Глава 9
Изабелла
Я вернулась домой ближе к обеду.
Сняла кеды и поставила их ровно. Привычка. Провожу пальцами по ремешку сумки — как будто проверяю, не рассыплется ли реальность.
В доме тихо.
Не так, как бывает перед бурей. Не так, когда все что-то скрывают. А просто... пусто.
Мама на тренировке — я знаю это согласно дню и времени. Она всегда в этот день недели в зале. Ее отсутствие ощущается почти физически, как будто в воздухе меньше тепла. Мама — это всегда движение. Она ходит так, как будто у нее под ногами сцена. Она говорит громко, смеется резко, и ее энергия заполняет пространство без спроса.
Без нее дом звучит иначе. Без ее шагов. Без ее «Маттео, не закатывай на меня глаза». Без музыки из кухни, которую она включает просто потому, что тишина ей кажется оскорблением.
Я прохожу дальше — и вижу папу в гостиной.
Сегодня не бумаги, а планшет и ноутбук. На экране таблицы. Цифры. Я не подхожу слишком близко. Это его пространство, его часть мира — там, где все под контролем, даже когда жизнь вообще не о контроле.
Он поднимает голову, как только я появляюсь в проходе.
— Уже вернулась, орешек.
Не вопрос. Констатация. Его «Я тебя вижу» всегда звучит именно так.
— Да.
Я подхожу поближе и сажусь на край дивана. Полностью расслабиться не получается — не потому что не доверяю, а потому, что во мне еще сидит вчерашний день. Он как под кожей, как после солнца: ты уже в тени, но тепло еще держится.
— Как Сара? — спрашивает папа.
— Нормально. Она заставила меня смотреть какой-то ужасный сериал про парня-оборотня.
Он едва улыбается.
— Ты все равно любишь ужасные сериалы.
— Не такие ужасные, — бормочу я, и это звучит почти как оправдание.
Тишина возвращается. Она не давит. Она просто есть. Папа умеет молчать так, как будто это тоже форма заботы: он не отнимает у тебя пространство словами.
— Мама вернется через час, — добавляет он, закрывая ноутбук. Полностью. Без «Подожди». Без «Я доделаю». — Можем заказать что-нибудь на ужин. Твою пасту или что-нибудь другое?
Я смотрю на него — и от этой бытовой фразы меня накрывает странная волна стыда.
Вот это — моя реальность. Тепло. Выбор пасты на ужин. Обсуждение соусов. И рядом с этим — я, которая стояла на улице с парнем, о котором папа ничего не знает.
— Можем что-нибудь другое, — говорю я. — Азиатское?
Папа смотрит внимательнее.
— Ты задумчивая.
Я отвожу взгляд.
«Задумчивая» — это безопасное слово. Правильное. Нейтральное. Оно не открывает дверь туда, куда я сама еще не решила заходить.
На самом деле я запуталась. Потому что нарушила негласное правило. В нашем мире девушки не ходят просто погулять. Они не рискуют. Они не дают повода для слухов. И дело даже не в опасности — хотя опасность здесь всегда рядом, как тень. Дело в системе.
Система всегда контролировала женщин больше, чем мужчин.
Мужчина может иметь прошлое — это «опыт». Женщина должна иметь чистоту — это «ценность». Мужчина может ошибаться — это «характер». Женщина должна быть осторожной — это «обязанность».
Я знаю девушек, которые были обещаны в шестнадцать. Знаю тех, кто молча соглашался, потому что так нужно семье. Знаю истории о браках, где любовь — не причина, а сектор «Приз», который иногда даже не выпадает.
Мне повезло.
Я могу закончить университет. Могу сказать «Нет». Могу писать. Могу выбирать.
И именно поэтому мне так странно чувствовать вину. Потому что я не сделала ничего плохого. Я просто пошла гулять. Просто смеялась. Просто слушала. Просто была девушкой.
Но внутри все равно есть этот шепот:
«Ты должна была сказать».
Я знаю, откуда он — от старых правил, которые незаметно впитываются в тебя, даже если ты с ними не согласен. От чужих взглядов, которые еще до того, как ты что-то сделаешь, уже готовы назвать это непристойным. От того, что свобода в нашем мире — это всегда подарок с условиями: как будто тебе дали ключ, но все время напоминают, что замок на двери могут заменить.
— Иза? — папа говорит тише.
Я поднимаю глаза.
— Ты можешь поговорить со мной, знаешь? — добавляет он.
И вот здесь становится самое сложное. Потому что я хочу. Я хочу рассказать, как Алекс смотрел на меня. Как он слушал. Как рядом с ним я не чувствовала давления. Я хочу сказать: «Я встретила парня». Хочу сказать это так, как нормальные девушки говорят своим папам: немного неловко, немного смеясь, как будто это мелочь.
Но я знаю, что будет дальше. Папа начнет вычислять — откуда, кто, какая семья, какие риски, какие последствия. Он не запретит. Я знаю. Он просто станет серьезнее. И легкость исчезнет. А мне хочется подержать ее еще хотя бы день. Хотя бы до того момента, пока я сама не пойму, что со мной происходит.
— Ничего, — говорю я. — Просто думаю.
Он кивает, как будто принимает это как временный ответ, а не как стену между нами.
Мне вдруг становится еще тяжелее. Потому что я понимаю: я боюсь не его реакции. Я боюсь того, что он увидит, как я меняюсь.
Я поднимаюсь.
— Я пойду к себе.
— Хорошо, — говорит он. — Через час решим с едой.
Я иду наверх медленно.
Каждый шаг звучит тише, чем вчера, и это тоже кажется символичным: как будто дом старается не шуметь, чтобы я могла услышать себя. В комнате я закрываю дверь. Включаю только настольную лампу. Верхний свет — нет. Он слишком резкий. Я не люблю такое освещение, когда думаю. Оно превращает мысли в бесконечный поток, а мне сейчас нужны паузы.
