Глава шестая
ИЛЬЯ
Южное гостеприимство не увядало даже в бедности. Старушка Гаянэ, у который мы арендовали домик, пригласила нас на семейный ужин. Мы вежливо отказывались, искали мягкие отговорки: обижать домовладелицу, худосочную, маленькую, но с больной душой, не хотелось, но и покуситься на чужие скромные припасы не решались. Только возражений старушка не принимала, и к вечеру под стареньким поржавевшим навесом появился большой стол: кисловатое домашнее вино и крепкий самогон, маринованные овощи и, мягкий самодельный сыр, окрошка на разбавленном мацуне, сдобренная свежей зеленью, и сладкая гата.
Сын Гаянэ, Давид казался грозным: покатый широкий лоб, глубокие складки меж хмуро сведённых кустистых брови и выгоревшая на солнце камуфляжная ветровка, приросшая к его телу вместе с воинским духом горных народов. Я робел под его тяжёлым взглядом, но стеснение и неловкость лечились алкоголем, и после нескольких рюмок с глуповатой улыбкой слушал то ли путанные истории, то ли древние легенд. Соня, зарумянившаяся от вина и смеха, позволила жене Давида, Каринэ коснуться её мягких выгоревших на солнце волос и заплести их в тугие мудрёные косы. Даже Сашка, такой скромный и необщительный, заразился весельем и резво играл с их дочерями.
После четвёртой стопки Давид узнал, что мы не были в горах и даже не планировали туда поехать. Его возмущение дыхнуло на меня с самогонным душком.
— Приехать в Абхазию и не съездить в горы! Уму не постижимо! — причитал он и бормотал что-то на их чужом колдовском языке.
— Да мы же на поезде ехали, потом на маршрутке сюда, как же мы до гор доберёмся?
— Я вас отвезу! Завтра с утра поедем! Всё вам покажу, вы такой красоты никогда в жизни не видели!
— Неудобно как-то... — тихо и неуверенно пробормотала Соня, и Каринэ мягко сжала её плечо сквозь ткань лёгкого кардигана.
— Джаным, нет ничего неудобного!
И мы вновь не смогли противостоять их настойчивости. Хотелось ещё какое-то время почувствовать себя туристами прежде, чем мы начнём думать, как дальше обустроить нашу сводную жизнь.
***
Мы устроились на заднем сидении старенькой уже подгнившей местами Нивы. Сашка, взбодрённый завтраком, выпросил себе место у окна — как оголтелый птенец он пищал и норовил пробраться на краешек гнезда, чтобы увидеть весь мир, пускай даже в пределах одного путешествия. Соня жалостливо уступила ему место, устроилась посерединке, неудобно погибая ноги, а Саша довольный прилип к стеклу, оставляя на нём отпечатки маленьких пальчиков.
Всю дорогу Ниву подкидывало на каждом ухабе и камушке, и мне казалось, что подвеска машины не выдержит, треснет пополам как хрупкий конструктор из дешёвого пластика, и наше путешествие закончится где-то на горной дороге, вдали от цивилизации и помощи. Я внимательно смотрел в окно, будто пытался запомнить каждый дом, отдающий теплящейся жизнью, каждый поворот на поселение, где можно будет попросить помощи. Но Давид и Каринэ, кажется, абсолютно не тревожились — они бодро переговаривались на армянском, но на трезвую голову и спокойствие не внушало мне никакого доверия. Жаль только бежать уже поздно.
Давид не соврал — природа Абхазии действительно оказалась удивительно красивой. Мы побывали на озере Рица. В жизни я не видел водной глади такого яркого голубого цвета. С ней могли сравниться лишь глаза Сони, похожие на июльское небо в самый погожий день. Мы гуляли по галечному берегу, любовались зелёными холмами, держась за руки, а Сашка то и дело убегал — трогал воду, будто надеялся, что через пару метров ледяная вода потеплеет и можно будет окунуться.
Ближе к обеду мы расстелили старый, местами затёртый плед на земле. У нас из съестного нашлись лишь бутерброды — на большее Соню с утра не хватило, ранний подъём дался тяжело. А вот наши спутники подготовились лучше, выудили из багажника лаваш, матнакаш, гаты, долму, и плед превратился в скатерть самобранку. Вся выпечка оказалась свежей, и я с удивлением смотрел на Каринэ: с застолья мы ушли к себе в одиннадцатом часу, а уже в восемь выехали в горы, но она всё равно успела с утра приготовить еду на всех и оставалась бодрой, смешливой, без капельки усталости на смуглом лице. Их кавказский дух — стойкий, неломающийся под гнётом обстоятельств, пламенный, — заражал нас, придавал сил и даже после плотного обеда мы были готовы продолжить путь.
