разве она не понимает, что Элизе сейчас будет больно?
Молча поднявшись с мягкой травы, девочка отряхнула подол платья и, взглянув Антуанет прямо в глаза, тихо произнесла:
— Я боюсь идти.
Несмотря на суровое воспитание, она всё ещё была ребёнком — ребёнком, который жаждал тепла и заботы.
Пусть не знала их с рождения и думала, что все дети растут в такой же холодной строгости, — но в глубине души всё равно надеялась, что однажды получит ту самую, настоящую, родительскую любовь.
Но отец говорил иначе.
Он твердил, что, чтобы стать достойной графиней, она должна пройти через боль.
Что он "вылепит" из неё великую, сильную, безупречную.
И она верила. Верила, потому что больше не было никого, кому можно было бы поверить.
Антуанет молча развернулась и направилась к замку, а Элиза — не сразу. Она стояла несколько секунд, будто надеялась, что голос служанки ошибся, что она ослышалась, что отец всё же забудет.
Но холодный ветер, пробежавший по её тонким плечам, как напоминание, подтолкнул её вперёд.
С каждым шагом к замку трава под ногами казалась всё жёстче, воздух тяжелел, а в груди нарастало знакомое ощущение — как будто по телу медленно ползёт ледяная змея.
Дубовая дверь зала была приоткрыта.
Элиза вошла.
Тень отца уже ждала её. Он стоял у огромного окна, залитого светом дня, который, казалось, не мог пробиться сквозь него.
Граф Бладмур был как всегда — с суровым, но спокойным лицом.
Темные глаза не отражали ни единой эмоции — в них, казалось, пряталась сама тьма.
Черные волосы аккуратно зачесаны назад, ни единой непослушной пряди. На пиджаке отца — герб рода Бладмур, холодно поблёскивающий в свете дня. Он никогда не снимал его. Ни в праздник, ни в траур.
— Ты понимаешь, в чём твоя вина? — произнёс он ровным голосом.
— Отец... прости, я больше так не буду, — дрожащим голосом ответила Элиза.
— Молчать, — голос стал ниже, тяжелее. — Я запретил тебе так отвечать. Ты должна понять, за что виновата, и только после — каясь, просить прощения.
Серые глаза Элизы затуманились, по щекам побежали первые слёзы. Маленький нос покраснел, ноги задрожали, будто земля под ними вот-вот треснет.
Удар.
Хлёсткий. Привычный. И всё же — не менее болезненный, чем в первый раз.
— Через боль приходит осознание, — холодно сказал он. — Не осознаешь — считай, это профилактика.
Элиза не знала, в чём провинилась. Ни тогда, ни позже. Только с годами пришло понимание: была ли она виновата или нет — не имело значения.
Побои были неизбежны.
Потому что её отец был не просто строгим — он был тираном, садистом, чья любовь измерялась степенью покорности.
Когда отец, наконец, закончил своё «воспитание», он холодно произнёс:
— Отправляйся к матери. Пусть сотрёт кровь и займётся твоими учениями.
Элиза лишь молча кивнула, изящно склонилась в реверансе, как её учили, и вышла из кабинета, стараясь не дрожать при каждом шаге.
Слёзы больше не текли — словно испарились в жаре боли и стыда. Прохладный воздух коридора обжигал кожу, но спина продолжала пульсировать в такт сердцу. В груди копилась тяжёлая обида, заглушающая даже страх и злость.
Как и велел отец, она направилась в покои матери.
Войдя, Элиза застала графиню в её обычной позе — на бархатной кушетке, возле окна. Она была одета в своё любимое бордовое платье, чёрные рюши которого лежали в идеальных складках. Длинные волны угольно-чёрных волос спускались до самой талии. В тонких, почти прозрачных пальцах графини тлела сигара — запах горького дыма наполнял комнату, смешиваясь с ароматом розового масла.
— Мама... — несмело произнесла Элиза.
Графиня Мариэль не отреагировала сразу, её взгляд оставался прикован к пейзажу за окном.
— Отец велел мне прийти к вам, — продолжила девочка чуть громче. — Сказал, вы должны стереть кровь и заняться со мной учениями...
Графиня наконец обернулась. В её лице не было ни сочувствия, ни раздражения — только усталость и безразличие, отполированные годами отстранённости.
— Иди к служанке. Пусть приведёт тебя в порядок. Потом — в библиотеку. Я зайду.
Её голос был спокоен, но колюч. Слова — словно ледяные иглы, вонзающиеся в сердце.
Элиза вновь кивнула. Без эмоций. Без слов. И, поклонившись, вышла.