Я сажусь за стол и открываю ноутбук. Я не начинаю новую историю. Я продолжаю. Пальцы ложатся на клавиатуру осторожно, как всегда, когда я пишу что-то, что может стать слишком правдивым.
«Она никогда не доверяла людям, которые говорили слишком много».
Я останавливаюсь.
Потому что громкость часто скрывает внутреннюю пустоту. Потому что тот, кто кричит, обычно не слушает.
Я печатаю дальше.
«Ей нравились те, кто делает паузы».
Паузы — это уважение. Паузы — это пространство для другого. Паузы — это «Я не пытаюсь сломать тебя словами». Это о тех, кто не боится тишины.
Я читаю строки. Это же... Нет. Это просто образ. Я пишу героя.
«Он появился без громкости. Без обещаний. Без требований».
Мое сердце бьется чуть быстрее — и меня это раздражает. Потому что я не люблю, когда мое тело реагирует быстрее, чем мозг успевает дать название тому, что происходит.
Я перевожу взгляд на телефон. Он лежит рядом. Молчит. Я не жду звонка. Я просто... думаю, что было бы логично обсудить книги. Просто литература. Просто разговор. Просто контакт, который будет звучать нормально даже в моей голове.
Я снова печатаю.
«Она всегда считала, что правила существуют для порядка. Но со временем поняла: для женщин некоторые правила созданы не ради безопасности, а для контроля».
Я замираю. Эта правда и обо мне тоже.
Свобода — это не только «можно». Свобода — это ответственность. Это выбор. Это последствия, которые уже не спишешь на «так сложилось».
Я вспоминаю вчерашний вечер.
Как я повторила его фразу, не сразу осознав. Как он посмотрел так, будто узнал себя во мне — и это было... горячо. Неприлично приятно. Как он будто на секунду стал ближе, не касаясь. Я не боялась его. Я боялась себя. Того, что мне понравится. Того, что я захочу еще.
***
Сообщение приходит так обыденно, что это даже смешно.
Не под дождем. Не под музыку. Не в момент, когда я стою на балконе и думаю о смысле жизни. Просто — в моей комнате. В свитере, который пахнет стиральным порошком и немного мной. В леггинсах, с волосами еще немного влажными после душа.
Телефон вибрирует на столе, рядом с конспектами. Я взглядом скольжу по экрану — как будто проверяю время.
Алекс.
Я открываю сообщение.
«Изабелла. Есть время сегодня?»
Коротко. Без «Привет». Без «Как ты?». И в этом есть что-то... честное. Холодное, но честное.
Я перечитываю дважды. Не потому, что не поняла. А потому, что во мне включается та часть, которая умеет оценивать: это шаг или просто удобство.
Три дня тишины — это не трагедия.
Это, по сути, даже нормально. У людей есть жизнь, работа, дела, иногда — головы, которые полнее, чем их сердца. Я не собираюсь делать из молчания доказательство того, что со мной что-то не так.
Но я не могу не заметить: я ждала. Не сидела и не умирала. Нет. Я жила. Я ходила на уроки. Я смеялась с Валерио. Я дописывала главу. Я ела пасту и читала, как нормальный человек. Просто иногда, очень мимоходом, я ловила себя на мысли: «А если сегодня?» Как проверяют погоду перед выходом — не потому, что зависишь, а потому что не хочешь потом стоять мокрой и делать вид, что так и планировала.
Я отвечаю ровно.
«Есть. Где и когда?»
Ответ приходит быстро.
«Через час. Скинешь свою локацию».
Через час.
Я кладу телефон на стол и сразу чувствую, как на плечи ложится другой вопрос.
Как я выйду?
Не физически — у нас всегда есть выходы. А морально. Потому что первый раз я уже «взяла» свободу. Ночевка у Сары была моей легендой, моей нитью, моим «ничего страшного». Но второй раз без объяснений — это уже не случайность. Это уже привычка. А я не хочу, чтобы ложь стала моим стилем жизни, даже если она маленькая и во благо.
Я смотрю на дверь.
Мама должна вот-вот собраться. Мы сегодня должны были идти вместе в зал. Ее вечер. Ее йога. Ее дыхание. Ее женщины, которые приходят к ней не за идеальной спиной, а за тем, чтобы собрать себя воедино.
И если я хочу быть взрослой — я должна сделать взрослую вещь. Пойти и сказать правду.
Я нахожу ее в прихожей, рядом с ней стоит спортивная сумка, волосы собраны высоко, щеки немного розовые от того, о чем я и не хочу думать, она занималась с папой двадцать минут назад.
— В котором часу мы выходим? — спрашиваю я, как будто просто о расписании.
— Через сорок минут выезжаем, — говорит она, не глядя на меня. — Ты возьмешь свой коврик или будешь притворяться, что ты духовная и тебе это не нужно?
— Мама.
Она поднимает голову. И сразу — этот ее взгляд. Не смешной. Не легкий. Она считывает тон.
— О-о.
И все. Одно «о», и я понимаю: она уже знает, что это не о коврике.
— Что? — спрашивает она уже тише.
Я делаю шаг ближе.
— Можно... минутку? Без шуток.
Она уже отставляет сумку и идет в сторону своей маленькой комнаты у коридора — где ее спортивная одежда, ее кремы, ее женская территория.
— Пойдем.
Я захожу вслед за ней. Здесь всегда пахнет слегка сладко — лавандой и чем-то цитрусовым. Как будто в столь маленьком пространстве мама пытается сотворить частичку мира, которая будет проще среди океана сложностей мафии.
Она садится на пуф, смотрит на меня в упор.
