Глава третья
СОНЯ
— Сонечка.
Илья тоже называл меня «Сонечкой», но делал это нежно, с особенной мягкостью и бархатистость. Из уст отца ласковое обращение звучало, как самая страшная угроза, и я застыла посреди коридора, не смея к нему повернуться. Он точно взглядом прожигал дыру меж моих лопаток, сурово хмурил брови широкий лоб, даже очаровательная глубокая ямочка на подбородке не дала его лицо мягче — каждая угловатая черточка выражала силу и властность. Хорошо, что не назвал Софией — значит, всё не так плохо.
— Не уследила за временем, — я начала оправдываться на опережение, зная, что он будет упрекать меня в опоздании. — А потом в магазине была очередь. Мы заезжали за печеньем.
— Сонечка, — почти нараспев повторил он. — Где ты в последний раз видела очереди в нашем поселке? Если ты решила врать родному отцу, нельзя было придумать ложь убедительнее?
Очередей в посёлке правда не было. Отец один из первых купил землю под роскошный особняк на окраине шикарного коттеджного посёлка. Вокруг росли богатые дома: крупные бизнесмены, построившие дело на чужой крови и лжи, бывшие партийные чиновники, подавшиеся в депутаты, высокопоставленные силовики — все стремились спрятать свои дома подальше от города за лесной чащобой. В посёлке для власть имущих обустроили два магазина, где в отличии от городских продуктовых не пустовали полки и очереди не встраивались. Я прикусила губу, во рту растёкся металлический привкус крови. Мою ложь быстро раскрыли, но это было так очевидно, что уже совсем не в новинку — убедительно врать я не умела никогда, тем более под тяжелым вороньим взглядом отца, но зачем-то всё равно пыталась обвести папу вокруг пальца.
— Прости, — прошептала я одними губами, почти без звука. — Просто не уследила за временем.
«Я делаю всё ради вашей безопасности», — отец повторял это каждый раз, когда в очередной раз запирал меня в комнате на ключ. Слова впечатались в подсознание: он выжег их клеймом, и теперь я повторяла их каждый раз, когда я нарушала правила, и тонким уколом совести укоряла себя в беспечности.
— И как тебе можно доверять? — с нарочитым интересом спросил он. Но ответ ему не требовался. Отец резко вплёл пальцы в мои волосы, сжал у корней и запрокинул мою голову так, чтобы я смотрела в его тёмные глаза, полнившиеся злостью. — Никак. Теперь будешь сидеть дома, Соня. А если бы что-то случилось? Мы бы с мамой никогда не пережили! Дура малолетняя!
Его беспощадная и жестокая забота затягивалась на моей шее петлёй. Папа хотел меня уберечь, но видел опасность во всём, что происходило за стенами нашего дома. Он запирал меня, запрещал охране выпускать за забор и будь его воля — посадил бы на цепь, как своих любимых ротвейлеров. Папе казалось, что весь мир вокруг меня — одна большая угроза, и даже мой Илюша, родной, нежный и трогательный, может мне навредить.
— Пап... — я напряженно выдохнула и впилась ногтями в его запястье, надеясь, что он ослабит хватку. — Можно я просто перееду к Илье? Мы это уже обсуждали, ты был добр и разрешил нам иногда видеться, но...
— Нет.
— Хотя бы выслушай меня! — воскликнула я, и желваки на его скулах заиграли. — Разве Илья не зарекомендовал себя ответственным и заботливым? Он защищает меня. Любит. Всем будет проще, если я перееду к нему. Ты всегда будешь знать, где я, с кем, тебе не придётся приставлять ко мне охрану. Почему мы не можем просто быть вместе, как все нормальные люди?
Отец замешкался, но не отвел взгляда. В шатких ситуациях он походил на хищника: он следил за жертвой и бросал все силы на поиск аргументов, готовился к новому рывку, смертельному нападению; но я знала, что внутри него всё сводилось к простому и субъективному «он мне не нравится».
