Глава пятая
СОНЯ
Поезд Санкт-Петербург-Адлер отправлялся с Московского вокзала в половину третьего, но мы приехали раньше и уже в два стояли на перроне. Все, что могло нам пригодиться, уместилось в две спортивные сумки, клетчатый баул и большой отцовский рюкзак, что оттягивал мне плечи тяжким грузом. Илья нашёл знакомых, готовых приютить нас в Сочи, но сердце тревожно шептало, подсказывало, что отец нас сразу найдёт, отследит по билетам, перевернёт весь курорт верх дном. Илья предложил уехать Абхазию и отсидеться там, пока отцовские ищейки не устанут рыскать по городу.
Шура дремал, уложив кудрявую головушку на мягкую спортивную сумку, Илья перебирал документы, разглядывал билеты, вкладывая их в паспорта и свидетельство о рождение, потёртое на сгибе. Я нервно теребила лямку рюкзака, огладывалась по сторонам. Сердце билось в горле, так сильно я боялась увидеть знакомые лица охранников или самого отца, в его строгом чёрном пальто, с пронизывающим взглядом, под которым я точно сожмусь, превращусь в маленькую трусливую девочку, неспособную вырвать руку из крепкой хватки.
Вокзал шумел, гудел, полнился звуками. Милиционеры сновали из угла в угол, трясли бездомных, прятавших от промозглого под лавками и в тёмных углах; пластиковые колёсики чемоданов и тележек стучали по избитому асфальту перрона; где-то вдалеке заплакал ребёнок, но так громко и пронзительно, что мне хотелось зажать уши. Я думала, что Сашенька тоже будет плакать и капризничать, но он мирно дремал в долгом ожидании поезда.
— Поезд номер 149, следующий по маршруту Санкт-Петербург – Адлер прибывает на третий путь платформы номер два, — раздался металлический, перебиваемый помехами женский голос из динамиков.
— Можем идти грузиться, — Илья уже схватился за сумки, но я, вглядываясь в толпу на перроне, мягко положила ладонь на его предплечье.
— Подожди, Илюш.
Вдалеке замаячила светлая макушку. Лизу трудно было не заметить: высокая, с копной пышных мелких кудряшек, она почти бежала, а ноги её вихляли от лишней торопливости и высокого каблука потрёпанных сапожек. За ней широко шагал Костя в чёрной рабочей куртке, и, если бы он не пытался поспеть за Лизой, я бы подумала, что он приехал по велению отца. Она остановилась и завертела головой, словно глупая слеповатая курочка, и я, помахала ей рукой, привстав на цыпочки.
— Успели! — Лиза налетела с объятиями такими крепкими, что затрещали кости. — Сколько стоянка?
— Десять минут... Совсем мало...
— Не страшно... — С её губ сорвался судорожный выдох, но Лиза постаралась натянуть улыбку.
Мы замолчали. Я смотрела в её светлые глаза, полнившиеся теплом, безграничным, проникающим под кожу, обгоняя холод осенних ветров. Лизка была мне как старшая сестра: весёлая и безрассудная, поддерживающая и помогающая. Я знала её столько, сколько знала себя самому, и внезапное осознание, что может мы больше и не увидимся вовсе, кольнуло мне сердце. Лиза тоже это понимала — улыбалась через силу, словно нервы защемило и боль невольно просачивалась через ровный ряд зубов.
— Я буду скучать... — выдавила она тихо.
— И я, — губы не шевелились, точно само тело противилось прощанью. — Мы ещё обязательно увидимся. Вы приедете к нам в гости.
Я коснулась её плеча, скрытого тонкой истёршейся тканью, и усомнилась в свои словах. Этот плащ я видела на Лизе уже пятую осень, и, если купить новую одежду не представлялось возможным, едва ли она когда-то наскребёт на билеты.
— Ты, главное, звони мне, когда сможешь, — Лизка ещё раз крепко меня обняла, и я в последний раз вдохнула её сладкий запах сквозь мыльное удушье дешёвого порошка, что плохо смывался с одежды.
Рядом звучало нервное притопывание ногой. Поезд уже прибыл, и Илья явно хотел побыстрее погрузиться в вагон. Наш был третий, плацкартный, самые дешёвые места — две боковушки у зловонного туалета и одна нижняя полка в купе напротив. Мы решили, что деньги на продукты и жильё нам явно важней одиночного купе, хотя я и внесла свою небольшую заначку в общий бюджет. Если всё пойдёт по плану, нам с натяжкой хватит на жизнь.
— Давайте поторопимся, — наконец подал голос Илюша. — Еще полчаса документы будут проверять.