Я стою. Пальцы прячу в рукава, как всегда, когда мне нужно удержать себя в руках.
— Есть один парень.
Мама молчит секунду. И я вижу — не шок. Не паника. Просто оценка. Как у человека, который привык думать наперед.
— Да, — говорит она спокойно. — Продолжай.
Это «Продолжай» немного сбивает меня с толку. Я ожидала хотя бы «Что?» А она уже делает мне коридор, в который можно идти.
— Он написал. Сегодня. Хочет встретиться.
— А ты хочешь?
Я моргаю.
— Да.
— Ты с ним уже виделась.
Не вопрос. Факт, который она вычитала из меня, как из открытой книги.
Я вздыхаю.
— Да. Несколько дней назад. Во время ночевки у Сары... я вышла с ним.
Мама не перебивает. Она просто смотрит. Так, как будто сейчас важно не то, что я совершила нарушение, а то, почему я решила сказать.
— И ты пришла ко мне сейчас, — говорит она медленно, — потому что не хочешь лгать во второй раз.
Я киваю. И почему-то от этого кивка горло сжимается сильнее.
— Молодец, — говорит она тихо.
Одно слово, и я чувствую облегчение, как будто с меня сняли броню.
— Но... — добавляет она, и я снова напрягаюсь. — Но я хочу знать,
что это не опасно.
Она поднимает бровь.
— Он посторонний?
— Да.
— Как ты с ним чувствовала себя?
И снова — не «Он красивый?», не «Кто он?», не «Что за семья?» Она спрашивает о моих ощущениях. И это... так по-человечески, что мне даже неудобно.
— Нормально, — говорю я автоматически.
Мама делает то же лицо, которое всегда делает, когда я пытаюсь спрятаться в своей раковине.
Я молчу секунду. А потом говорю правду, которая лежала у меня на языке весь день:
— Я с ним не чувствовала, что должна быть правильной.
Мама замирает. Не от удивления. От того, что она поняла.
— То есть ты не была дочерью консильери, — говорит она тихо.
— Да.
— Ты была просто девушкой.
Я киваю.
И мне хочется смеяться и плакать одновременно, потому что «просто девушка» в нашем мире звучит как роскошь.
Мама медленно выдыхает.
— Я хотела этого для тебя, — говорит она, и голос у нее становится другим. Не стервозным, не ироничным — настоящим.
Я смотрю на нее.
— Чего?
— Свободы, — говорит она так, будто это слово когда-то болело у нее во рту.
Она встает и подходит ближе. Касается моей руки.
— Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь проснулась и поняла, что ты прожила правильную жизнь. Я хочу, чтобы ты прожила жизнь. Я хотела, чтобы ты могла пойти на свидание. Я хотела для тебя того, чего не имела: дискотек, глупостей, танцев до утра.
— Я не хожу на дискотеки.
— Вот это меня и раздражает, — она закатывает глаза. — Я даю тебе свободу, а ты сидишь с книгами.
— Мне нравятся книги.
— Я знаю.
И тут ее голос становится мягче.
— И это тоже свобода. Выбрать тишину, если хочешь тишины.
Я опускаю взгляд.
— Я не хочу разочаровать папу.
Она вздыхает.
— Твой отец сильный. Он переживет. Он просто будет проверять.
— Именно это и пугает.
— Он называет это заботой. Я — раздражающим контролем. И мы оба немного правы.
Она берет мое лицо в ладони.
— Но ты не обязана жить с оглядкой на его страхи.
Пауза.
— Иза. Если дело дойдет до секса...
— Мам!
— Не перебивай.
Она смотрит строго, но в глазах — смех.
— Презервативы. Без «Он хороший». Без «Он осторожный». Я тебя этому учила, и сейчас повторяю.
Я закрываю лицо руками.
— Ничего не будет.
— Так все говорят.
Я смеюсь, вопреки себе.
— Мама...
— Я еще не закончила.
Она подкалывает меня взглядом и вдруг улыбается.
— Он тебе нравится?
— Мама, я же...
— Отвечай.
Я сжимаю губы.
— Да. Немного.
— Немного — это ложь, — говорит мама, но без злости. — Немного — это когда ты в магазине берешь второй свитер, хотя у тебя их десять. А здесь у тебя глаза другие.
Я отворачиваюсь.
— Я не хочу делать из этого что-то масштабное.
И тут у меня внутри поднимается волна того старого стыда, который я якобы не ношу, но он иногда сам поднимается: «А вдруг я делаю не так? А вдруг я не имею права? А вдруг я неблагодарна, если хочу больше?» И еще хуже — эта мысль, которую я ненавижу за сам факт ее существования: «Я не заслуживаю». Я не хочу об этом говорить, но мама видит.
Она снова берет мое лицо в ладони — жестко и нежно одновременно.
— Иза, ты имеешь право на парня. На свидание. На желание. На смех. На случайный секс. И еще: ты всегда можешь сказать «Нет». Даже если уже неудобно. Удобство — не повод ломать себя.
Я замираю. Потому что это не просто о сексе. Это о контроле. О мире, который всегда ставит женщину в позицию «Терпи».
— Я не буду терпеть, — говорю я тихо.
Мама улыбается так, будто она услышала правильные слова.
— Хорошо. Теперь план.
— План?
— Да, — она берет сумку, как будто это уже решено. — Мы идем вместе в зал. Ты заходишь со мной. Я веду занятие. Ты «остаешься» — потому что тебе нравится медитация, потому что ты хочешь помочь, потому что тебе нужно спокойствие — хоть что-то. И пока я работаю, ты уходишь.
— А папа?
Мама вздыхает.
— Я скажу, что ты со мной. И это правда. Просто не вся.
Я смотрю на нее.