— Причин масса, — расплывчато проговорил он, отпуская мои волосы. Я невольно улыбнулась от облегчения и готовности поймать его в мышеловку, но он, смакуя каждое слово, продолжил, — Он ничего не может тебе дать. Не сможет обеспечить безопасность и жизнь, к которой ты привыкла. Он жалкий врачонка, который кроме ста тысяч зарплаты ничего не видит, а ещё у него есть не менее жалкий сынишка, требующий заботы. Будешь сидеть в ободранной халупе и чужому ребёнку сопли подбирать? Этого хочешь?
— Они не жалкие, — пискнула я, скрипнув зубами от злости, и внутри все сжалось, точно у хищной рыси перед прыжком. — Я люблю их.
Но отец меня не слышал. Он сел в кресло, кивком указав мне на место напротив, и продолжил:
— Скоро выборы. Власть будет меняться, — он посерьезнел, и его щеки подернулись бледностью. — Хочу выкупить судостроительный завод. Мне как раз не хватало хорошего актива для расширения бизнеса, он укрепит мои позиции на рынке.
Отец растягивал слова, задумчиво возводил взгляд к сводчатому потолку, и я теряла смысл сказанного. «Выкупить судостроительный завод», — звучало красиво, почти роскошно, но лишь на словах. Он отожмёт его у конкурентов, заберёт нечестным путём и ввяжется в опасную игру. Недавно отец обсуждал его нынешнего владельца по телефону — Илларион Снежин, отставной генерал, приехавший из Москвы, уверенно выкупил завод и занял выигрышную позицию на арене. Видимо, он расширял свои столичные владения на север. И с ним собирался тягаться отец, жаждал выдавить выскочку со своей территории – только я не была уверена, по зубам ли ему, пусть и крепким, придется тот самый Снежин.
— Хочу отправить тебя в Америку, — наконец, подытожил он с мягкой улыбкой, которой одаривал меня, когда преподносил лучшие подарки. — На пару лет, пока здесь все не уляжется. Нужно, чтобы вокруг меня стало как можно меньше рычагов давления. И ты, Сонечка, главный из этих рычагов. Ты сможешь там учиться, заведёшь друзей Прекрасная страна, куча возможностей...
Между строк он говорил: «Я тебя люблю, дочь, ты так мне дорога и я боюсь тебя потерять». Но гонимы страхами, он готов был отослать меня на другой континент, и это заставило меня выпрямиться в спине и жадно хватануть ртом холодный воздух гостиной.
— Не поеду! — я встала на дыбы сразу же, решив показать ему, что так просто от меня не избавиться. — Никакой Америки. У меня здесь Илья, Лиза...
— Проститутка эта что ли? — его лицо исказилось в ядовитой усмешке, и меня затрясло от ярости.
— Не называй ее так, — прошипела я, но пугливо отшатнулась, когда он потянулся ко мне. Я лаяла, визжала, но занесённой руки хозяина боялась, как шавка, которую то били, то ласкали.
— Привык называть вещи своими именами, — отец улыбнулся, так мягко, будто вновь объяснял маленькой мне почему Земля круглая, а небо голубое. — Милая, тебе пора спать. Уже поздно, и ты плохо соображаешь.
Холодными губами он коснулся моего лба, и я крепко зажмурилась, боясь спугнуть мимолетное мгновение его милости. Не зря: стоило мне сделать шаг в сторону лестницы, как папа резко схватил меня за руку. Я попыталась вырваться, но он стиснул моё запястье мёртвой хваткой, и мои кости грозились раскрошиться под его пальцами
— Завтра чтоб из дома ни ногой, — прошипел он на ухо. — И ближайшую неделю тоже. Уяснила?
— Да, — пискнула я, вновь пытаясь вывернуться, — отпусти, мне больно.
— Через боль лучше доходит, — но разжал пальцы, выпустив меня из захвата. Я отшатнулась, жадно глотая ртом воздух и растирая запястья. Почти вслепую – глаза застилали слезы – пошла к своей комнате. Голову вновь заполонили мысли о побеге. На них я собиралась построить прочный фундамент своих мечтаний.
