Глава вторая
ИЛЬЯ
Иногда так страшно держать её тонкие пальцы в своей ладони. В тишине все ощущения обострились, и я чувствовал, как её нежная кожа цепляется за грубые мозоли на моих руках. Мы были из разных миров. Соня жила в золотой клетке, где не нужно трудиться и можно получить желаемого по праву рождения, но всё это в пределах родительского дома и отцовских дозволений. Я был свободен, меня никто не держал в путах, не контролировал каждый шаг, но жизнь напоминала добрую песню Бременских музыкантов, где отсутствие денег вело к цветочной поляне и соснам-великанам вместо пыльного ковра и обшарпанных стен.
Соню хотелось беречь. Хрупкая и нежная, она не соответствовала окружавшей нас реальности, где право на свидание, встречу, свадьбу надо выгрызать. Она заслуживала любви, лёгкой и тёплой, без преград и запретов, она заслуживала счастья, но повстречала меня и её жизнь превратилась в бесконечную борьбу.
Я знал, что Соня сильнее, чем кажется, знал, что только сильный духом человек человек может так упорно противостоять своему отцу-мучителю и при этом его любить до безумия. И всё равно мне хотелось обнять её, закрыть широкой спиной от враждебного мира, ранящего и губительного.
Саша стучал ложкой, вылавливая последние макаронины из тарелки Сони, а я боялся спугнуть его аппетит. Когда рядом не было Сони, он частенько отказывался от ужина и едва осиливал полпорции, морща маленький носик
— Всё! — звонко объявил Саша и составил тарелки в раковину. — Мам, пойдём играть!
Соня вздрогнула, — видимо Сашка выдернул её из полудрёмы, — и я машинально обнял её крепче, точно в маленькой кухоньке кто-то мог ей навредить.
— Сашка, — бодро позвал я и мягко улыбнулся сыну. — Ты иди пока, доставай свою любимую бродилку, фишки расставляй, карточки раскладывай. Мы с мамой допьём чай и придём к тебе играть.
Саша — понятливый ребёнок, ему не требовалось повторять дважды. Чёрные глазки загорелись детским энтузиазмом, он кивнул и резво убежал в комнату, будто надеялся, что, если быстро выполнит поручение, мы тоже поспешим и окажемся рядом в считанные минуты.
В глубине души совесть подала голос и начала кусаться, как самая злобная дворняга с окраины города. Мне хотелось выкрасть несколько минут наедине с Соней и ни с кем её не делить. Ограниченное время давило раздражающими щелчками секундной стрелки, но вторым претендентом на её внимание был Саша, нуждавшийся в материнской любви, и я укорял себя в эгоизме. Я обкрадывал родного сына, потому что отец Сони обкрадывал меня, забирал право любит его дочь и превращал его в дозволение, забирал дни и выписывал часы.
Он окружил Соню жестокой отцовской любовью и готов защищать её любой ценой. Я мог его понять: он играл в опасную шахматную партию, чтобы сколотить своё состояние, и я бы тоже запер Сашу за семью замками, знай о близости вражеских фигур. Так безопасней, так лучше для ребёнка, даже если сам ребёнок этого не осознаёт — родители не отпускают детей гулять в лес, полный голодных волков. Но отцовская солидарность не облегчала мне жизнь, лишь иступляла и забирала силы. Мы оба любили Соню, оба хотели для неё лучшего, но смотрели в разные стороны.
Я взглянул на часы и неохотно принялся за посуду. Руки сводило от холода — дома уже неделю не было горячей воды.
— Может быть, сходим в больницу? — резкая мысль сорвалась с языка так быстрее, чем я успел её обдумать.
Соня нахмурилась и поджала губы. Врачей она боялась, как огня, и порог больницы переступал лишь под конвоем папы, контролировавшего её здоровье. То, что я тоже работал медиком – случайность и ирония судьбы.
— К психиатру? — тускло отозвалась она, и у меня в горле встал противный ком.
Роман Анатольевич говорил, что Соня ненормальная. Тонким росчерком перьевой ручки в медицинской карте выведен диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Услужливый психиатр выписывал Соне лекарства, а она глотала их горстями, отец считал каждую таблетку в блистере и жестоко наказывал её за отказ от лечения.
Я не видел ни мании, ни депрессии, не видел психозов и ненормальности. Мне хотелось отвести Соню к своему врачу, проверить диагноз и отменить его. Если внушить человеку невменяемость, его легче контролировать, легче прикрываться благими побуждениями и решать всё за него. А Роман Анатольевич очень любил контролировать Соню, и болезнь — хороший повод выстроить её жизнь, исходя из своих желаний.
— Нет, не к психиатру, — чистая тарелка звонко лязгнула о сушилку, заглушив усталость и легкое раздражение в голосе. — К гинекологу. Должна быть причина, почему у нас ничего не получается... Я могу поспрашивать по знакомым, найду хорошего доктора, нам помогут.