— Ты не любишь ему лгать.
Мама молчит секунду дольше.
— Не люблю, — говорит она честно. — Но я больше не люблю тот мир, где девушка должна выпрашивать разрешение быть девушкой. И мужчинам полезно иногда не знать всей правды.
Она касается моей щеки.
— Я прикрою тебя один раз.
— А потом?
— А потом ты сама решишь, когда и что сказать папе. Это должно быть твоим. И даже если не захочешь, я всегда тебя поддержу.
Я киваю. И вдруг обнимаю ее первой — хватаюсь крепко, как за якорь. Мама обнимает в ответ так же.
— Я рада, что ты пришла ко мне, — шепчет она.
Алессио
Когда я вернулся домой, все было как обычно — шум, голоса, теплые лампы в коридоре, запах кофе, который никогда не заканчивается в нашем доме. Массимо что-то смотрел в телефоне, Невио спорил с Джулио из-за какой-то мелочи.
Я зашел, как всегда. Снял куртку. Ответил коротко. Кивнул. И рассказал.
Не о том, как она смеется. Не о том, как она останавливается перед книгой, будто слушает ее. Не о том, как она смотрит — не в глаза, а чуть глубже.
Я говорил ровно. Без пауз. Без тепла. Так, как от меня ожидали. Так, как я умею. И все было правильно. До той секунды, пока я не замолчал. В тишине что-то изменилось. Не в комнате. Во мне. Как будто я положил на стол что-то, что не должно было там лежать. Как будто я вытянул из нее больше, чем она мне давала.
Это не было раскаянием. Я не из тех, кто сожалеет. Это было липкое ощущение, которому мне сложно дать название. Как будто я предал не ее. А себя. Глупость.
Я тогда так и подумал: «Глупость». И именно поэтому взял паузу. Три дня. Три дня без сообщений. Без ее голоса в моей голове. Три дня, чтобы это чувство исчезло. Чтобы она снова стала просто частью плана, удобной шахматной фигурой на моей доске.
На этот раз я взял с собой мотоцикл — Ducati Monster — черный, почти матовый. Это было странно. Потому что я не привык делать что-то для кого-то, если это не касалось моей семьи. Но ее голос, когда она говорила о мототреке, остался в памяти слишком отчетливо. «Мне нравится сидеть сзади. В этом есть доверие».
Доверие.
Я тогда улыбнулся. Не знаю, почему. Возможно, мне хотелось увидеть, действительно ли она не боится скорости. Возможно, проверить, как она держится, когда почва под ногами исчезает. Возможно, просто вывезти ее куда-нибудь, где нет камер, семьи и правильных стен. А возможно, я просто хотел привезти что-то, что принадлежит только нам двоим. Без объяснений.
Если бы месяц назад мне сказали, что я буду стоять напротив спортивного зала Джианны Витиелло и ждать ее дочь, я бы убил больного подонка, который несет эту чушь. Но вот я стою здесь. Просто не у входа — через дорогу.
Город уже темнеет, но не полностью — свет витрин смешивается с холодным отблеском стекла. Зал — большой, современный, с высокими окнами. Внутри видны движения. Женщины на ковриках, плавные наклоны, руки, тянущиеся вверх.
Теплый свет. Никакой дешевой показухи. Все продумано. Конечно продумано. Сраная Фамилья не делает вещи наполовину.
Я фиксирую расположение камер автоматически. Охранников немного, но они есть. Не у дверей — чуть дальше. Правильно. Просто запоминаю.
Ducati под мной тихо потрескивает металлом — двигатель уже заглушен, но тепло еще живет в корпусе. Запах бензина смешивается с прохладным воздухом.
Я смотрю на черный выход. Она сказала, что выйдет не через парадный. Не хочет лишнего внимания. Двери открываются. Сначала — пустота. Потом — она.
Изабелла выходит быстро, но не суетливо. Не крадется. Не убегает. Просто движется так, будто знает, что делает. На ней темная куртка, под ней — светлый свитер, волосы собраны, но несколько прядей уже выбились и падают на щеки. Она останавливается на секунду, оглядывается — не с испугом, а с расчетом. Ее плечи расслаблены. Она не выглядит виноватой. И это первое, что бросается в глаза. Потому что большинство девушек в ее ситуации выглядели бы иначе. А она — нет. Она выглядит... живой. И когда ее взгляд находит меня — он не расширяется от шока. Он светлеет. Как будто она ждала. Я смотрю на нее дольше, чем планировал. И понимаю странную вещь: стоит ей выйти из темной двери на свет улицы — и все, что я пытался сложить по полкам, снова сдвигается.
Она спускается по ступенькам. Осторожно. Легко. И в этот момент я вижу ее так, как не видел раньше. Не как дочь консильери. Не как часть Фамильи. Не как потенциальный рычаг. Я вижу ее как девушку, которая выросла в безопасности — и все равно хочет большего. И меня это задевает. Потому что я не хочу быть тем «большим». И не имею права.
Она спускается с последней ступеньки и на мгновение замирает. Не потому что боится. Не потому что колеблется. Она просто смотрит на меня. Прямо. Без стеснения. Без детской хитрости. Без той притворной невинности, которую я видел в сотнях других. И вот именно это меня раздражает. Потому что в ее взгляде нет игры. Есть выбор.
Она выбрала ответить мне сегодня. Выбрала прийти сюда. Выбрала меня. И это ощущается слишком... сознательно.
— Привет, Алекс.
В ее голосе это имя звучит тепло. Как будто оно действительно мое. Как будто оно уже что-то значит для нее.
Мне не нравится, как это звучит, потому что в ее устах оно становится слишком настоящим.
Я не улыбаюсь. Не киваю лишний раз. Не двигаюсь.