В голосе я уловила нотки недовольства, а мне уже усталость оттягивала плечи, Саша сонно возился на сумках, и хотелось просто приземлиться в поезд, уложить его, да самой растянуться на верхней боковушке и закрыть глаза. Я посмотрела на Костю. Его лицо осталось непроницаемым, кончик подпалённой сигареты вспыхивал красным цветом, словно сигнальный маячок — пора, пора, пора, беги!
— Он знает? — только и спросила я, глядя в его холодные чёрные глаза.
— Нет, — Костя с усмешкой выдохнул густой табачный, в горле запершило от горечи. — У него сейчас сложные переговоры, начнём искать тебя только к ночи.
— Не говори ему, пожалуйста, брось по ложному следу, выиграй нам время.
— Разберусь.
От его холодного хрипловатого голоса, по спине пробежали мурашки, но тусклый огонёк надежды внутри подсказывал — он нас не сдаст, он поможет нам, как помогает Лизе, Геле.
Илья свалил сумки у металлической двери и достал документы. Проводница недоверчивым взглядом окинула наши баулы, спящего у меня на руках Сашку, и покосилась на паспорта с вложенным в них свидетельством о рождении.
Она изучала все пристально, сверяла Илью с фотографией в паспорте. Желудок свело — казалось, сейчас она захлопнет паспорт и мерзким голоском позовёт милицию, всё закончится здесь. Но она пропустила Илью, а затем и меня с Сашкой. Костя помог занести сумки, и я с облегчением осторожно уложила Шуру на нижнюю полку, боясь, что с верхней он упадет.
Нашими соседями оказалась семейная пара, разместившаяся на верхних и нижних полках в купе, и студент, занявший место над Ильей. Скудные продукты из ближайшего ларька мы выставили на столик боковушки, поезд надрывно загудел, предупреждая о скором отправлении.
Толчок. Поезд тронулся. Рука легла на прохладно толстое стекло. За окном Лиза слабо помахала мне рукой, на впалых щеках блестели едва заметные дорожки пролитых слёз. В горле встал тугой ком, и, силясь его сглотнуть, ватной рукой я махнула ей в ответ. Костя прихватил её за локоть, вцепился мертвой хваткой, словно боялся, что она кинется вслед за поездом, что набирал ход, навсегда превращая их в размытые фигуры. Последнее воспоминание — самое яркое. Сколько бы я не пыталась вспоминать улыбку Лизы, перед глазами будут появляться хрустальные слёзы и тонкая почти костлявая ладонь в последнем взмахе.
Разбуженный ходом поезда и шумом плацкарта, Саша прильнул ко мне, вытаскивая из пагубных мыслей, и попросил коробочку сока. Я не смогла ему отказать и нарушила и без того ограниченный запас.
— Еще купим, — слабо вздохнула я, глянув на покрывшегося испариной Илью, и присела рядом с Сашей. Он жадно пил, но маленькими глотками, старался по-детски растянуть удовольствие. — Хочешь кушать?
— Не хочу, — Шура скинул маленькие ботиночки и улёгся кудрявой головушкой на сплюнутую подушку. Я погладила его коленку и уставилась на широкую спину Ильи, что заправлял постель на верхней полке.
В висках пульсировало. Колёса стучали, чемоданы ударялись об пол, люди галдели, воздух наполнился вязким запахом варёных яиц, курицы и лапши, тошнота усилилась. Кольцо душного вакуума вокруг окончательно замкнулось — сердце забилось так сильно, мне показалось, что оно ударяется о рёбра при каждой новой, стремительной пульсации. Слишком много чувств, тревожных и давящих, слишком много людей, но даже в тесноте, где кто-то постоянно касался то моей ноги, то плеча, я чувствовала себя одинокой потерянной в давке, теряющей доступ к кислороду. Хотелось кричать: вопль зародился внутри и, казалось, вот-вот выйдет из широко раскрывшихся лёгких, но он предательски осел в горле, рот нелепо раскрылся
Я закрыла глаза. Думалось, что прошло несколько секунд в спасительной темноте, холодные капли окропили лицо. Я разлепила тяжёлые веки и столкнулась с взволнованным взглядом Ильи, разгоняющего спёртый воздух газетой.
— Соня? — его голос едва слышался, в ушах противно звенело. — Сонечка? Ты как?
— Душно, — хрипло пожаловалась я. — Илюш, пойдем подышим...
— Поезд тронулся, — стук колёс напомнил, что мы уже в пути, а в тамбуре наверняка уже осел первый табачный дым. — Не получится, Сонечка. Давай, полежи немного.
Илья стянул с меня осенние ботинки, уложил ноги на подушку и поцеловал сухими губами в лоб прежде, чем приложить к нему мокрое вафельное полотенце. Капли холодной поды стекали за уши и под воротник, вызывая толпы мурашек, но щёки жарко пылали. В голове было туманно, Илья сидел на краешке полки и мягко гладил мою руку, Саша сидел на боковушке, вцепившись в меня беспокойным взглядом. Я через силу ему улыбнулась: нельзя пугать малыша, нельзя паниковать, нужно быть собраться и вынести два дня в душной клетке.
