Связанные ложью

Изабелла

Я не спала. Что, в общем-то, уже начинало становиться доброй традицией. Лежала посреди кровати, уставившись в потолок, и пыталась не думать. Получалось примерно так же хорошо, как не дышать.

«Заблокируй меня и узнаешь».

Я перевернулась на бок.

«Заблокируй меня и узнаешь».

На живот.

«Заблокируй меня и узнаешь».

— Да пошёл ты, — пробормотала я в подушку.

Стало легче. Примерно на несколько секунд.

Я застонала и натянула одеяло на голову. Не помогло. Алессио вообще обладал удивительным талантом быть невыносимым даже тогда, когда физически находился в нескольких километрах от меня. Возможно, это была какая-то сверхспособность. Человек-паук лазил по стенам. Супермен летал. Алессио Фальконе доводил меня до нервного срыва на расстоянии. Каждому своё.

Я резко откинула одеяло. В комнате было темно. Только полоса света из города пробивалась сквозь окна и ложилась на пол. Где-то там, за дверью моей комнаты, был коридор. Несколько десятков шагов. Всего несколько десятков грёбаных шагов отделяли меня от самого простого решения этой проблемы.

Отец был дома, мама тоже. Я точно знала, потому что слышала, как они вернулись несколько часов назад. Весь день их почти не было дома. Пятница у них уже давно превратилась в какой-то священный день свиданий, и я даже не пыталась спрашивать, куда именно они в этот раз собрались.

Иногда это был ресторан. Иногда бар. Иногда какой-нибудь клуб, после которого мама на следующее утро делала вид, что совсем не устала, а отец ходил слишком довольный собой.

Они любили говорить, что просто «вспоминают молодость». Будто она у них куда-то исчезала. Я бы никогда не назвала своих родителей старыми хотя бы потому, что очень хотела дожить до следующего утра, но ещё и потому, что это было бы откровенной ложью. Между ними до сих пор оставался тот самый странный огонь, из-за которого иногда хотелось демонстративно выйти из комнаты и оставить взрослых людей наедине.

Сегодня они вернулись поздно. Я услышала мамин смех ещё из коридора, потом приглушённый голос отца и звуки за закрытыми дверями их спальни, которым я не хотела давать название.

Возможно, они уже спали. Возможно, нет. Я могла просто встать, выйти из комнаты, постучать в дверь: «Пап, нам нужно поговорить». Вот и всё. Алессио больше ничем не сможет мне угрожать.

Я села, посмотрела на дверь. Сердце тут же сделало что-то странное, будто моё тело решило, что я действительно собираюсь это сделать. Хорошо. Почему нет?

Я откинула одеяло и опустила ноги на пол. Холодно. Прекрасно. Может, хоть это приведёт меня в чувство. Я встала. Один шаг. Второй. Третий. На четвёртом остановилась. Дверь была прямо передо мной. Я смотрела на дверную ручку, нужно было только нажать.

Смешно. Я не боялась Алессио настолько, насколько сейчас боялась куска металла. Я протянула руку. Замерла и опустила.

— Трусиха.

Слово прозвучало тихо. Почти беззлобно. Возможно, потому что даже оскорблять себя сегодня уже не осталось сил.

Я прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Вот и всё. В этом была вся я. Могла спорить с Алессио. Могла смотреть ему в глаза и говорить вещи, которые нормальный человек, наверное, трижды обдумал бы, прежде чем открыть рот. Могла сидеть напротив него и делать вид, что меня совершенно не пугает то, насколько легко он снова влез в мою жизнь. Да и вообще не пугает он.

А пройти по коридору и сказать отцу правду? Нет. На это у Изабеллы Витиелло вдруг закончились яйца.

Я подтянула колени к груди. Почему?

Я знала отца. Он никогда не был отцом, который растил дочь для какого-то будущего мужа. Наоборот. Иногда мне казалось, он был бы только рад, если бы я влюбилась в кого-нибудь как можно дальше от нашего мира. В парня, самым большим преступлением которого была бы неправильная парковка. Думаю, мама вообще открыла бы одну из бутылок папиного виски, чтобы отпраздновать.

Мама никогда особо не скрывала, что думает о нашем мире. Особенно о той его части, где женщину можно красиво одеть, посадить рядом с правильным мужчиной и назвать это прекрасной жизнью. Трофейные жёны вызывали у неё примерно столько же восторга, сколько перспектива добровольно прострелить себе башку.

Мама сама когда-то пыталась сбежать от всего этого. От правил. От мужчин, которые считали, что женскую жизнь можно расписать наперёд, а потом ещё и ждать благодарности за настолько щедро предоставленное будущее. И она точно не хотела этого для меня. Не хотела однажды увидеть меня рядом с каким-нибудь «правильным» мужчиной только потому, что его фамилия достаточно хороша, а союз — достаточно выгоден. Не хотела, чтобы я стала чьим-то достоянием. Хорошей женой. Правильной дочерью. Ещё одной женщиной, которая прекрасно выглядит рядом с мужчиной на семейных фотографиях и постепенно забывает, кем была до него.