Она подходит ближе. Ее взгляд скользит по мотоциклу. Медленно. Не восторженно. Не по-детски. Оценивающе.
— Твой.
Не вопрос — констатация.
— Мой.
Изабелла подходит ближе и проводит пальцами по баку. И в этот момент что-то происходит: маленькое, почти незаметное напряжение.
Мой мотоцикл — это не транспорт. Это мое пространство. Моя скорость. Мой контроль. Мое тело на колесах. Я не пускаю туда никого. Аврора как-то села на сиденье, умоляя покатать ее, чем сильно взбесила меня. Я не катаю девушек. Никогда. И сейчас ее пальцы скользят по черному матовому металлу, и я не отталкиваю ее. Я не чувствую вторжения. И это — хуже.
— Ты привез его с собой, — говорит она.
Я смотрю на нее.
— Да.
— Почему?
Простой вопрос. Я мог бы сказать: «Потому что хочу». Мог бы соврать. Но ответ, который появляется в голове, меня раздражает. Потому что я хотел увидеть ее реакцию. Потому что ее голос, когда она говорила о мототреке, засел в голове слишком отчетливо. Потому что я хотел проверить, как она будет держаться за меня. И я не позволяю себе сказать это, потому что это звучит как слабость.
— Потому что мне так удобно, — говорю ровно.
Она смотрит дольше, чем нужно. Она мне не верит.
Я достаю второй шлем. Держу его секунду, прежде чем передать ей. Наши пальцы касаются. Контакт — короткий, едва заметный. Но тепло проходит через кожу быстрее, чем должно. Я сразу убираю руку, как будто обжегся. Я не должен привыкать к ее прикосновениям. Наслаждаться им. Я не должен позволять телу реагировать быстрее, чем мозг. Поэтому я отдергиваю руку со скоростью света. Как будто это она виновата. Как будто она что-то сделала.
Она замечает. Я вижу это по ее глазам. Изабелла ничего не спрашивает. Не обижается. Просто надевает шлем. Застегивает ремешок. Спокойно. Уверенно. Как будто она уже решила доверять мне.
— Садишься? — говорю я чуть резче, чем нужно.
— А ты хочешь, чтобы я передумала?
Она перекидывает ногу через сиденье. Садится позади меня. И на секунду между нами остается пространство. Только на секунду. Я чувствую эту паузу спиной. И вот оно. Ее руки обнимают меня за талию. Не осторожно. Не спрашивая: «Можно?» Она просто делает это. Ее ладони смыкаются спереди. Пальцы ложатся на мой живот. И мир на секунду становится тише.
Она не сжимает сразу. Сначала — легкий контакт. Теплый. Живой. Потом — чуть сильнее. Как будто она проверяет, разрешу ли я. Ее грудь прижимается к моей спине. Тепло проходит сквозь куртку. Я чувствую ее дыхание — ровное, без страха. Она не спрашивает, куда мы едем. И это настолько наивно с ее стороны, что мне хочется рассмеяться, как сумасшедшему.
— Держись крепче, — говорю я.
— Я так и делаю.
Ее голос ближе, чем должен быть. Я запускаю двигатель. Вибрация проходит сквозь нас обоих. Она немного прижимается сильнее. И я не чувствую раздражения, на которое надеялся. Я чувствую правильность. Как будто так и должно быть. Я, она и ночной город.
Мотоцикл трогается под моим управлением. Сначала медленно. Намеренно. Первая передача. Вторая. Мы выезжаем на дорогу. Я резко поворачиваю на первом перекрестке. Она наклоняется вместе со мной. Без опоздания. Без судорожного движения. Я добавляю скорость. Воздух становится холоднее. Ее руки сжимают меня чуть сильнее, а шлем касается моей спины. Едва. И в груди появляется что-то маленькое, горячее. Я сжимаю руль сильнее, резко переключаю передачу. Мы набираем темп. Я еду быстрее, чем нужно. Не опасно. Но достаточно, чтобы проверить ее. Чтобы увидеть — испугается ли она. Отпустит ли. Закричит ли. Изабелла не делает ничего из этого. Она только прижимается ближе, ее пальцы сдвигаются чуть выше — на ребра.
Я злюсь на то, что мне это нравится. Что она сидит так, будто это ее место. Что ее доверие ко мне выглядит естественным. Что ее прикосновение не ощущается лишним. Я не должен хотеть, чтобы это было правильным. Я должен хотеть, чтобы это было частью плана. Контролем. Манипуляцией. Но когда она наклоняется вместе со мной в очередном повороте — идеально, без страха — я ловлю себя на мысли: «Я не хочу, чтобы она слезала с этого долбанного байка». И это хуже всего. Потому что если она станет чем-то большим, чем фигурой на доске — я проиграл.
Я глушу двигатель перед отелем и не смотрю на нее сразу.
Не пять звезд. Не мраморные лестницы. Не консьерж с холодной улыбкой. Обычный отель среднего класса: чистый фасад, сдержанная вывеска, свет в лобби без лишней роскоши. Именно то, что нужно.
В дорогом месте меня бы запомнили. Камеры, списки гостей, проверки документов, лишние глаза. Один звонок — и имя Фальконе всплыло бы там, где не должно.
А здесь — никто не интересуется, кто ты. Платишь. Получаешь ключ. Идешь. Без истории.
Я снимаю шлем. Воздух холоднее, чем на трассе. Она снимает свой медленнее. И вот тогда я обращаю внимание на ее лицо.
Сначала — непонимание. Ее взгляд скользит по фасаду, по дверям, по окнам. Задерживается на вывеске. Возвращается ко мне. Еле-еле напрягаются плечи. Она делает небольшой глоток воздуха. Эти маленькие аккуратные пальцы сжимают ремешок шлема чуть сильнее, чем нужно. И я почти слышу, как в ее голове щелкает.