***
Каждый день заточения дома казался пыткой: я измеряла комнату шагами, перебирала вещи, глупо пялилась в телевизор, лавируя между свежим опросом «До 16 и старше» и выпусками «Криминальной России», и изредка бралась за томик Шекспира, который отец принёс из домашней библиотеки. Ромео и Джульетта. Некогда любимая история, сейчас казалась мне насмешкой: запретная любовь романтична лишь на пожелтевших книжных страницах, в жизни она разрывает тело и душу на атомы, что мечутся в поисках любимого, но постоянно натыкаются на преграды и превращаются в чистую боль.
Но субботним утром отец смилостивился и спросил за завтраком, хочу ли я навестить свою подругу. Меня пугали перемены его настроения, внезапная решимость, граничащая с безрассудством, но я всё равно быстро собралась и запрыгнула в его машину, боясь, что другого шанса встретиться у нас может не быть.
В салоне отцовского мерседеса пахло дорогой кожей и табаком. Тачку ему пригнали из-за границы не совсем легально, без таможенных проблем и с блатными номерами, как у всех власть имущих. Обычно птицы его полёта нанимали водителей, но отец часто садился за руль любимого автомобиля, а я с ноющим теплом разглядывала его профиль — серьёзный и грубый, точно наспех вытесанный из камня. Он был мужественным и жёстким, от него ярко веяло силой, что остальные мужчины казались мне слабыми на его фоне. Мне часто говорили, что я похожа на отца, но во мне не было это волевой решимости, черты лица смягчились плавными материнскими линиями. Мне не досталась даже ямочка на подбородке – та деталь, которую я любила больше всего.
— Два часа, — отрезал отец, припарковавшись во дворе Лизиного дома. — У меня неподалеку будут переговоры. Потом я тебя заберу.
— Ладно, — безропотно согласилась я. Даже два часа – уже небольшой выигрыш.
С Лизой мы не виделись почти месяц. Они с сестрой жили в сердце Петроградского района. после смерти родителей Лизе досталась большая квартира и опека над Ангелиной, которую ей помог оформить мой отец. Мне казалось, что их дом навсегда застыл в едком мазуте скорби, отравляющем сестёр изнутри: Геля, несмотря на крутой нрав и дерзость, до сих пор оплакивала родителей по ночам, а Лиза, некогда смешливая и заводная, шугалась своей тени, будто это грязное прошлое догоняло её по пятам. Уже три года они не могли оправиться, а я не могла им помочь.
Я нервно сжимала в руках картонную коробку с пирожными, которую отец приволок с утра и разрешил взять в гости. Девчонкам не хватало на сладкое. Девчонкам и на еду иногда не хватало, но они не брали у меня ни копейки. Лиза работала в школе и получала зарплату с перебоями то китайской лапшой, то овсянкой, то добрым словом. На жизнь им зарабатывал её парень.
— Костя дома? — первым делом спросила я, стоило Лизе приоткрыть дверь. Цепной пёс отца подстерегал и здесь – Костя работал в его охране, носил чёрный костюм, а его звериный оскал и мрачный взгляд ужасно меня пугали, и я старалась не приходить к Лизе в гости, если знала, что он дома.
— Уехал, — Лиза лязгнула цепочкой, пропуская меня внутрь, и закуталась в серый старый свитер на пару размеров ей больше. — Обещал быть поздно. Это нам?
Я отдала ей коробку с пирожными, и Лиза без промедлений срезала ленточку ножом. Две корзиночки с масляным кремом она убрала в холодильник, а одну разделала пополам – для нас обеих, хотя угощать меня было вовсе не обязательно. Я молча сжала её холодную ладонь, а она улыбнулась мне дорожащими губами. Батареи в квартире чуть грели, да и горячей воды давно уже не было — отключили за неуплату. Однажды я пыталась выкрасть квитанцию, чтобы закрыть её долг, но Лиза поймала меня за руку и отчитала как маленькую. Такая гордая, она пугала меня своей бледностью — почти иссиняя, с темными синяками под глазами.
— Лизонька, я могу чем-то вам помочь?
«Нет», — я знала, что она вновь это скажет.
— Нет, — рвано вздохнула Лизок, поставив чайник и достав из жестяной баночки один чайник пакетик, тоже нам на двоих. — Костя скоро оплатит долг. И будет тепло.