Да и мужчин нашего мира мама, мягко говоря, не обожала. Отец был исключением. Очень большим, очень конкретным исключением, о котором лучше было не напоминать ей во время очередной речи о том, что «они все одинаковые».

Поэтому, если бы однажды я привела домой обычного парня — без оружия, без крови на руках, без семейной истории, которую лучше не гуглить, — думаю, мама первой спросила бы, когда свадьба.

И именно это делало всё ещё хуже. Потому что я знала: они не осудили бы меня за то, что я кого-то выбрала. Проблема была в том, кого именно я выбрала. Пусть даже тогда я ещё не знала, кого.

Лука... Я поморщилась. Ладно. С Лукой разговор был бы отдельным кругом ада. Но даже дядя был не главной причиной.

Я боялась отца. Не его самого. И именно это было хуже всего.  Я не боялась, что он ударит меня. Сама эта мысль звучала настолько абсурдно, что почти не укладывалась в голове. Отец скорее отрубил бы себе руку, чем поднял её на меня. Не боялась, что запретит выходить из дома. Не боялась наказания.

Я боялась его лица. Одного взгляда. Той секунды, когда я расскажу достаточно, чтобы он понял. Когда все кусочки сложатся. Когда он узнает, что я встречалась с мужчиной, о котором не знала почти ничего.

Лгала. Скрывала. Доверяла. А потом... Я закрыла глаза. Нет. Мозг всё равно закончил за меня.

Геолокация.

Я сильнее обхватила колени. Это слово всегда делало со мной что-то мерзкое. Оно было таким обычным. Геолокация. Маленькая кнопка на телефоне. Нажать. Отправить. Тогда я даже не думала. А теперь могла часами разбирать одну секунду своей жизни на части.

Что было бы, если бы я не отправила? Что было бы, если бы спросила зачем? Что было бы, если бы хоть раз не поверила ему? Возможно... Я стиснула зубы. Не надо. Я знала, что будет дальше. «Это не твоя вина». Я могла услышать голос отца ещё до того, как что-то ему рассказала.

Именно это он бы сказал. Мама тоже. Наверное, даже Лука после того, как закончил бы планировать несколько убийств. Они бы сказали, что я не знала. Что меня обманули. Что виноват Алессио. И я бы кивнула. Возможно, даже поверила бы им. На минуту. А потом осталась бы одна и снова подумала: Но геолокацию отправила я. Я была виновата в том, что произошло.

Ненавижу мозг. Серьёзно. Один из самых переоценённых человеческих органов.

Я подняла голову и посмотрела на тёмную комнату. Мне было стыдно. Стыдно рассказать отцу, насколько глупой я была. Насколько легко позволила кому-то подобраться к себе. Стыдно признаться, что врала людям, которые мне доверяли, ради человека, который врал мне.

Я чуть не рассмеялась. Гениально. Даже звучало красиво, почти поэтично. Если не учитывать, что главной идиоткой этой поэзии была я. А ещё где-то глубже было что-то другое. То, к чему я вообще не хотела прикасаться. Я знала, что меня не планировали. Знала, что меня не хотели. Нет. Неправильно. Не хотели тогда. Это важная разница. Я знала её. Повторяла себе сотни раз. Родители любили меня. Я никогда в этом не сомневалась. Они не давали мне причин сомневаться.

Я была их дочерью. Не случайностью. Не ошибкой. Не неудачным решением. Я это знала. Головой. Проблема заключалась в том, что некоторые вещи поселяются немного ниже головы. Там, куда логика не доходит. Я никогда не просыпалась с мыслью: «Сегодня нужно заслужить любовь родителей». Господи, нет. Это было бы слишком драматично даже для меня.

Оно работало тише. Я просто очень хотела, чтобы они мной гордились. Немного больше, чем, наверное, было нормально. Хотела быть дочерью, из-за которой не нужно волноваться. Не создавать настоящих проблем. Да, я спорила. Да, делала глупости. Да, могла довести отца до желания поседеть лет на десять раньше. Но всё это было... мелким. Безопасным. Я могла ошибиться, но никогда не хотела стать ошибкой.

Мысль пришла настолько просто, что я замерла. О. А вот это уже было больно.

Я прижалась затылком к двери. Возможно, именно поэтому. Возможно, какая-то очень маленькая, очень глупая часть меня всё ещё жила с убеждением, что я должна доказывать: Вы правильно сделали. Правильно, что оставили меня. Правильно, что родили. Правильно, что любили. Посмотрите. Я хорошая. Я этого стою. Я не стану причиной, по которой вы однажды подумаете, что всё могло быть проще без меня.

В горле стало тесно.

— Какой бред, — прошептала я.

Только слёзы почему-то не согласились.

Я быстро вытерла одну со щеки. Нет. Я уже достаточно унизилась перед собственной психикой. Плакать на полу возле двери родительской спальни даже для меня было перебором. Хотя... Я посмотрела в сторону кровати. До двери родительской спальни я даже не дошла. Я сидела возле собственной.