Отель. Вечер. Мы вдвоем.
Она думает. И эти мысли не детские.
Неужели она решила, что я привез ее сюда, чтобы нагнуть над столом в тесной комнате? Чтобы завести внутрь, закрыть дверь и грубо трахнуть?
Меня резко пробирает. Не желанием. Злостью. Я мерзкий мудак во многих смыслах, но я не какой-то подонок из переулка. Я не беру силой. Даже если бы Фамилья объявила нам войну. Даже если бы это было выгодно. Я бы не прижал ее к стене и не взял без согласия. Не закрыл бы ей рот рукой, заглушая ее крики.
Моя мать плюнула бы мне в лицо, если бы я стал таким мужчиной. И я сам бы себя презирал. Это подлость. Худшая. Мысль, что она могла на секунду предположить это, пробивает током сильнее, чем должна.
Я смотрю на нее внимательнее.
Она не отступает. Не делает шаг назад. Не ищет выхода.
И тогда я вижу другое. Ее щеки начинают краснеть. Медленно. Не от страха. Дыхание становится глубже. Грудь поднимается быстрее.
Она смотрит на дверь отеля — и отводит взгляд, бессознательно облизывая нижнюю губу.
Она не боится — она представляет.
Я вижу это в ее глазах.
Не панику — сценарий. Тесный номер. Закрытая дверь. Я ближе, чем следует.
Ее взгляд темнеет.
Я делаю шаг ближе. Если бы она думала, что я сейчас прижму ее к холодной стене отеля — она бы отступила. Изабелла не делает этого. Она замирает. И я могу заметить, как воздух между нами становится слишком густым — доставайте нож, будем резать.
Я физически сильнее ее. Выше. Я мог бы прижать ее. Мог бы провести рукой по ее талии. Мог бы наклониться к уху и сказать что-то тихое и грубое, от чего все мысли испарились бы из ее маленькой умной головки. И я знаю — она бы не сопротивлялась.
Я перевожу взгляд на ее губы. Они немного размыкаются. Не от протеста. От напряжения. Она нервничает. Но не как девушка, которая боится. Как девушка, которая зашла мыслями слишком далеко. И вот тут приходит другая мысль. Худшая.
Я бы ее хотел.
Не здесь. Не в каком-то душном номере среднего класса. Не под тусклой лампой и запахом чужих духов. Но хотел бы. Как женщину. Не как фигуру. Не как часть плана. И это впервые, когда мое тело идет впереди расчета.
Меня это злит. Потому что секс — это рычаг. Секс привязывает. Смешивает логику с телом. Я мог бы использовать это. Завести ее внутрь. Дать ей то, что она сейчас рисует в голове. Сделать так, чтобы она смотрела на меня по-другому. Была ко мне ближе, мягче, зависимее. И часть меня холодно фиксирует: «Это сработало бы».
Но я не хочу этого сейчас.
Я не трахаю женщин, когда они колеблются. Я трахну Изабеллу Витиелло, когда она сама потянется ко мне, сделает первый шаг, будет умолять об этом. Я заберу каждый миллиметр ее невинности, когда не будет запаха дешевого ковра и временности.
Я открываю отсек мотоцикла. Металл щелкает резко, почти грубо. Звук режет воздух и разбивает напряжение. Я достаю книгу и держу ее между нами.
Ее глаза опускаются на книгу. Плечи немного расслабляются. Она выдыхает. И я вижу маленькое разочарование в ее глазах. Она пытается его скрыть. Но я замечаю.
Я смотрю на нее дольше. На румянец на ее щеках. На грудь, которая движется от ее дыхания. На то, как она все еще стоит близко.
И думаю только одно: «Если я когда-нибудь прижму ее к стене — это будет не в таком отеле. И не потому, что она растеряна. А потому, что она сама захочет. И тогда я не остановлюсь».
Но не сегодня. Сегодня я держу контроль. Даже если это дается труднее, чем я ожидал.
Изабелла
Лифт мягко останавливается. Двери открываются, и мы выходим в тихий коридор. Ковер глушит шаги. Свет теплый, приглушенный. Никто не смотрит. Никто не спрашивает.
Мне это нравится. Не роскошь. Не блеск. Просто пространство, где можно существовать без лишних глаз.
В номере чисто. Кровать большая, белое постельное белье аккуратное, почти слишком правильное. Стол у окна, небольшой диван, лампа с желтым светом.
Он кладет книгу на стол.
— Я не хотел шума рядом с тобой, — говорит он, снимая куртку. — В городе слишком много лишнего. Я подумал, что здесь будет проще.
Его голос ровный, но я слышу в нем что-то другое. Не оправдание. Скорее — объяснение. Как будто ему важно, чтобы я поняла.
— Читать? — улыбаюсь я.
— Не только.
Он смотрит на меня дольше, чем нужно. И мое сердце снова делает тот самый глухой удар. Я снимаю куртку. Пальцы немного дрожат, но не от страха. От того, что я до сих пор думаю о том, что могло произойти в комнате этого отеля. И от того, что часть меня не была бы против. Боже, что со мной?
— Ты голодна? — спрашивает он вдруг.
Вопрос звучит обыденно. Почти резко. Как будто он намеренно переводит нас в нечто более простое.
— Немного, — отвечаю я. — А здесь можно заказать что-то... не очень правильное?
Он поднимает бровь.
— Не очень правильное?
— Фастфуд, — признаюсь я. — Что-то максимально запрещенное. Мама очень следит за питанием. Смузи, салаты, белок, ни грамма лишнего сахара. Я люблю это, честно. Но иногда хочется картошки фри без чувства вины. И я хочу пиццу.
Он поднимает бровь.
— Серьезно?