⸻
Слова матери, холодные и точные, больше не тревожили Элизу. Она не ждала от неё ласки — только приказаний. И получила их.
Та же Антуанет, служанка, без единого слова увела девочку прочь, через коридоры, пропахшие воском и влажным камнем. Всё происходило словно по отработанному сценарию — таз с водой, мягкая ткань, запах травяной настойки. Руки работали аккуратно, привычно, почти машинально. Кровь со лба и губ смывали так, будто это была лишь пыль с фарфора.
Никто ничего не спрашивал. Никто не предлагал утешения.
Платье сменили на чистое, спину обвязали шелковыми лентами, чтобы скрыть следы удара, волосы расчёсывали, пока те не легли волной на плечи. В глазах Антуанет мелькнуло что-то — не жалость и не усталость, а что-то близкое к этому.
Спустя час Элиза стояла перед высокой дверью библиотеки. Её ладони были сложены перед собой, как учили, спина — ровная, взгляд направлен вперёд.
Она не дрожала. Не хмурилась. Была — как надо. Как хотели.
Взявшись за ледяную ручку, девочка медленно отворила массивную дверь — ту самую библиотеку, где поколения детей рода Бладмур с трепетом и страхом склоняли головы над древними оккультными манускриптами.
Эти книги — не просто страницы с чернилами. Это врата. Врата в ад, где тонут юные души графства, изучая тексты, посвящённые существу, чей возраст превосходит не только историю замка, но и самого мира.
Его имя — Асмодей. Старший герцог ада. Тот, кто даровал роду Бладмур красоту, власть, роскошь и силу — в обмен на цену, куда выше, чем может дать смертный.
Не десятки, не сотни — а тысячи душ были принесены в жертву гневному демону. Их крики и проклятия до сих пор, словно шёпот сквозняка, витали между пыльных полок, зовя тех, кто посмел стать наследником завета.
Теперь следующая душа, предназначенная для обречения, стояла на пороге.
Элиза Бладмур — ещё не ведая, что с рождения её путь уже проложен в капкан вечного служения.
Библиотека встретила её гробовой тишиной.
Только скрип старых половиц под шагами отзывался эхом, будто стены замка узнавали свою наследницу.
Сквозь витраж пробивался тёплый солнечный свет, но и он, словно боясь тревожить мрак, рассыпался в пыли, не достигая книжных полок.
В центре зала стоял массивный круглый стол из тёмного, почти чёрного дуба. За ним, в полутени, восседала мать — графиня Мариэль.
Изящная и безупречная, как всегда. Её лицо было непроницаемым, словно выточено из фарфора, а взгляд — холодным, как сама зима.
Только графы и графини рода Бладмур имели право передавать детям знания тьмы. Никому другому не позволялось прикасаться к наследию, в котором хранилось истинное значение древних манускриптов.
Мариэль перевела взгляд на дочь и, не поднимая голоса, произнесла:
— Садись. У меня мало времени сегодня.
Элиза послушно склонилась в лёгком реверансе и села напротив, стараясь не издать ни звука. Она знала: графиня не терпела шума — ни в доме, ни тем более в зале знаний.
— Открой Liber Umbrarum, страница шестьдесят шестая, — сказала мать, перелистывая собственный экземпляр.
— Сегодня начнёшь читать язык, на котором произносят бесовскую молитву. Если справишься — перейдём к Чёрному Псалтырю.
Книга, лежащая перед Элизой, была обтянута плотной, грубой кожей. На корешке — символы, от которых болели глаза, если задержать на них взгляд. Казалось, они шевелились, перестраивались, будто дышали.
Дрожащими от предвкушения руками Элиза раскрыла страницу. Бурые чернила — густые, почти как кровь — впитывались в жёлтую бумагу, будто продолжая жить в ней.
Она любила занятия. Ей нравился оккультизм, ритуалы, писания. Изучать нечто сокровенное, скрытое от людей — то, что навеки останется в её памяти и в стенах родного замка.
— Прочти вслух первое предложение, — прозвучал холодный голос матери.
Элиза глубоко вдохнула, словно перед прыжком в чёрную воду.
И начала читать.
Слова царапали язык изнутри, режа слух — чужие, тяжёлые, вязкие. Они шептались сами, изгибались в воздухе, перекликались в её голове.
В этот миг библиотека стихла окончательно.
Звук исчез. Остался только её голос... и что-то ещё.
Что-то притаилось между буквами и тенями.
Её голос дрожал — не от страха, а от усилия. Он становился чужим. Не детским.
Шёпот заполнил её сознание.
Где-то в глубине — будто далеко, но всё ближе — раздался смех. Сухой, безумный.
А затем — глухой, размеренный стук копыт.