***
У вокзала в ряд выстроились старые пазики, маршрутки и такси. Отыскав автобус с пожелтевшей табличкой «Гагры», мы отдали деньги за проезд усатому южному мужчине в кепи и бежевой жилетке с бесчисленными накладными карманами. После прохладных ветров Северной столицы октябрь Адлера обрушился на нас жарким и влажным ветром, что солоно пах морем. Мы уселись на задние сидение с потёртой обивкой, едва уместив сумки у себя в ногах. Саша, квёлый после долгой дороги, почти не шевелился у Ильи на коленях, и я открыла окно, впуская свежий воздух в раскалённый на солнце салон.
Дорога казалась бесконечной. Два часа мы провели на границе: солдаты проверяли у всех документы, раскрывали чемоданы и ощупывали карманы. Сердце вновь зашлось в тревожном стуке, пока совсем юный мальчишка разглядывал наши паспорта, но я, чуть покачиваясь, успокаивала себя тем, что это лишь мера предосторожности и едва ли отец успел за два дня так далеко зайти в поисках нас.
Два года назад в Абхазии закончилась война, но люди всё равно тянулись на дешёвый курорт, ещё припыленный боевыми действиями: за окном мелькали полуразрушенные здания, брошенные и всеми забытые, люди в камуфляже с автоматами на перевес прохаживались вдоль разбитых дорог. А туристы лишь хотели поймать ласковое абхазское солнце, полежать на ещё теплых волнах Черного моря, собрать разноцветные камушки и ракушки на галечных пляжах, и потому не обращали внимания на разруху.
— Почти приехали, — шепнул мне на ухо Илья и крепко взял за руку, придавая сил.
Долго прогуливаясь по городу, мы всё-таки сняли небольшой домик у седовласой женщины с грозным взглядом. Старая постройка с покосившейся крышей и бугристыми стенами-мазанками явно повидала не одно поколение постояльцев, но я не смела жаловаться. Сашка, чихнув от пыли, плюхнулся на пружинистую кровать и расплылся в улыбке.
— Тут тепло, — заметил он, доставая из своего маленького рюкзачка разноцветную книжку. — И морем пахнет!
Моё обоняние улавливало лишь влажный запах плесени, но расстраивать Сашу я не хотела. Хоть море, хоть плесень, главное, что не душный поезд, не старый пазик и не даже не просторная золотая клетка отцовского дома. Душащий страх отступал вместе с медленным осознанием — он больше до меня не доберётся.
— Купаться, — прошептала я, уткнувшись Илюше лбом в плечо. Он опустил руки мне на талию, и я почувствовала ненавязчивое, но сильное поглаживание по боку сквозь ткань футболки. — Срочно купаться.
Сашка с живым радостным воплем бросил книжку. Морем хотелось не только дышать, но и им насладиться.
***
Мир замер. Превратился в рассеянный солнечный свет, и я грелась в его частицах, пронизывающих тело. Домик оказался в двух шагах от пляжа — пустынного, дикого, спрятавшегося от глаз назойливых курортников, и каждый день мы ступали по мелкой гальке, слушая, как пенные волны шуршат по камушкам и отдаваясь лёгкому бризу, вызывающему слабые мурашки озноба
Шурочка целыми днями играл на улице: пока мы были в доме, он сидел во дворе и лепил куличики в старой разваливающейся песочнице, поливал их водой из поржавевшей бочки и украшал листиками и мелкими цветочками. Я наблюдала за ним из кухни и крошила овощи на борщ, родной и знакомый после местной пресной мамалыги. На рынке урожай был дешёвым, то ли из-за сезонности, то ли местным очень нужны деньги. Мы закупились с лихвой, и теперь старенький холодильник «Саратов» громко гудел, охраняя наши запасы.
Иногда я поднимала взгляд, боясь, что Сашка убежал за низенький-забор штакетник, но в свои пять лет он был необычайно послушным и даже не пытался приблизиться к ограде. В столовой Илья кряхтел, пытаясь помочь хозяйке и отремонтировать отвалившуюся ножку стула
— Ну вот, будет как новенький, — я услышала скрип ножек и, отвлекшись, чуть не порезала палец.
— Мастер на все руки, — я улыбнулась не оборачиваясь. — Скоро будем ужинать.
Постный борще без мяса вышел ненаваристым, но картофель, нарезанный крупными кубиками, обещал нам сытость. Повар из меня был неважный — дома готовила мама и домработница, но Илья и Саша за обе щёки уплетали любое моё блюда и щедро нахваливали, будто отобедали в роскошном рестораны. За спиной раздались тяжёлые шаги, и через несколько секунд сильные руки обхватили меня за пояс. Ожидаемо, но я всё равно вздрогнула, когда колючий подбородок Ильи едва заметно царапнул мне плечо, ближе к шее. Мягкие губы коснулись мочки уха, горячее дыхание опалило кожу, и я выронила нож.
