ГЛАВА 48. ЕСЛИ ЛЮБИШЬ - УДАРЬ ПЕРВЫМ
Утро было безмятежным.
Розелла проснулась в одиночестве.
Пустая подушка рядом.
Тепло постели ещё держалось, но его уже не было.
Она не забила тревогу.
Пока.
Алессо часто уходил рано.
Но что-то в этом утре было иначе.
— Его нет с шести утра, — сказал Лука.
— Куда он пошёл?
— Не сказал.
— С кем?
— Без нас.
Сердце Розеллы дрогнуло.
Инстинкт, наточенный войной і любов'ю, уже шептал:
он пошёл туда, куда не хотел брать её.
⸻
Тем временем...
Алессо ехал сквозь горы.
На заднем сиденье — оружие.
В голове — только одно:
«Да, она — моя мать.
Но Розелла — моя жизнь.
И то, что растёт в ней — это моя точка, за которую я убью.
Без вопросов.
Без сожалений.»
Война не была гневом.
Она была необходимостью.
С шести утра до пяти вечера
шла тихая, грязная, кровавая зачистка.
Вилла Лукреции пала не с огнём,
а с точными выстрелами, скрытыми клинками и
одним последним выбором.
— Ты стреляешь в свою мать? — прошептала она, когда стояла на коленях, держа руку на ране.
Он смотрел молча.
— Я защищаю свою жену.
И то, что будет на её руках через несколько месяцев.
— Ты стал таким, каким я хотела тебя видеть...
— Нет.
Я стал таким, каким ты боялась меня видеть.
Он ушёл.
Не убил.
Но поставил точку.
⸻
Розелла стояла у окна.
Время — 18:03.
Шторы дрожали.
Руки — холодные.
Когда зазвучали шаги за дверью — она уже знала.
Он вернулся.
Весь в пыли. В крови. Уставший.
— Ты знал, что я бы пошла с тобой, — сказала она.
— Поэтому я ушёл.
— Ты не имел права.
— Я не имел выбора.
Она хотела крикнуть.
Но остановилась.
Потому что под её халатом было не оружие.
А чёрное кружево.
И шёлк.
И чулки на подвязках.
— Я ненавижу, что ты не взял меня, — прошептала она.
— Но я хотела быть той, кто встретит тебя красиво.
Даже если я зла.
Он подошёл.
Молча.
Развязал пояс халата.
— Ты не просто красива.
Ты — причина, по которой я больше не хочу войны.
Но готов начать её снова.
Если кто-то захочет забрать тебя.
Он поднял её на руки.
Отнёс к кровати.
Опустил.
Раздвинул ноги.
— Победу нужно чувствовать, — прошептал он.
— Так возьми меня.
Как будто я — твой трофей.
И твой дом.
Одновременно.
Он вошёл в неё резко, глубоко.
Их тела встретились в победном стоне.
Она выгнулась навстречу.
Кричала.
Стонала.
Сжимала простыни.
Он двигался так, как будто каждый толчок — это благодарность за жизнь.
А она принимала его, как будто тело — это храм, где живёт прощение.
Когда всё закончилось —
они лежали в тишине.
Голые. Потные.
Но целые.
— Теперь всё? — прошептала она.
— Нет.
Теперь — мы.
Навсегда.