Октябрьские заморозки нагрянули внезапно. У нас дома было тепло, отец давно запустил котёл, и я забыла, каково это носить колючие свитера и две пары толстых вязанных носок. За окном грузные свинцовые тучи разразились дождём, и через призму осевших на стекле капелек, я наблюдала как вода стекает по улицам, грозясь превратиться в лёд после ночных заморозков. Чайник на плите фырчал и гудел, недовольный внезапной работой, Лиза звенела фарфоровыми сервизом, уже потёртым и покрывшимся сколами.
Раньше мы с Лизкой могли болтать обо всём на свете, она хохотала и трещала без умолку, а сейчас я смотрела на её худые поникшие плечи, скрытые мешковатым свитером, и неловко заламывала пальцы, не зная с чего начать. Будто я не имела право на переживания рядом с ней, подломленной бедностью, голодом и страхом за будущее.
— Что нового? — спросила я, и тут же укорила себя за вопрос, больно закусив губу. Судя по Лизе, нового не было ничего — да и что может измениться в разваленной трешке без отопления; без выплаченной на работе зарплаты; без надежды на то, что все станет лучше?
— Гелю из школы хотят выгнать, — вздохнула Лиза. Я не сомневалась: если и новое, то только в сторону «еще хуже, чем было». — Сучка, курит за гаражами, вылила банку с краской однокласснице в портфель и сломала учительский стул. Каждый день краснею. А парень её всё это одобряет – нет бы повлиять, объяснить, а он её поддерживает, и Геля меня ни во что теперь не ставит.
— И куда она пойдет?
— Надо сделать так, чтоб не выгнали, — Лизка тяжело вздохнула поднялась за чайником, который все-таки закипел. Вода – мне показалось, что с частичками накипи, — полилась в кружку. Мы заварили один пакетик на двоих, и Лиза, конечно, обмакнула его сначала в мою кружку, только потом кинув в свою.
— Как?
— Что-нибудь придумаю, — она отмахнулась от ответа так, будто он был чем-то незначительным, недостойным внимания, будто её проблемы ничего не значили, но я знала, что она захлёбывалась в отчаянии. — Лучше расскажи, как ты?
«Тяжело», — хотела сказать я, хотела пожаловаться на очередную разлуку с Ильёй и Сашей; на отца, который ввёл новые ограничения и жаждал отправить меня за океан в далёкую Америку; на собственную неприкаянность и чувство, будто мне нигде нет места.
Но в квартире, где атмосфера давила бетонной плитой; где с потолка сыпалась старая побелка, а старый паркет скрипел от каждого шага; где со стен клочками отходили обои и пахло сыростью от белья, что неделями сохло на верёвке в коридоре; я могла лишь проглотить все свои жалобы вместе с невкусным, слабым чаем. Лизок первым делом потянулась к пирожному.
— Хотим с Ильей уехать, — я выпалила это шёпотом и так внезапно, что захотела откусить себе язык, но Лиза – единственная, кому я могла довериться. — Подальше отсюда. Чтобы там пожениться, и он нас уже не достанет.
Я особенно выделяла слово «он», никогда не называя отца «отцом» или «папой», но Лиза понимала по одному нажиму в голосе, о ком идет речь. Я его любила искренней, детской, дочерней любовь; с теплом вспоминала детство, когда папа казался мне самым добрым и сильным, как он зажал меня на шею и обнимал крепкими руками. Я всё также его люблю, но теперь его карие глаза лучились злобой, а не добром, и крепкие руки не только защищали, но и душили, причиняли боли. Он незаметно превратился в чудовище, а его любовь стала страданием, и больше я не могла это терпеть.
— Он вас из-под земли достанет, — Лизка нахмурилась, наверняка сразу посчитав мой план провальным. — Куда б вы ни уехали. Хоть в Австралию улетай, хоть на Марс, он всё равно вернёт тебя и затянет гайки ещё крепче.
— Илья предложил на Северный полюс, — я не сдержала улыбки. — И даже там будет лучше, если мы сможем быть вместе.