кровавый день рождения. Тайный пир
«Когда цветок раскрывается среди яда — он не становится менее ядовитым. Он становится красивее.»
— из дневника Графини Мариэль Бладмур
⸻
Огромные хрустальные люстры отбрасывали блики на стены древнего бального зала, где позолота потолков чередовалась с паутиной веков. Горели сотни свечей, отражаясь в старинных зеркалах, день рождения был похож на траур ,но в этом и заключалась изюминка этой семьи
мрак был им по нраву ,они видели в нем больше чем остальные
В центре зала стояла — Элиза.
Высокая, изящная, в черном бархатном платье, расшитом серебром. На щеках — лёгкий румянец, в глазах — тот самый дерзкий, почти вызывающий огонь, который в детстве был едва заметным искорками.
Ей исполнилось шестнадцать.
Но вместо друзей — зал, полный родни: кузены, высокомерные тётушки
Все — потомки рода Бладмур. Все — они под бесовским покровом блестели своей красотой и нескончаемой молодостью
Элиза стояла прямая, будто сама стала частью архитектуры замка — живой готической скульптурой. будто покойница лежащая в гробу ,то что она жива выдавал лишь стук сердца
Служанки поправили складки платья. Музыка смолкла.
В зал вошёл её отец.
Граф Моррис Бладмур был всё тем же: безупречный, пугающий, с гербом рода на груди. на его лица играла несвойственная ему ухмылка
Элиза нахмурилась несвойственным переменам отца
Сегодня особенный день ,ты стала почти взрослой и совсем скоро станешь графиней замка Бладмур, будешь хозяйкой своего ритуала . Моя дочь преуспела в учениях ,в ее глазах я вижу огонь к оккультным наукам Произнес он обращаясь к толпе гостей поднимая бокал вина
-У тебя будет подарок .Особенный .-Его голос стал тише .-Такой ,какого не получала не одна Бладмур до тебя
Потому что ни одна Бладмур не была так глупа и не покорна как ты
лицо Элизы не изменилось,но внутри уже начала накатывать тошнота от липкого страха .
Она знала: в этом доме слова «особенный подарок» не предвещали ничего обычного.
— Ричард, вноси подарок, — молвил граф с той же неизменной ухмылкой, холодной и тяжёлой, как лезвие ножа.
Слуга вошёл в зал, неся большую коробку, затянутую в бордовый бархат. Он подошёл к столу и поставил её прямо перед именинницей.
— Прошу, открывай. Не томи нас ожиданием, — в голосе отца сквозило удовлетворение. Как будто он заранее знал, какова будет её реакция.
Где-то в толпе родственников раздался голос тёти Харис:
— Ну, открой уже, милая!
Элиза сглотнула. Пальцы дрожали, когда она потянулась к крышке. Казалось, воздух стал гуще, плотнее. Деревянная шкатулка щёлкнула замком, и в следующее мгновение — её жизнь треснула.
Внутри лежала голова.
Натаниэля.
Глаза Элизы расширились от ужаса.
Кровь застыла в жилах.
Сердце... не билось.
Мир — оборвался.
Звон в ушах заглушил всё: разговоры, музыку, даже дыхание. Накатила тошнота. Захотелось исчезнуть, стереть себя, провалиться в землю. Но прежде... выжечь этот замок до основания. До камней. До корней. Уничтожить каждого, кто смеялся за этими стенами.
Перед её глазами, как вспышка, возникла последняя ночь.
⸻
За день до рождения.
Луна висела так низко, будто собиралась рухнуть.
Они сидели в саду среди роз — в том самом, где впервые поцеловались. Глупо, неловко. Ей было 14. Ему — 16.
— Тебе скоро шестнадцать, — сказал он, глядя в небо. — Скоро станешь настоящей Бладмур.
— Я не хочу быть настоящей Бладмур, — шептала она. — Я хочу быть собой.
— Собой? — Он усмехнулся. — А кто ты — без их правил, без их тьмы? Ты идёшь по их дороге, не по своей. У тебя даже желания не твои.
Она не ответила. Потому что не знала. Где её желания ,а где ее отца . О чем вообще она мечтает?
Тогда он резко повернулся к ней.
— Убежим. Завтра. До рассвета.
Элиза посмотрела на него. Серьёзно, впервые по-настоящему.
— Ты правда думаешь, у нас получится? Ты же знаешь, кто они.
Он взял её руку — тонкую, холодную, как стебель розы.
— Я не боюсь. Ради тебя — нет.
Она улыбнулась. Настояще. Без маски.
— Тогда приходи. До рассвета.
Он кивнул.
— Я приду. Даже если будет смерть.