Я тихо рассмеялась. Одно дело — знать, что у тебя проблемы. Совсем другое — внезапно получить от собственного мозга презентацию с графиками. И Алессио, конечно, даже не знал, куда попал. А может, знал. Нет. Я не дам ему ещё и этого. Не позволю превратить каждую мою слабость в доказательство его гениальности. Он знал только одно. Я не хочу, чтобы семья узнала правду. Этого ему хватило.

Я медленно поднялась с пола. Подошла к кровати. Телефон лежал там, где я его оставила. Я смотрела на него долго. Ненавидела то, что собиралась сделать. Ещё больше ненавидела то, что уже знала: сделаю.

Хорошо. Хочешь говорить со мной? Говори. Хочешь писать? Пиши. Хочешь притворяться, что между нами ещё осталось что-то, что можно вернуть? Пожалуйста. Развлекайся.

Но в этот раз я знала одну вещь, которой не знала раньше. Алессио опасен не тогда, когда угрожает. Не тогда, когда злится. Даже не тогда, когда врёт. Опаснее всего он был тогда, когда я начинала ему верить. Когда ловила себя на желании объяснить. Оправдать. Понять. Когда позволяла его словам пройти дальше, чем они имели право. Вот этого больше не будет.

Я могла дать ему номер телефона. Могла ответить. Могла даже сесть напротив него за грёбаную шахматную доску, если ему так сильно хотелось играть в наше больное прошлое. Но себя я ему больше не дам. Ни страхов. Ни боли. Ни правды. Особенно правды.

Он хотел Изабеллу? Прекрасно. Я создам ему Изабеллу. Ту, которая смеётся. Огрызается. Закатывает глаза. Говорит гадости, когда хочет сделать больно. Ту, которую невозможно задеть. Пусть смотрит. Пусть думает, что вернул себе хоть что-то. Настоящая я останется по другую сторону. Там, куда у него больше не будет доступа.

Я взяла телефон. Нашла его номер. Палец завис над экраном. И всего на секунду меня пронзила одна совершенно нежелательная мысль. «Я скучал по тебе». Я закрыла глаза. Именно с этого всё и начинается. С одного предложения, в которое очень хочется поверить.

Я разблокировала номер. И положила телефон экраном вниз. Вот и всё. Алессио получил то, чего хотел. Возможность добраться до меня. Только он ещё не знал, что между «добраться» и «дотронуться» иногда лежит целая пропасть. И в этот раз я собиралась сделать всё, чтобы он остался на другой стороне.

***

Первые несколько дней я всё ещё называла это сделкой. Так звучало лучше. Цивилизованнее. Почти так, будто мы двое взрослых людей сели за стол, спокойно обсудили условия и пришли к взаимовыгодному решению. А не так, будто один психопат нашёл моё самое больное место и очень вежливо прижал к нему палец.

Сделка. Да. Мне нравилось это слово.

Я не блокировала его. Он не рассказывал моей семье правду. Просто.

Первый звонок поступил на следующий вечер. Я смотрела на экран секунд пятнадцать. Не потому, что колебалась. Я просто была занята. То, что в этот момент я лежала на кровати и бездумно листала видео в интернете, не считалось. На шестнадцатой секунде ответила.

— Ты серьёзно считаешь?

Я нахмурилась.

— Что именно?

— Сколько времени нужно подождать, чтобы я не подумал, будто ты ждала моего звонка.

— У тебя всегда была завышенная самооценка или это побочный эффект жизни в Вегасе?

— Значит, считала.

— Это значит, что я кладу трубку.

— Тогда завтра позвоню снова.

Я сжала губы. Вот же мудак.

— Чего ты хочешь?

— Сыграть с тобой.

Я посмотрела на ноутбук. Отказаться было легко. Можно было сказать, что занята. Что учусь. Что устала. Что вообще потеряла интерес к шахматам за последние двадцать четыре часа.

— Пятнадцать минут, — сказала я.

— Врёшь. Ты не играешь партии по пятнадцать минут.

Я прикрыла глаза.

— Хорошо. Пока не надоешь.

Так всё и началось. Не как-то особенно. Не с одного большого момента. Алессио просто снова начал появляться. Сообщение утром. Звонок вечером. Партия. Иногда он присылал мне шахматную позицию и спрашивал, что я думаю. Иногда — фотографию какой-нибудь книги, которую увидел. Однажды прислал страницу с загнутым уголком. Я смотрела на фотографию секунд пять.

«Ты отвратителен».

Ответ пришёл почти сразу.

«Я знал, что ты оценишь».

«Это твоя книга?»

«Да».

«Я тебя заблокирую».

«Ты не можешь, милая».

Я чуть не швырнула телефон в подушку, а потом рассмеялась. Искренне. И сразу перестала. Прекрасно. Моя оболочка держалась примерно так же надёжно, как карточный домик под вентилятором.