— Да. Самую жирную. С сыром. Много сыра. И чтобы мама никогда об этом не узнала.
Он тихо фыркает.
— Тогда пицца.
— И кола, — добавляю я. — Я хочу полный набор преступления.
Когда еду приносят, мы даже не думаем о столе. Я первой сажусь на кровать, поджимаю ноги под себя, вскрываю коробку.
— Ты не против? — спрашиваю.
— Если ты уронишь соус на белое постельное белье — это будет на твоей совести.
— Я писательница, Алекс. Я умею нести ответственность красиво.
Он садится рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его тепло. Я беру кусок пиццы, сыр тянется тонкой нитью.
— Вот это жизнь, — говорю я с серьезным видом.
— Это твоя бунтарская сторона?
— Нет. Это моя честная сторона.
Я откусываю. Он наблюдает. И я вдруг думаю: «Если бы я писала этот момент, я бы описала, как свет падает на его профиль. Как его челюсть напрягается, когда он молчит. Как его взгляд всегда немного глубже, чем слова».
Я улыбаюсь себе.
— Что? — спрашивает он.
— Я просто подумала, что это хороший материал.
— Для чего?
— Для сцены. Двое людей в отеле вечером. Пицца на кровати. Книга на столе. И никто не играет роли.
Он немного наклоняет голову.
— Никто?
— Ты не носишь масок, — говорю тихо. — И я тоже.
Воздух между нами становится плотнее. Он смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу ли я. Я не шучу. Потому что это правда. Мы говорим просто. Без фамилий. Без статусов.
— У нас дома пицца — это святое, — говорит он вдруг.
Я поворачиваюсь к нему.
— Священный ритуал?
— Почти. Если что-то происходит — заказывают пиццу. Радость. Ссора. Скука.
— Это красиво.
— Это хаотично.
— Хаос — это тоже форма любви, — отвечаю я, облизывая пальцы от соуса. — Так ты любитель пиццы?
— Да, — он наконец поднимает глаза. — Но ничто не переплюнет лазанью моей матери.
И вот тут его голос меняется. Становится немного теплее. Мягче.
— Она готовит ее с моего детства. И каждый раз я думаю, что лучшей еды не существует.
Я смотрю на него. И вдруг представляю его дома. Не такого холодного. Не такого резкого. Просто парня, который ест мамину лазанью и не говорит лишнего. И что-то внутри меня сжимается.
— А у тебя?
— У меня... — я задумываюсь. — У меня мама делает идеальные завтраки. Все по расписанию. Все продумано. Все правильно. Но иногда хочется просто сидеть на кровати и есть пиццу в десять вечера.
— И ты делаешь это со мной.
— Да.
Пауза.
— Это много значит?
Я не отвечаю сразу. Потому что да. Значит.
— Я не катаюсь на мотоциклах с незнакомцами, — говорю вместо этого.
Он тихо улыбается.
— Я не катаю незнакомок.
Мы смотрим друг на друга. И в этой фразе больше, чем кажется на первый взгляд. Я чувствую, как сердце бьется чуть быстрее. Мне хочется запомнить этот вечер. Записать его дословно.
«Он сидит рядом, держит коробку с пиццей, и мир кажется меньше, чем обычно».
Я думаю об этом, и мне становится немного смешно.
— Ты выглядишь так, будто что-то пишешь в голове? — спрашивает он.
— Всегда.
— И что ты напишешь обо мне?
Я смотрю на него. Медленно.
— Что ты не такой холодный, как пытаешься казаться.
Его взгляд темнеет.
— Ты уверена?
— Абсолютно.
Алекс откидывается немного назад, опираясь рукой о кровать.
— А если это тоже часть маски?
— Тогда она очень хорошо продумана, — отвечаю я. — Но я все равно вижу швы.
Он фыркает. И я понимаю: мне нравится, как мы говорим. Без лишнего флирта. Без пафоса. Без того, чтобы доказывать что-то друг другу. Просто так. Я доедаю кусок, вытираю пальцы салфеткой.
— Мне кажется, этот вечер стоило бы зафиксировать, — говорю я задумчиво.
— Почему?
— Потому что такие моменты редко бывают честными.
Он смотрит на меня молча. Я чувствую, как внутри что-то разворачивается. Медленно. Осторожно. Я не называю это любовью. Я слишком умна для этого. Но когда он тянется за следующим куском и его рука случайно касается моей — я не отдергиваю руку. И он тоже. И между нами возникает что-то новое. Не взрыв. Не драма. Просто тихая, упрямая уверенность: «Я хочу еще один такой вечер. И еще один. И еще один». И это, пожалуй, лучше всего.
Время незаметно утекает.
Пицца остывает в коробке, кола в пластиковых стаканах теплеет, теряя свой шипящий характер. Салфетки валяются на кровати. Книга переходит из рук в руки. Мы смеемся. Спорим. Снова смеемся. И я не замечаю, когда именно перестаю сидеть ровно. Когда поджимаю ноги под себя. Когда откидываюсь назад на подушки. Когда поворачиваюсь боком. А потом — оказываюсь головой у него на коленях. Я понимаю это только тогда, когда вижу потолок под другим углом. И чувствую тепло его бедер под щекой. Твердое. Стабильное. Спокойное.
Я поднимаю на него глаза.
— Тебе нормально?
Он смотрит вниз.
— Я не жаловался.
И что-то в том, как он немного меняет положение ног, чтобы мне было удобнее, щекочет мои ребра изнутри. Это мелочь. Но я это запоминаю.
Я снова открываю «Океан в конце аллеи» и начинаю читать вслух. Мой голос сначала ровный. Потом мягче. Я читаю о мальчике. О том, как память превращается в нечто другое. О страхе, который не кричит, а шепчет.