Беглыми точками на карте мы объехали несколько водопадов, и каждому Давид посвящал красивую местную легенду. Девичьи слёзы едва ли можно было, назвать водопадом. Сквозь отвесную скалу сочились тонкие струйки воды — слёзы девушки, которую загубила злая колдунья, — а травинки, что пробивались сквозь размытую землю, были обязаны бессчётным количеством разноцветных ленточек.
— У кого нет ленточек на желание, те в гору монетки вдавливают, — со знанием дела уверил Давид, и я, увидев, как заблестели глаза Саши, со вздохом выудил из кармана две монетки.
Взяв сына на руки, я зашёл небольшой ручеёк, что образовывался из струек воды у подножья горы, и поднёс его ближе к стене плача. Саша с любопытством запустил руку в холодную воду и звонко засмеялся. Глаза закрылись, губы бесшумно зашевелились, вторя детское желание, и монетка прилипла к грунту. Сашка счастливо улыбнулся и соскочил с моих рук, вытираясь о мою кофту. Вторую монетку я доверил Соне: наши желания совпадали, хватит и одного просящего, чтобы наши общие мечты воплотились в жизнь.
Но не только девушки плакали в абхазских горах, были и Мужские слёзы, пролитые в волнении за любимую женщину. По легенде Давида слёзы были скупыми, но по сравнению с Девичьим водопадом Мужской был фантастическим — мы стояли у его подножья, смотрели ввысь, но не могли увидеть, где же его исток. Потоки воды стремительно спускались с горы, разбивались об уступы искрящимися всплесками и шумно достигали земли. Соня, заворожённая зрелищем, переплела на наши пальцы и тихо спросила:
— А ты бы плакал, если бы меня не стало?
— Конечно, — тут же ответил я, подыгрывая её трагическому настроении, и поцеловал её маленькую ручку, не выпуская из своей широкой ладони.
По дороге домой Соня попросила включить печку — Сашка, то и дело норовивший залезть в горную воду, потрогать её, помочить руки и ноги, продрог и теперь шмыгал носом между нами. Соня отогревала его холодные ладошки, а я закутал сына в свою безразмерную ветровку. Лёгкая тревога закопошилась в груди — лишь бы не заболел, лишь бы резкий перепад температур между теплым морским низовьем и прохладной возвышенность не принёс простуду.
Но Сашка вовсе не походил даже на уставшего ребёнка. Он бодро спрашивал пойдём ли мы завтра купаться, выпрашивал у Сони на завтрак блинчики и подпевал песням Давида и Каринэ, не зная слов и сочиняя по ходу свой язык. Лишь на подъезде к городу Сашины глазки осоловели. Он привалился ко мне в безмолвном требовании тепла и безопасности, и я приобнял его, положив большую ладонь на худое детское плечико. Саша глубоко задышал в безмятежном сне, и мне хотелось заразиться его покоем, но тревога всё равно зрела где-то рёбрами в области сердца.
***
После засилия статей о заряженной воде и целебных травах на последней странице мелким шрифтом громоздились вакансии. Кажется, в Сочи не хватало всех — уборщиков, продавцов, учителей, рабочих. Две врачебные вакансии ютились в уголках, жирно обведённые простым карандашом, а раскрошившийся грифель размазался местами по странице вместе с дешёвой типографской краской. Пройдя за два дня три собеседования, я уже знал всё, что мне могут предложить в больнице: много работы и призрачную зарплату через месяц, а то и два. Не было больше знакомых, не было серых схем и коллег, прикрывающих спину за долю — всё нужно нарабатывать заново, а времени оставалось всё меньше.
За стенкой надрывался младенец. Пронзительный вой с хриплым бульканьем отдавал пульсирующей болью в висках, и я молился, чтобы мать убаюкала своё несчастное дитя. Сашка на кровати даже не шелохнулся — лихорадочный сон схватил его цепкими лапами и не отпускал уже несколько часов. Я коснулся его маленького лба — обжигающе горячего, сухого, — и в горле встал предательский ком.
Болеть Сашка начал сразу после поездки в горы. Мы не ждали у моря погоды, не пытались ещё немного оттянуть время — быстро попрощались с теплым и тихим краем, подарившим нам десять дней спокойствия, и уехали в Сочи. Друзья отца выделили нам комнату, и ещё день мы пытались бороться с Сашиной температурой парацетамолом и влажными полотенцами, смоченными в прохладной воде. Жар неохотно отступал, серебристая ртуть останавливалась на отметке тридцать семь и семь, но через несколько часов Сашины щёки вновь алели на полные тридцать девять.