Сначала я ещё пыталась следить за каждым словом. Не рассказывать лишнего. Не задавать вопросов, которые меня действительно интересовали. Не позволять разговорам заходить дальше шахмат, книг и какой-нибудь абсолютно безопасной ерунды. Проблема заключалась в том, что люди так не общаются. По крайней мере, нормальные. А мы, наверное, время от времени пытались ими притворяться.

В тот вечер мы играли уже почти час. Я сидела за столом с чашкой чая, он был в Вегасе. Телефон лежал рядом на громкой связи. Мы молчали минуты три. И это было нормально. И молчать с ним казалось интимнее, чем разговаривать. Я тут же отбросила эту мысль. Вот что раздражало. Мне не нужно было постоянно что-то говорить, чтобы не чувствовать неловкости. Когда-то я любила это в нём. Теперь просто старалась не думать.

— Сдавайся, — сказала я, глядя на доску.

— Зачем?

— Потому что у тебя ферзь висит.

— Я вижу.

— Тогда твоя ситуация ещё печальнее.

Он тихо рассмеялся. На экране передвинулся конь.

Я уже хотела сделать ход, когда он сказал:

— «Худшие клетки строят люди, которые убеждают тебя, что остаться было твоим выбором».

Моя рука замерла на мышке.

Несколько секунд я просто смотрела на доску.

— Повтори.

— Зачем? Ты прекрасно слышала.

— Откуда ты это взял?

— У тебя.

Я нахмурилась.

— Я не давала тебе книгу. Я вообще никому не давала её полностью.

— Ты выкладывала эту фразу. Полтора года назад. Где-то после двух ночи. Ты сфотографировала ноутбук, рядом стояла чашка с надписью о том, что книги дешевле терапии.

Я замолчала. Память медленно подкинула картинку. Чёрт.

— Я удалила это утром.

— Знаю.

— Ты помнишь цитату из поста, который провисел несколько часов полтора года назад?

— Да.

— Это ненормально.

— Мне понравилась.

Я отодвинулась от стола.

— Что именно?

Пауза. Не та, которой он меня дразнил. Он действительно думал.

— То, что на самом деле она не о клетке и ограничениях. Она о выборе.

Я подняла бровь.

— Если человека просто запереть, — продолжил он, — он знает, кто враг. Знает, что хочет выбраться. Всё просто. Гораздо интереснее, когда он сам находит причины остаться.

— «Интереснее»?

— С точки зрения психологии.

— Конечно. Я уже начала волноваться.

Он хмыкнул.

— Ты же сама это написала.

— Я написала о девушке, которую похитили.

— Нет. Ты написала о девушке, которая в какой-то момент перестаёт понимать, действительно ли хочет сбежать.

Я ничего не сказала. Потому что именно так и было.

— Людей проще убедить, чем заставить, — сказал Алессио. — Если заставляешь, они борются с тобой. Но если даёшь им причину думать, что решение их собственное, они могут защищать его даже тогда, когда оно их разрушает.

Я медленно коснулась чашки.

— Очень здоровое мировоззрение.

— Я не говорил, что оно здоровое.

— По крайней мере, самокритика у тебя есть.

Я смотрела на доску, но уже не видела фигур.

Мне не нравилось, что он понял. Не просто прочитал.Понял. Алессио говорил о ней так, будто видел механизм изнутри. И, если честно, это было гораздо более личным.

— Как она называется? — спросил он.

Я колебалась секунду.

— «Идеальный недостаток».

— Подходит.

— Спасибо за одобрение.

— Я не одобряю названия. Просто оно правильное.

— Ты всегда такой категоричный?

— Почти.

Я сделала ход. Он ответил не сразу.

— Почему ты её не издаёшь?

Я чуть не застонала.

— Господи. Ты сегодня решил провести полное интервью?

— Я просто задаю невинный вопрос.

— Я пишу. Это не значит, что я обязана бежать в издательство.

— Но ты хочешь быть писательницей.

— И?

— И у тебя есть книга.

— Впечатляющий уровень дедукции.

— Тогда я не понимаю проблемы.

Я улыбнулась.

— Конечно, не понимаешь.

— Объясни.

Я должна была сменить тему. Могла. У меня даже было несколько готовых вариантов. Например, напомнить ему, что его король сейчас находится в куда более интересном положении, чем моя писательская карьера. Вместо этого я сказала:

— Пока она лежит у меня, она принадлежит мне.

Алессио молчал.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Я могу переписать её. Удалить половину. Изменить финал. Дать почитать одному человеку и больше никому. Даже если выкладываю отрывки в блог, я сама решаю, что именно видят.

— А после публикации?

— Всё.

— Всё что?

Я выдохнула.

— Она перестаёт быть только моей.

Я сама услышала, насколько странно это прозвучало.

— Знаю. Звучит глупо.

— Нет. Я просто не понимаю, почему это плохо.

Я даже улыбнулась.

— Конечно. Потому что у людей будет мнение, Алессио.

— У них всегда есть мнение.

— Спасибо. Стало намного легче.

— Я не пытаюсь сделать легче.