Когда он уходил, она смотрела ему вслед. А потом — на звёзды.
Те же, что в ту первую ночь, когда она шептала в пустоту:
Пусть хоть кто-то любит меня за то что я есть
Смех.
Это было первое, что вырвало меня из воспоминаний.
Смех — и аплодисменты.
Я медленно подняла взгляд, полный слёз, на отца.
На моём лице застыл немой, отчаянный вопрос:
— За что?
— Элиза, дочь семьи Бладмур... — с насмешкой произнёс граф. — Спуталась с каким-то сыном рыцаря. Это, по меньшей мере, забавно.
Толпа за моей спиной снова засмеялась. Кто-то искренне. Кто-то — из страха.
— Твоего будущего мужа мы с Мариэль уже выбрали, — продолжал он. — И знай: такая участь ждёт каждого, с кем ты попытаешься сбежать. Каждого, кто посмеет потянуться к тому, что принадлежит дому Бладмур.
Я повернулась к залу. Лица родственников — как мраморные маски. Никто не сочувствовал. Никто даже не моргнул.
И тут голос тети Мари послышался сзади Элизы
— Милая, ты разве не рада?
Если ты действительно любила этого мальчика — теперь его голова останется с тобой навсегда. Ты сможешь любить его, даже выйдя замуж.
А если не хочешь с ним расставаться... — она сделала лёгкий глоток вина, — твои повара могут приготовить его плоть. Съев его, ты станешь его частью. Навеки.
Тишина. Мир оборвался снова.
— Ты ведь не хочешь его потерять, правда?
Она безумна.
— пронеслось в моей голове.
Они все безумны.
И я поняла это слишком поздно.
Натаниэль был первым, кто показал мне другой мир. Мир, где можно было смеяться — не прячась. Где прикосновение не означало боль, а слова — приказ.
После него я впервые осознала, насколько больна моя семья.
Насколько несчастлива я.
И как глубоко я — безвольная игрушка в руках отца и матери.
Без имени. Без права. Без будущего.
Девушка выбежала из бального зала, не оглядываясь.
Её дыхание сбивалось, платье цеплялось за мраморные углы, сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу.
Но музыка осталась за спиной. Смех, звон бокалов — всё продолжалось, будто ничего не случилось.
Именинница ушла — и что с того? Праздник рода Бладмур не зависит от чувств.
Элиза ворвалась в свои покои, захлопнула дверь и, споткнувшись, упала лицом в подушки.
Она не кричала. Она выла беззвучно, вжимаясь в шелковую ткань, пока не стало трудно дышать.
Смысла больше не было. Ни в бегстве. Ни в сопротивлении. Ни в самой себе.
Где бы она ни скрылась — её всё равно найдут. Вернут.
И снова заставят делать «как положено».
Стук.
Тихий. Размеренный.
Элиза даже не успела удивиться — в дверь вошла мать.
Мариэль подошла молча, села на край кровати. Простыня чуть смялась под её весом.
Она не взглянула на дочь. Лишь смотрела вперёд, сквозь комнату, как будто говорила в пустоту.
— Съешь его останки, — спокойно произнесла она. — Так будет правильно.
Элиза резко села. Красные глаза, испачканные тушью щёки.
— Что?.. Что ты сказала?..
— Это семейная традиция, — продолжила графиня всё тем же ровным, почти убаюкивающим голосом. — Я тоже ела. Мой первый возлюбленный. Мы не могли быть вместе. Я знала это. Он тоже. Поэтому я сама... — она на мгновение замолчала. — Я сделала всё, как велит кровь.
— Вы... вы безумны... — голос Элизы дрогнул. — Все вы... ненормальные...
— Кто-то убивал сам. Кто-то — поручал отцу. Но суть одна: мы не оставляем чувства незавершёнными.
Плоть — это память. Вкус любви, который больше не повторится.
— Мама, — голос Элизы сорвался. — Это больное, это безумие! Я не буду этого делать!
Она вскочила, отступая, будто мать могла броситься на неё прямо сейчас с подносом.
— Вы... вы нелюди.
Вы чудовища.
Я ненавижу вас всех!
Крик сотрясал стены, дрожал в груди. Но Мариэль даже не дёрнулась.
Она лишь встала и, поправив платье, направилась к выходу.
Уже на пороге, не оборачиваясь, произнесла:
— его тело в картере ,если надумаешь скажи поварам что б его достали и приготовили ,пока он не начал гнить
Подумай.
Смех. Гул голосов. Мерцание свечей за дверями, что когда-то были её миром.
А теперь — за ними остались только маски.
Элиза стояла у входа в винтовую лестницу, что вела вниз — в старые хранилища, в картер, где хранили мясо. И тела.