Фельдшер скорой — молодой парнишка, скрывающий совсем юное лицо за жёсткой щетиной, — без особого интереса осмотрел Сашку и, набирая в шприц жаропонижающее, тускло сообщил: «Госпитализация не положена». Мало больниц после реорганизации, мало врачей, мало койко-мест — мне не нужно было объяснять, что госпитализацию выбьешь только при смерти.
Простуда давно пошла бы на убыль, но Сашка упорно температурил и надрывно кашлял. Мы с Соней по очереди выбирались в аптеки, пытаясь найти заветные лекарства, но в каждой уставшая женщина в белом халате говорила о задерживающихся поставках и жаловалась на пустые полки, предлагая настои трав и грудные сборы вместо антибиотиков.
За спиной тихонько скрипнула дверь. Соня проскользнула в комнату, словно призрак бессонной ночи, бледная и взъерошенная, она нервно теребила шнурок спортивных штанов и беззвучно шевелила губами, словно очень долго репетировала то, что вот-вот должна произнести. Мягко обхватив её запястье, я притянул её к себе на колени, и она тут же крепко прижалась ко мне, испустив судорожный, болезненный вздох.
— Давай вернёмся домой, — прошелестела она, уткнувшись мне в плечо. — Завтра будет поезд на Питер, я узнавала. Сезон кончился, ещё могут быть билет.
В груди неприятно заскрипело. В Питере я мог найти всё то, что так нужно Сашке — врача, лекарство и даже закуток в стационаре. Но из тёмного угла души показался страх и медленно растёкся по внутренностям точно чёрный и едкий мазут, отравляющий изнутри. В Питера ждал отец Сони, и он не простит нам побег, выбрав самое изощрённое наказание за дерзость.
— Я звонила по межгороду, — точно прочитав мои мысли, кротко начала Соня. — Лиза сказала, он знает, что мы уехали и не станет искать нас в городе. Сможем затеряться, вылечить Сашку, а потом что-нибудь придумаем.
Чутьё подсказывало — это плохая идея. Нельзя возвращаться на его территорию: только бежать подальше, туда, где он не сможет до нас дотянуться. Вернуться в Питер — пройтись по лезвию ножа, сделать себя мишенью и жить в ожидании удара. Но взгляд прошёлся по бесполезной измазанной карандашом газете, по пустым блистерам жаропонижающего и Саше, тяжело дышащему во сне.
— Побудь с ним, я съезжу в кассу.
***
— Сашуль, надо выпить таблетки. Ты так не выздоровеешь, родной. Давай, ты сейчас выпьешь, а я принесу тебе чай?
— Я не хочу! Они горькие! Меня тошнит!
Тот, кто однажды сказал, что на детей нельзя кричать — никогда не был родителем. Он никогда не был на грани иссякающего терпения в шумном плацкарте, когда на мягких и ласковых словах, повторяющихся и раза в раз, проскакивает незнакомое давление, а заготовленная таблетка уже подмокает во влажной ладони.
Соня бойко собрала вещи по сумкам, но ночью, ворочаясь в тревоге и беспокойстве, она поняла, что идея возвращения ей не нравиться. На перроне она с печально разглядывала билеты и обескровленными губами прошептала:
— Он нас найдёт, из-под земли достанет.
Тот же страх неприятно точил меня. Роман Анатольевич наверняка развернул масштабные поиски, чтобы вернуть единственную дочь в клетку отчего дома. Соваться в Питер было жутко, но Соня выглядела так разбито и обречённо, словно мы ехали в родной город на казнь, и я не мог дать слабину.
— Сонечка, — я мягко обхватил её подбородок пальцами, и заставил посмотреть на себя. — Мы приедем и заляжем на дно, вылечим Сашу и что-нибудь придумаем, помнишь? Я никому тебя не отдам.
Соня задушено всхлипнула и прижалась ко мне, ища защиты, укрытия от опасностей будущего, подстерегающих впереди. Я обнял её, — как смог, одной рукой, второй удерживая Сашу. Слёзы катились по щекам Сони, впитывались в мою рубашку, а я закрывал её и разгорячённого Сашу от внешнего мира, гладил Соню по волосам и сбивчиво шептал: «Всё будет хорошо».
Мы ехали на боковушках у туалета, отдельного места для Саши купить не получилось. Он спал с Соней внизу, им, маленьким и хрупким, проще уместиться вдвоем на одной полке, а я корячился и забирался наверх, дышал спёртым зловонием и отсчитывал часы до прибытия.
Внезапная суета, поезд и качка взбодрили Сашку, но температура сделала его невыносимо капризным и несговорчивым. Днём мы сидели втроём на нижней полке, и моих сил уже не хватало на уговоры, поэтому ноша легла на хрупкие плечи терпеливой и нежной Сони.
— Давай выпьем вместе? Ты и я?