Вот это уже звучало как он.

— Тогда что ты пытаешься сделать?

— Понять, почему мнение незнакомого человека должно решать, сделаешь ли ты то, чего хочешь.

Я замолчала.

— Она может сказать, что книга плохая или что героиня раздражает. Что финал ужасный. И тебя это вообще не волновало бы?

Алессио тихо выдохнул.

— Если бы это была моя книга?

— Да.

— Нет.

Я фыркнула.

— Очень предсказуемо.

— А зачем?

— Потому что людям не всё равно, что о них думают.

— Мне тоже не всегда всё равно.

Я замерла.

Он продолжил раньше, чем я успела что-то сказать.

— Но если я хочу что-то сделать, то точно не позволю незнакомому человеку решать это за меня.

Я наклонилась к столу.

— Ты говоришь так, будто всю жизнь можно прожить по принципу «мне захотелось — я сделал».

— Не всю. То, что действительно важно.

Я молчала.

— Я не вижу смысла тратить жизнь на то, чтобы не делать то, чего хочешь, из-за страха, что кто-то это не одобрит, — сказал он. — Люди всё равно найдут причину осудить. Сделаешь — осудят. Не сделаешь — им будет всё равно. Разница только в том, получишь ли ты что-нибудь из этого.

Это было настолько в его стиле, что я даже улыбнулась.

— У тебя очень эгоистичная жизненная философия. «Бери от жизни всё, а остальные пусть идут к чёрту».

— Звучит неплохо.

Я покачала головой.

— Мне не столько страшно, что книгу будут ненавидеть. Страшнее, что людям будет всё равно. Ненависть хотя бы что-то означает, — продолжила я. — Человек дочитал, разозлился, что-то почувствовал. А если я потрачу на неё годы, отдам людям кусок себя, а они прочитают двадцать страниц и пойдут дальше?

— Ты не сможешь это контролировать.

— Я знаю.

— Тогда зачем пытаешься?

Я нахмурилась.

— Очень легко говорить человеку, который вообще не боится чужого мнения.

— Я боюсь других вещей.

— Например?

Пауза.

— Расскажу в другой раз.

Я чуть не фыркнула.

— Удобно.

— Ты тоже не всё рассказала мне за один вечер.

И я замолчала.

Потому что он был прав, что раздражало.

— Опубликуй её, — сказал он.

— Нет.

— Хорошо.

Я моргнула.

— И это всё?

— А чего ты хочешь? Чтобы я приехал и сам отправил рукопись?

— Не подкидывай себе идей.

Он рассмеялся.

— Я сказал, что думаю. Книга твоя. Решение тоже.

Через несколько дней я услышала пианино. Мы не играли. Просто разговаривали. Странно, но такое тоже начало происходить. Я уже даже перестала делать вид, что у звонка должна быть какая-то конкретная цель.

— Это у тебя? — спросила я, когда на фоне прозвучало несколько нот.

— Да.

— Кто играет?

— Мама.

Я прислушалась. Мелодия была медленной. Не грустной. Скорее задумчивой.

— Красиво.

— Она невероятно играет.

В его голосе появилось что-то мягче. Совсем немного.

— Часто?

— Когда думает. Или когда злится.

Я улыбнулась.

— Она сейчас злится?

— Нет. Когда злится, играет быстрее. Будто пытается заглушить мысли.

— Ты можешь определить настроение матери по темпу музыки?

— После стольких лет это не очень сложно.

Я рассмеялась.

— Тебя тоже учили?

Он застонал.

— К сожалению.

— О, теперь мне интересно.

— Мне было пять.

— И ты уже тогда был невыносимым?

— Наверное. Мама скажет, что да.

— Что тебе не нравилось?

Он молчал несколько секунд.

— Всё было слишком правильным. Спина ровно. Руки держи правильно, пальцы тоже. Эту ноту нужно сыграть именно с такой силой, а если ошибся — начинай сначала.

— Это называется техника.

— Это называется ад для шестилетнего ребёнка.

— Бедный малыш.

— Спасибо за сочувствие.

Я улыбнулась.

— А потом?

— Отец убедил маму, что ещё немного — и я просто подожгу её любимое пианино.

— Ты бы поджёг?

— В шесть — нет. В семь уже не уверен. Поэтому отец купил мне гитару и нанял репетитора.

Я рассмеялась.

— И почему она вдруг оказалась лучше?

На этот раз он ответил почти сразу.

— Её можно взять и уйти.

Я замолчала.

— В смысле?

— Пианино всегда стояло в одной комнате. Ты садишься правильно, играешь правильно. Гитару я мог взять на лестницу, в комнату, на улицу. Мог сидеть на полу в балетной студии Греты. Мог играть одну и ту же песню пятью разными способами, и никто не говорил, что только один из них правильный.

Я улыбнулась.

— Тебе просто не нравится, когда тебе говорят, что делать.

— Это тоже.

— Неожиданно.

— А тебе?

— Что?

— Ты не училась музыке?

Я задумалась.

— Нет.