— Илюш, — прошептала я, не поворачивая головы, невидяще пялясь в окно перед собой. Термометр несколько минут назад показывал почти тридцать градусов, но я не знала, познабливает меня от непривычной жары или от его рук, скользящих к бедрам по мягкому хлопку сарафана. — Там Саша, а ужин ещё не готов.
Руки исчезли тут же, и его лицо в оглушающей близи от моего – тоже. Он только напоследок оставил сухой, почти целомудренный, поцелуй на скуле и как ни в чем не бывало начал расставлять тарелки на потёртый деревянный стол.
Домик был бедным: выцветшие половички, старая посуда с потрескавшейся эмалью, выгоревшие на палящем солнце занавески... Но мы не жаловались — как вообще можно жаловаться, когда в десяти минутах ходьбы находилось море? Соленый влажный воздух забивался в мебель, оседал на волосах и одежде, но мы уже настолько к нему привыкли за пару дней, что больше не замечали
Илья прихватил кастрюлю, а я вышла за чумазым Сашей, занести его в дом и умыть перепачканные песком щёчки под слабым напором воды из-под крана. Явно оголодав, он уселся в центр и схватился за ложку. Я налила тарелку сначала Илье, потом Саше и потом себе – совсем немного, в такую жару мне кусок в горло не лез.
— Вкусно, — заявил Саша, едва попробовав дымящийся бульон, и я облегченно выдохнула: мой главный критик остался довольным. — Только несолёно.
Илья аккуратно посолил его суп. Жизнь на юге целебно влияла на Сашу: он больше ел, почти не просыпался по ночам, начал чаще улыбаться и живее играть, а кожа его приобрела здоровый оттенок. Мы все будто выздоровели от долгого недуга и задышали свободней. Лишь иногда на душе становилось тревожно: неизвестное будущее простиралось там, далеко, за морским горизонтом и концом отпуска. Никто из нас не знал, что будет дальше, и узнавать не хотелось – по крайней мере пока.
Домик был маленький, всего три комнаты: кухня-столовая с уютным диванчиком; маленькая детская с окном на солнечной стороне; и небольшая спаленка с пёстрым ковром на стене и скрипящей двухместной кроватью. Шура, нагулявшись и накупавшись, после ужина быстро провалился в сон, сладко подложив ручки под щёку, пока я мягким голоском читала ему сказку о царе Салтане.
— Уснул? — широкие ладони Ильи легли мне на плечи, и я положила книжку Саше на тумбочку.
— Беспробудно, — я погладила Шурочку по щеке, но он даже не дернулся. — Вот как природа и свежий воздух влияют на детей. Пойдем, пусть спит.
Я тихо задёрнула шторы, чтобы утреннее солнце не нарушило детский сон, и, прикрыла дверь, плавно опустив ручку. На кухне царила чистота: кастрюлька с супом исчезла в недрах холодильника, чистые тарелки сохли на полотенце у раковины, а с улицы доносился тихий стрекот сверчков.
Аномальная для осени жара воцарилась будто для нас. Местные поговаривали, что обычно в это время уже холодает, но сейчас даже вечером термометр показывал плюс двадцать. Но поцелуй Илье, коснувшийся моей шеи, был жарче любой аномалии и отключал разум. Я не могла больше сопротивляться его решительному наступлению и надеялась, что слабый скрип кровати не разбудит нашего сына. Губы Ильи были повсюду и я, разомлевшая от его тепла, влажных простыней и южного ветра, совсем ослабела, отдалась его нежным рукам и томной страсти.
Грубая простынь под нами почти сбилась, влажно приставала к коже; хотелось поменять постельное, но сил не хватало. Махровый плед, служивший нам одеялом, оголял ноги, но надежно прятал обнаженные тела. Я жалась своей липкой кожей к его, лежа на его груди, и слушала, как стучало сердце, пробиваясь через ребра. Он перебирал мои волосы — тоже влажные, — и нежно разбирал спутавшиеся на затылке пряди.
— Вот бы остаться здесь навсегда, — прошептала я, пытаясь замереть в моменте, надеясь, что смогу уловить миг за хвост и не отпустить. Он поцеловал меня в макушку без слов, и я поняла, что думает Илья о том же самом: нам хорошо здесь и сейчас, но скоро придется возвращаться в Адлер, когда закончатся деньги и продукты. Я закрыла глаза, ветерок из приоткрытого окна ласково прошёлся по разгорячённому телу. Под его мерное сердцебиение я погрузилась в сон.