Я хотел нудно её одёрнуть, но не успел и слова вымолвить, как Саша бодро отчеканил: «Давай». Соня выдавила таблетки из блистера — две для Саши и одну для себя, — и они выпили их вместе.
— А теперь чай? — тут же с надеждой спросил Саша, и Соня кивнула с мягкой улыбкой. Провожая её фигуру взглядом, я заметил, как она сплёвывает не проглоченную таблетку в руку. Жизнь с отцом, знающим как «лечить», не прошла даром.
За час до прибытия мои нервы начали сдавать. Иррациональное чувство тревоги бередило душу, тянуло за оголённые нервы, словно умелый кукловод, дергающий за нити марионетки. Я поглядывал на Соню, замечал, как узкая грудная клетка вздымалась всё чаще, вторя ритму колёс поезда, а пальцы до побеления вцепились в детский сборник стихов Агнии Барто. Она чувствовала тоже самое, но старалась забыться в заботе о Саше.
Спасибо этому ключу...
Но почему-то я молчу,
И ничего я не хочу
Один в пустой квартире.
Последняя строчка резонировала в черепной коробке. Я не хотел снова остаться один в пустой квартире, где улыбка Сони дарует свет лишь изредка, когда дозволит её отец. Я не мог представить жизнь порознь после двух недель, в которых мы были одной семьёй. Нельзя возвращаться в мою квартиру, там нас сразу найдут.
— Пап! — требовательный голос оборвал мысли. Саша обхватил моё лицо горячими липкими ладошками и смотрел карими глазами прямо в душу. — Давай с нами играть в слова?
— Давай.
Арбуз, заяц, цапля. Надо найти убежище. Яма, аист, тигр. Можно перекантоваться у родителей. Река, аптека, автомобиль. Нет, у родителей тоже найдут. Ложка, ангел, лабиринт. Надо взять ключи от дачи и уехать загород. Такси, игра, автомат. Нет, дача записана на отца, там тоже найдут. Таблетка, апельсин, нос. Может быть, у кого-то из коллег есть загородный домик? Сон, нога, ателье. Сколько нужно дров, чтобы протопить дом в холодную Питерскую пору? Еда, атлас, сердце. Поезд замедляет ход и останавливается. На лбу выступила испарина, утёр её рукавом.
— Милиция!
— Саш, «милиция» не на «Д».
— Нет, там милиция! — маленький пальчик тихонько постучал по стеклу, но мне показалось, что все звуки в мире исчезли и остался лишь этот оглушающий стук.
Мы с Соней прильнули к окну и увидели двух милиционеров, которые шли к вагону уверенным шагом. В поезде никто не устраивал пьяный дебош и вроде происшествий по пути не было. Звериное чутье подсказывало: «Нужно убраться отсюда и побыстрей»; и я торопливо начал одевать Сашку, пока доблестные стражи порядка не оказались у наших мест.
— Добрый день. Старший лейтенант Смирнов, — перед глазами мелькнуло удостоверение. — Предъявите документы, пожалуйста.
Соня недоумённо посмотрела на меня, будто спрашивая разрешения, и я еле заметно кивнул. Милиционеры приняли из её рук паспорта и свидетельство о рождении, въедливо их изучали прежде, чем объявить:
— Илья Александрович, вы обвиняетесь в похищении и будете задержаны.
— В чём? — голос Сони сорвался на писк. —Это бред!
Поднимаясь на ноги, я опрометчиво всплеснул руками, и милиционеры приняли это как вызов. Лицо впечаталось в верхнюю полку, руки прошило болью от захвата, вокруг запястий туго сомкнулись наручники.
— Ребёнка в приёмник!
— Не трогайте его! Оставьте! Это мой сын!
Саша завыл как маленький зверёк, и я увидел, как его отдирают от Сони. Она пыталась его удержать, но не могла сравниться по силе с крупным милиционером. Я машинально дернулся, порываясь защитить их, отбить от оборотней в погонях, кожу содрал холодный металл, меж лопаток легла тяжёлая ладонь и толкнула вперёд.
Нас вывели на перрон под конвоем. Саш ревел, размазывал слёзы по лицу, пытался на ходу вырваться из крепких лап полицейского. Я хотел его успокоить, хотя бы сказать, что всё будет хорошо, но каждый раз меня грубо пихали в спину и рявкали: «Вперёд!».
Соня бежала за нами. Кричала, умоляла, уговаривала, просила. Но ничего не действовало. Лейтенант отпихнул её, словно надоедливую уличную кошку, и Соня рухнула на землю под тяжестью мужской руки. Я замер, резко обернулся и увидел её глаза, наполненные слезами обиды и отчаяния, прежде чем меня дернули за локоть вперёд.