— Никогда не хотела?

— Когда я была маленькой, хотела, но так и не осуществила это желание. Я была непоседливым ребёнком.

— На чём?

— На пианино.

Он рассмеялся.

— Конечно.

Я нахмурилась.

— Что значит «конечно»?

— Тебе бы понравилось.

— Пять минут назад ты называл его адом.

— Для меня. Не для тебя.

Я подняла бровь, хотя он этого не видел.

— И почему же мне?

— Потому что ты любишь порядок там, где можешь его контролировать.

Я замерла.

— Я не...

— Любишь. В шахматах тебе нравится, что у каждой фигуры есть правила. В книгах — что можешь придумать хаос, но сама решаешь, чем он закончится. Пианино тебе бы подошло.

Я не знала, что ответить. Потому что это было... Довольно точно. Невыносимо точно.

— Мне нравится, как оно звучит, — сказала я вместо этого. — Особенно когда пишу. У меня вообще есть плейлисты почти для всего.

— Я знал.

— Нет, не знал.

— Изо, у тебя есть списки книг на любую возможную тему. Было бы странно, если бы ты не создавала плейлисты для людей, которых сама придумала.

— Это разные вещи. Они помогают настроиться на сцену.

— Сколько плейлистов у твоей книги?

Я замолчала.

— Изо.

— Пять.

Он рассмеялся.

— Иди к чёрту.

— Я ничего не сказал.

— Ты засмеялся.

— Пять — это много.

— У разных персонажей разная атмосфера.

— Я не критикую. На самом деле мне нравится.

Я замерла.

— Что?

— То, что ты относишься к этому настолько серьёзно.

Я не ответила. Потому что снова не знала как. Вот в этом и была проблема. Не Алессио. Не звонки. Даже не то, что я постепенно перестала считать секунды перед тем, как ответить. Проблема была в том, что я начала его слушать. Не просто слышать. Слушать. И задавать следующий вопрос.

Почему он любит гонки? Почему думает именно так? Что любит? Что ненавидит? Что заставляет его молчать? Что заставляет смеяться?

Я узнавала не факты. Факты были безопасными. Факты можно было записать в список. Киара играет на пианино. Алессио иногда помогает Адамо. Любит скорость. Не любит, когда им командуют. Всё. Проблема начиналась после слова «почему». Потому что «почему» превращает факт в человека.

Изабелла. Очень умно.Именно этого тебе и не хватало. Человечного Алессио Фальконе. Мне было проще, когда Алекс был ложью. Я могла разделить их.

Алекс — парень, которого я знала.

Алессио — мужчина, который меня обманул.

Один был ошибкой. Второго можно было ненавидеть. Чисто. Без примесей. Только с каждым звонком эта конструкция становилась всё более бессмысленной. Потому что Алессио смеялся так же. Думал так же. Мог выслушать меня так же, как Алекс. Помнил мелочи, которые Алекс должен был помнить. Иногда говорил что-то настолько знакомое, что я на секунду забывала его фамилию. А потом вспоминала. И ненавидела себя за эту секунду.

Больше всего я боялась даже не того, что Алекс никогда не был отдельным человеком. Я боялась другого.Что он вообще не был выдумкой. Не полностью.Что Алессио действительно любил наши разговоры. Действительно хотел играть со мной. Действительно помнил мои дурацкие цитаты.Действительно скучал.

Нет.

Последнее я себе запретила.Потому что с этим я не знала, что делать.Мне было гораздо легче жить с мыслью:Я чувствовала. Он играл. Так было больно. Но просто.

Я — дура.

Он — ублюдок.

Точка.

А если мы оба что-то чувствовали? Если его чувства были настоящими? Это не оправдывало ничего. Его чувства не могли стереть сделанное. Не могли изменить прошлое. Не могли превратить ложь в правду. Но я боялась не логики. Я боялась надежды. Маленькой. Отвратительной. Той, которая появлялась где-то внутри, стоило мне позволить себе подумать: А если он действительно скучал?

Потому что после этого обязательно появится следующий вопрос. Потом ещё один. И в какой-то момент я снова начну искать причины понять его там, где должна была просто ненавидеть. Я ведь обещала себе оболочку. Смешно. Оболочка трещала, а я даже не могла сказать, в какой именно момент это началось.

Алессио

Подвал «Сахарницы» мне нравился больше, чем верхний этаж. По крайней мере, внизу никто не притворялся. Люди приходили туда не ради удовольствия. Они приходили туда потому, что кто-то из нас решил: пришло время поговорить.

Сегодня говорили двое. Точнее, сначала не говорили, но мой нож быстро заставил их передумать. Умные ребята. Мне понадобилось чуть больше часа, чтобы получить от двух солдат Наряда то, за чем я приехал. Я оставил их внизу вместе с людьми, которые должны были решить, что делать с их телами, и поднялся наверх.

Музыка ударила по ушам ещё до того, как открылись двери. Я поморщился. После подвала верхний этаж всегда казался особенно абсурдным. Внизу кто-то несколько минут назад молился, чтобы его отпустили. Наверху какой-то придурок тратил несколько тысяч на бутылку, чтобы девушка рядом с ним смеялась громче.