— Мне нравится, что здесь никто не герой, — говорю я, закладывая палец между страницами. — Они не спасают мир. Они просто... выдерживают его.
— Это не одно и то же? — спрашивает он.
— Нет. Спасать — это красиво. Выдерживать — честно.
Я поворачиваю голову немного в сторону, чтобы лучше видеть его лицо.
— Ты всегда так анализируешь? — тихо говорит он.
— Я писательница. Это моя профессиональная деформация.
Он хмыкает. И в этот момент я чувствую очень легкое движение. Его пальцы. Они не гладят. Не ласкают. Они просто отдвигают прядь моих волос, которая падает мне на глаза. Медленно. Почти бессознательно. Я замираю на долю секунды. Сердце бьется чуть быстрее. Он не отдергивает руку сразу. Его пальцы остаются у моих волос. И проводят сквозь них. Едва. Как будто проверяют текстуру. Как будто ему просто интересно. Я делаю вид, что не замечаю. Но я замечаю все.
— Ты слишком буквально это воспринимаешь, — продолжаю я, возвращаясь к теме нашего спора. — Это не о монстрах.
— Это буквально о монстрах.
Я смеюсь.
— Нет. Это о страхе быть маленьким в большом мире. О том, как взрослые не всегда спасают. И это нормально.
Его пальцы снова двигаются. Теперь чуть глубже в мои волосы. Не грубо. Не властно. Просто... медленно. И что-то в воздухе меняется.
Я читаю дальше. Комментирую. Шучу о том, как Гейман описывает опасность тихо, без громких спецэффектов.
— Хуже всего здесь то, — говорю я тише, — что мальчик остается с этим один.
Я поворачиваю голову так, что моя щека полностью касается его бедра. Его рука замирает. На секунду. А потом снова движется. Теперь это уже не случайность. Он гладит. Медленно. И я чувствую, как мое тело реагирует на каждый миллиметр его ладони.
Мы спорим об одном разделе. Я жестикулирую одной рукой, забывая, что лежу. Я смеюсь. Он бросает короткие реплики. Его голос ровный. Но его пальцы продолжают касаться моих волос.
Я говорю быстрее. Он смотрит внимательнее. И в какой-то момент я ловлю его взгляд. Он не на книге. Не на моих глазах. На моих губах. Медленный. Сосредоточенный.
Я замолкаю.
— Что?
Он моргает.
— Ничего.
Ложь. Я вижу это. И что-то во мне шевелится. Не страх. Не сомнение. Что-то горячее.
Я резко поднимаюсь. Голова исчезает с его колен. Я сажусь напротив него. Близко. Колени почти касаются его бедер.
— Ты не понимаешь, — говорю я быстрее, чем нужно. — Это не о логике. Это об ощущениях.
Я наклоняюсь вперед. Руки упираются в матрас по обе стороны от его бедер. Я не думаю, как это выглядит. Я просто объясняю.
— Когда ты ребенок, ты не анализируешь — ты чувствуешь. И это честнее, чем любой рациональный вывод.
Его взгляд снова опускается. На мой рот. Я вижу, как напрягается его челюсть. Воздух сгущается. Комната становится тише. Я слышу только наше дыхание.
— Изабелла...
Мое имя звучит ниже. Опаснее. И в эту секунду я понимаю одну вещь: если я не сделаю этого сейчас — я буду сожалеть.
Я не хочу анализировать. Я не хочу бояться. Мне дали свободу — и я беру ее.
Я сокращаю расстояние. Мои губы касаются его. Сначала осторожно. Как бы проверяя. Но он не оставляет этой осторожности. Его рука мгновенно ложится на мою талию. Сильнее. Глубже. И поцелуй становится другим. Не сладким. Не нежным. Горячим.
Его губы тверже, чем я представляла. Настойчивее. Он целует так, как будто сдерживался дольше, чем хотел. Я чувствую, как его рука скользит выше по моей спине. Я оказываюсь у него на коленях, даже не помня, как именно. Мои ноги по обе стороны от его бедер. Мои пальцы в его волосах. И это уже не литературная дискуссия. Не интеллектуальный флирт. Это «Я хочу». И я действительно хочу.
Я чувствую, как мое тело реагирует. Как его — тоже. Поцелуй глубже. Медленнее. Как будто мы учимся узнавать друг друга на ощупь.
И в какой-то момент это становится слишком реальным. Слишком близким. И именно тогда он останавливается. Резко. Его лоб прижимается к моему. Дыхание тяжелое.
— Стоп.
Не грубо, но твердо.
Я замираю. Я еще над ним. Пальцы все еще в его волосах. Губы жгут. И я вдруг понимаю две вещи. Первое — я не была бы готова к большему. Не сегодня. Не так быстро. И второе — если бы он не остановился, я бы не остановилась тоже.
Я медленно отстраняюсь. Сажусь рядом. Мое сердце еще не вернулось к нормальному ритму.
— Мы... — я глотаю воздух. — Время.
Я смотрю на телефон.
— Мне нужно возвращаться.
Он молчит. Смотрит на меня так, будто пытается что-то решить внутри себя.
— Ты жалеешь? — спрашивает он наконец.
Я улыбаюсь. Медленно.
— Нет.
И это правда. Я не жалею. Я не стесняюсь. Я не чувствую вины.
— Мы точно дочитаем эту книгу, — говорю тихо.
Он смотрит на меня слишком долго.
— Вместе?
Я киваю.
— Вместе.
И внутри я думаю только одно: «Если бы я писала этот вечер — я бы оставила его именно здесь. На поцелуе, который мог перерасти в нечто большее. Но не перерос. Потому что иногда самая сильная страсть — это та, которую вовремя остановили. И именно это делает ее опасной. И незабываемой».