Туда, куда не ходили дети.
Туда, где остался он.
Она спустилась.
Воздух был холоден и пах солью, железом и сыростью веков. Факелы не горели — лишь лунный свет пробивался сквозь решётки в потолке, рассыпаясь по камню, как пепел.
Он лежал на столе. Обнажённый. Бледный. Словно мрамор.
Натаниэль.
Её Натаниэль.
Тот, кто сказал: "Я приду. Даже если будет смерть."
И он пришёл.
Но теперь он был тише любого шёпота.
Никогда больше не скажет «ты — не Бладмур, ты — ты».
Никогда больше не поцелует. Не подаст руку. Не вытащит из этого ада.
Он был просто мясо.
Элиза подошла ближе. Стояла над телом, как над алтарём.
«Если ты любила этого мальчика — его голова останется навеки с тобой...
...а если не хочешь расставаться, твои повара могут приготовить его плоть...»
Слова матери. Голос тёти.
Они звучали по-новому.
Это была не шутка. Не издевка.
Это был ритуал. Жестокий. Животный. Древний. Но — настоящий.
Она провела пальцами по его груди.
Тёплая. Ещё не остыла.
"Ты сказал, что придёшь. Даже если смерть."
Голова Элизы опустилась.
— Так будь во мне.
Стань мной.
Раз ты ушёл из этого мира — стань моей плотью.
Я не отдам тебя ни матери, ни отцу. Ни смерти. Ты навеки будешь моим
Она опустилась на колени.
И впилась зубами в его руку.
В кожу. В мясо. Горькое. Солёное.
Тёплое.
Не приготовленное. Не осквернённое поварами.
Чистое. Натаниэля
И с каждым рвущим укусом, с каждым потоком крови, что стекал по подбородку — в ней что-то менялось.
Это была настоящая Элиза ,которая не остановится не перед чем ,если что то принадлежит ей -она заберет
она не будет делиться даже с самой смертью ,готова пойти на любые безумия
и в тот момент она поняла суть своей семьи .
эгоистичной ,жестокой семьи ,каждый исполнял свое желание-желание семьи бладмур была власть и раскошь
желание элизы стало -царствовать ,иметь куда большую силу чем имеет семья бладмур
отобрав у нее единственное личное и скромное желание ,она захотела большего -господства ,абсолюта
Она жевала его плоть, словно читала прощальное письмо.
И с каждой каплей — он становился частью её.
— Теперь ты не в аду.
Теперь ты во мне.
И никто, никто больше не отнимет тебя.
И с каждым рвущим укусом, с каждым потоком крови, что стекал по подбородку — рождалось, нет не рождалось -раскрывалось
Теплая плоть — сырая, живая, будто сердце ещё билось внутри. Зубы хрустели о сухожилия, язык ощущал вкус соли, железа и страха, которого больше не было.
Она ела его — и не плакала.
Она ела его — и больше не любила.
Теперь в груди пылал совсем другой огонь.
Это была настоящая Элиза.
Та, которую запирали годами. Та, которую вбивали в землю, растаптывали, приучали к тишине и покорности.
Та, чьё сердце вырвали — и она съела его сама.
«Если ты что-то любишь — ты не отдаёшь это смерти. Ты отнимаешь это у смерти. У всех.»
Она не собиралась делиться. Ни с отцом. Ни с матерью. Ни с дьяволом Ни с адом.
То, что принадлежало ей — будет её. Навсегда.
Она вгрызалась в его грудную клетку, пальцы судорожно вонзались в ещё тёплую кожу. Кровь текла по платью, по ногам, стекала в каменные трещины пола — словно земля сама хотела испить часть этого акта.
Она не траурила — она пировала.
В этот миг она поняла суть своей семьи.
Не проклятие.
Не жертву.
А выгоду.
Все в роду Бладмур исполняли своё собственное желание. Эгоистичное, мрачное, скользкое.
И Элиза поняла: она не станет исключением.
Она тоже будет жрать.
Но не крохи с их пиршеств.
А мир.
Теперь её желание — не любовь. Не свобода. Не месть.
Царствование.
Абсолют.
Господство.
Божественное право без богов.
И в её животе, в её венах, уже бродило мясо Натаниэля.
Он стал её плотью.
А значит — её началом.
Она подняла голову, кровь капала с подбородка, с губ, с ресниц. Глаза были пустыми, как чаша после обряда. Но в их глубине уже рождалось что-то иное.
Безумие.
Сила.
Смысл.
"Теперь я не просто Бладмур. Я — их венец. Я не продолжу род ,создам свой ,который будет куда сильнее "