Я прошёл мимо бара. И именно там увидел её. Просто одну из девушек. Тёмные волосы. Узкое платье. Мужская ладонь на её бедре. Она наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Мужчина улыбнулся.

Я остановился. Ненадолго. Одной из таких женщин была моя мать.

Вот же блядь.

Я отвёл взгляд. Мне должно было быть всё равно. По большей части так и было, но иногда эта долбаная мысль всё равно возвращалась.

Я был её сыном. Не Киары.

Я направился к выходу. Другая мысль пришла уже на улице. Было бы проще, если бы хотя бы Нино был моим настоящим отцом.

Я остановился возле машины.

Да. Наверное. По крайней мере, половина меня имела бы какой-то смысл. Я был бы его сыном не потому, что он однажды решил, что я им стану. Просто был бы. Без выбора. Без возможности передумать. Без этого долбаного «усыновлённый», которое большую часть жизни ничего для меня не значило, а в последнее время почему-то начало значить слишком много.

Я открыл дверцу машины. И тут же закрыл.

Нет. Хреновая фантазия. Тогда Нино пришлось бы изменить маме. От одной мысли стало мерзко. Я знал отца. Знал, как он смотрел на маму. Знал, что даже спустя столько лет она оставалась для него единственной женщиной, которая действительно существовала. И если бы оказалось, что где-то посреди всего этого он трахал какую-то шлюху... Нет. Я лучше оставлю себе неизвестного биологического отца. Потому что Нино я бы такого не простил. Особенно из-за Киары. Она пережила достаточно. Ей не нужен был ещё один мужчина, который доказал бы, что доверять людям — плохая идея.

Странно. Я хотел быть его сыном, но только если ради этого он не переставал быть тем отцом, которого я знал.

Хрен с ним.

Я сел в машину. Мне срочно нужно было перестать думать.

Через полтора часа я был дома. Через два — достаточно накуренным, чтобы мысли наконец начали терять чёткие края.

Тоже результат.

Я развалился в кресле возле бассейна, запрокинул голову и закрыл глаза. Солнце грело лицо. Где-то неподалёку что-то лепетала Катерина. Мама перед этим попросила меня за ней присмотреть. Минут двадцать. Максимум полчаса. Я согласился. Конечно, согласился. Это Катерина. Что могло случиться?

Как оказалось — много чего, если ты долбаный идиот.

Не знаю, когда именно я перестал её слышать. Возможно, вообще не заметил. В какой-то момент просто открыл глаза от резкого звука.

Всплеск.

Я повернул голову.

Пусто.

Катерины не было.

Мозг опоздал на несколько секунд. Потом я увидел отца. Он выскочил из дома так быстро, что я даже не сразу понял, откуда он взялся. А потом — воду. Маленькую голову.

Блядь.

Я вскочил.

Отец уже был рядом с ней. Слишком быстро. Быстрее меня. А я сидел в нескольких метрах и ничего не заметил.

Отец вытащил Катерину. Она закашлялась, а потом заплакала. Громко. Лучший долбаный звук, который я слышал за последний год.

Я стоял и смотрел. Катерина вцепилась в рубашку отца маленькими пальцами. Он что-то тихо говорил ей, прижимая к себе. С ней всё было хорошо. Я это видел. Ничего не случилось.

Несколько секунд. Один испуг. Всё.

Только в голове почему-то уже было совсем другое.

Ты должен был за ней смотреть.

Я сглотнул. Отец посмотрел на меня, и мне вдруг стало плевать, что именно он сейчас скажет. Потому что ничего хуже того, что уже сказал себе я, он не придумает.

Я должен был защищать свою семью. Не сложная концепция. Мне не нужно было быть хорошим человеком. Не нужно было быть нормальным. Не нужно было даже особо нравиться самому себе.

Одно правило.

Прекрасно, Алессио. Просто, блядь, прекрасно. Может, биологическая мать-шлюха здесь вообще ни при чём. Может, ты сам прекрасно справляешься с тем, чтобы быть дерьмом.

— Алессио.

Я услышал голос отца и ушёл.

Не потому, что боялся его.

Я боялся услышать, что он меня не обвиняет.

Массимо нашёл меня возле гаража. Конечно. Я как раз вытаскивал мотоцикл, когда услышал его шаги.

— Даже не думай сейчас куда-то ехать. С Катериной всё нормально, папа уже её осмотрел, она больше испугалась, чем что-то ещё.

Я продолжил делать то, что делал.

— Прекрасно. Тогда можешь вернуться к ней и перестать ходить за мной.

— Нет, не могу. Я смотрю на тебя последние недели и не понимаю, какого хрена ты с собой делаешь.

Я медленно выпрямился.

Вот теперь лучше. Никакого сочувствия. Злость я понимал.

— Не драматизируй. Я проворонил ребёнка, облажался и уже это понял, поэтому твоя лекция мне нахрен не нужна.