Непрекращающаяся череда неудач измотала нас обоих, и желание прекратить её уже напоминала одержимость. Свадьба, ребёнок, совместная жизнь — мы хотели закрепить нашу любовь, но в погоне за замками потеряли себя.
Соня молчала. Тонкие девичьи плечи поникли, светлые глаза потускнели вместе с уходящим за горизонт солнцем. Наспех вытерев руки о футболку, я опустился рядом и обнял её, пожалев о сказанном. Лишняя спешка... Стоило подождать, когда она придёт в норму отойдёт от неудачи
— Ты думаешь, что я не смогу забеременеть сама? — голос Сони был таким тихим и задушенным, что я его не узнал.
— Думаю, нам нужно просто провериться... Убедиться, что мы здоровы, и тогда всё обязательного получится.
— Не получится. Если мы поедем в больницу — охрана доложат обо всём отцу, и он запретит нам видеться.
— Значит будем пробовать дальше, — я прижался губами к её светлой макушке и глубоко вдохнул, аромат абрикосового шампуня замедлил бешенное сердцебиение. — Или найдём другой способ. Рано или поздно он даст добро, и мы обязательно поженимся, вот увидишь.
Я не мог вынести ей приговор, не мог сказать, что, возможно, у нас никогда не будет общих детей. Мне легче принять факт: я мужчина, врач с рациональным взглядом, меня уже есть сын — моё маленькое продолжение. Соня хотела ребёнка — маленького человека, который объединил бы нас в семью и сломил все запреты ещё до своего рождения; и я не мог лишить её надежды.
Соня слабо мне улыбнулась. Я прижался губами к её лбу: температуры уже спала, прохладная кожа покрылась лёгкой испариной, кипящая злость превратилась в глухое расстройство и остудило её пыл.
— Мам, пап, я всё разложил! — звонкий голос Саши разрезал тишину и напомнил – если вновь ничего не вышло, нельзя вариться в печали. Пора возвращаться к привычной жизни.
Соня выпуталась из моих объятий и ласково обхватила моё лицо. Её тонкие пальчики ласково огладили мои скулы.
— Надо идти, — и я не мог противиться её нежному голосу.
Настольные игры, конструктор, машинки — мы перебрали все Сашины игрушки, но детям всегда мало времени рядом с родителями, особенно, если они бывают дома набегами — папа по графику два через два, а мама как повезёт. Сашка, обычно не капризный, со слезами на глазах упрашивал нас погулять, и Соня не могла ему отказать.
Осень подкрадывалась медленно: бабье лето высушило грязь и первые лужи проливных дожде, но холодные хлёсткий ветер и свинцовое небо предвещали завтрашнюю непогоду. Мы наслаждались последним вечером без питерских дождей: Саша копался в песочнице, лепил куличик голыми руками, вставлял в них опавшие листья и сухие травинки. Мы с Соней наблюдали за ним с покосившейся лавочки, жалобно прогнувшейся под нашим весом, но уютной, будто созданной для последнего часа тайного свидания.
— Может, всё-таки останешься? — надежда угасающим угольком едва теплилась в груди. — Позвонишь папе, вдруг он передумает.
— Нет, Илюш... Сегодня точно не получится. У него сложности на работе, настроение плохое... Он разозлится, если я не приеду вовремя.
Сумерки не смогли скрыть чувство вины, поселившееся в её глазах, и я взял её ладошки в свои, отогревая и молчаливо вверяя тонкое чувство: «Всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Я рядом, и я не виню тебя в поступках твоего отца». Она сжала мою руку, и я хотел коснуться её губ своими, уже подался навстречу, чувствуя, как теплое дыхание опаляет кожу.
— Мам! Пап! Покачайте меня, пожалуйста!
Мы отстранились друг от друга, как подростки, застуканные родителями. Сашка уже сидел на качели, неуклюже болтая ножками в пытке оттолкнуться. Двор огласил противный скрип, когда мы с Соней взялись с двух сторон за поручни.
Я монотонно раскачивал Сашку, но взгляд замер на цепных псах Романа Анатольевича. Две горгульи сидели в машине и следили за нами немигающими взглядами. Через полчаса один из них выйдет и пустым безэмоциональным голосом скажет Соне: «Пора домой»; и проводит её до машины.
— Вот бы сбежать... Хоть на Северный полюс, лишь бы подальше отсюда.
— Нет! — Я понял, что озвучил свои мыли, когда Сашка весело запротестовал, поднимая ножки на очередном взлёте качели. — Там холодно и медведи белые, они нас съедят! Лучше на море!
Это была ужасная идея, худшая из всех, что приходили мне в голову. Но япосмотрел на Соню, и увидел в её глазах задумчивую решимость. Она хотеласбежать, ухать подальше от Питера, бесконечных дождей и отцовского контроля,хотела построить новую жизнь на другом краю света, а хотел быть рядом с ней —неважно, где и при каких обстоятельствах.