Массимо подошёл ближе. Его взгляд скользнул по мне.

— Ты обкурен.

Не вопрос.

— Поздравляю. Наблюдательность в нашей семье всё-таки передаётся генетически.

Он резко сжал челюсть.

Плохая фраза.

Сам понял.

Поздно.

— Прекрати эту хуйню, Алессио. Мне плевать, что именно ты себе вбил в голову, но сегодня из-за этого чуть не пострадала Катерина, поэтому теперь вытащи свою голову из собственной задницы. Твоя совесть никогда не мешала тебе спать после того дерьма, которое мы делаем, поэтому дело явно не только в сегодняшнем.

Я рассмеялся. Тихо.

— Господи, Массимо. Ты решил, что пришло время для семейной терапии? Найди кого-нибудь другого. Я не хочу с тобой разговаривать.

— А я не прошу рассказывать мне сказку о своих чувствах. Просто скажи, что тебя так грызёт, пока ты окончательно не превратился в долбаного наркомана, которого нужно контролировать двадцать четыре часа в сутки.

Вот теперь он меня разозлил.

Я повернулся.

— Я не наркоман.

— Тогда не давай причин называть тебя таким.

— Пошёл ты.

Я взялся за мотоцикл. Массимо схватил его за руль с другой стороны.

— Нет. Ты сейчас никуда на нём не поедешь, и можешь хоть морду мне разбить, если от этого станет легче. Я тебя таким не знаю, Алессио. Ты всегда творил хуйню, но по крайней мере понимал, что именно делаешь. Я считал своей главной проблемой Невио, а не тебя.

Я посмотрел на его руку. Потом на него.

— Может, в этом и проблема.

Он нахмурился.

— В чём?

Я не хотел этого говорить.

Поэтому, конечно, сказал.

— В том, что я не такой, как вы.

Тишина.

Массимо даже руку с руля убрал.

— Тебя воспитывали те же люди, что и меня. Ты мой брат, и мне абсолютно плевать, кто тебя зачал.

— Тебе легко говорить.

Его лицо изменилось. Я отвернулся.

— Если ты решил, что какая-то мёртвая шлюха, которую ты даже не знал, определяет тебя больше, чем люди, с которыми ты прожил всю жизнь, то ты не наркоман — ты просто долбаный идиот.

Я резко посмотрел на него.

— Я сказал отъебаться от меня.

— А я сказал, что ты мой брат. Даже если ты сейчас слишком занят тем, чтобы жалеть себя и придумывать причины, почему это вдруг не так.

Я оттолкнул его руку, когда он снова потянулся к рулю.

— Не смей, блядь, говорить, что я себя жалею. Ты не знаешь, о чём говоришь, и никогда не поймёшь, потому что тебе не приходилось однажды узнавать, что половина твоей жизни начиналась со лжи.

Массимо смотрел на меня несколько секунд. Злость с его лица никуда не делась. Но стала другой.

— Ты прав, но это не значит, что теперь ты можешь послать всех нахрен и решить, что перестал быть частью семьи. Так это не работает, сколько бы раз ты себе это ни повторял.

Я больше не хотел его слушать.

Я сел на мотоцикл.

— Алессио, не езжай. Ты сейчас не в том состоянии. Оставь мотоцикл, проспись, а завтра можешь снова вести себя как долбаный мудак сколько захочешь.

Я посмотрел на него.

— Массимо.

Он замолчал.

— Отойди от моего мотоцикла.

Наверное, что-то в моём голосе убедило его, что следующий разговор уже будет не словами. Он отступил, но взгляд остался.

Я ненавидел этот взгляд.

Не осуждение. Не отвращение.

Беспокойство.

Будто во мне ещё было что спасать.

Я завёл двигатель. Грохот ударил в голову.

Хорошо.

Именно этого я и хотел.

Что-то громче мыслей.

— Алессио!

Я уже тронулся.

Скорость обычно помогала. Сегодня — нет. Я слышал двигатель. Чувствовал дорогу. Воздух бил в тело. А голова всё равно не замолкала.

Я сильнее сжал руль.

Мне не нужен был Массимо. Не нужен был отец. Не нужен был разговор. Мне нужно было несколько долбаных минут, в течение которых я ничего не буду чувствовать.

Вот и всё.

Я ехал дальше. Быстрее, чем следовало. Не потому, что спешил. Мне вообще некуда было ехать.

В этом, наверное, и был весь смысл.

Дорога размывалась перед глазами, город превращался в свет и тени, а я впервые за весь день почти перестал думать.

Почти.

Я должен был за ней смотреть.

Блядь.

Я хотел, чтобы эта мысль просто заткнулась. Хотя бы на минуту. Хотя бы на несколько секунд. Чтобы в голове стало пусто.

Дальше всё произошло слишком быстро.

Я помнил дорогу. Стену здания, которую видел перед собой. Резкое движение. Удар.

А потом — ничего достаточно чёткого, чтобы иметь значение.

Зато мысли наконец замолчали.