Глава 8
Алессио
Мы все еще стоим между рядами книжного магазина, хотя Изабелла, кажется, давно знает, что ищет. Она движется вдоль полки легко, почти бесшумно — как будто дома, а не среди незнакомых книг. И когда ее рука останавливается, я вижу это по тому, как она слегка наклоняет голову, будто слушает книгу, а не просто читает обложку.
Она достает том осторожно, двумя руками. Синяя обложка, темнее ночного неба, серебряная надпись — сдержанная, без кричащих деталей. Не подростковая романтика. И слава Богу.
— «Океан в конце дороги», — читает она вслух. — Нил Гейман.
Я ничего не говорю, жду. Она замечает это и начинает объяснять:
— Это не страшилка, если что, — мягко говорит. — Хотя атмосфера там... тревожная. — Там о мальчике, — продолжает, — который возвращается в город своего детства. И... попадает в историю, которую сам забыл. И которая, честно, никогда не была о детях, — пауза. — Это о том, как память лжет. И как мы все делаем вид, что это нормально.
Ага. Это уже звучит не как выбор «книжечки для отдыха». Ее взгляд становится серьезнее.
— Там никто не спасает мир. Никто не побеждает, — она немного пожимает плечами. — Но в этом есть честность.
Она говорит тихо и в то же время уверенно — без попытки произвести впечатление, без лишней скромности. Так говорят люди, которых с детства слушали и которые умеют говорить по существу.
— И тебе это нравится? — спрашиваю я.
— Да, — улыбается она. — Потому что там есть красота без приукрашивания. Просто правильные чувства в правильных местах.
Я смотрю на нее — и она, совершенно естественно, поправляет пальцем легкую оправу очков. Одно сдержанное движение. Даже не жест — привычка. Оно не делает ее правильной, не делает тихой. Оно, наоборот, делает ее собранной. Интеллектуальной. Человеком, который видит больше, чем говорит. Хотя я и не люблю, когда меня видят.
— Почему именно эта? — спрашиваю я.
Ее улыбка становится мягче.
— Потому что она о тех, кто кажется сильным. Но они просто люди, которые научились держаться. Потому что так нужно, — говорит она и смотрит на меня так внимательно, что я почти чувствую, как ее слова касаются мест, которые я не позволяю никому трогать. — И... мне кажется, ты любишь, когда все логично, — снова пауза. — Но есть истории, которые работают не по правилам.
Я хочу сказать что-то острое. Отойти. Воздвигнуть стену. Но она делает что-то, что режет этот импульс пополам: вынимает второй такой же экземпляр. Держит обе книги рядом, ровно, как будто это две части чего-то одного.
— Это... для меня, — говорит она тише, но уверенно. — Я хочу читать вместе с тобой. Рядом. То есть... не буквально рядом. Просто одновременно, — она глотает воздух, слегка смущаясь. — Если ты не против.
Я должен был бы быть против. Но внутри что-то движется странно легко, словно ответ давно сформировался без меня.
— Зачем? — спрашиваю я вместо этого.
— Потому что иногда... интересно увидеть мир глазами другого человека, — говорит она. — Особенно, если этот человек думает иначе.
Она улыбается немного хитро:
— А ты думаешь иначе.
Я киваю. Слишком быстро. Слишком просто.
Мы подходим к кассе. Она тянется за кошельком — движение вежливое, но не настойчивое.
— Я могу...
— Нет, — говорю я.
Она принимает это без претензий. Просто слегка выдыхает, как человек, который привык, что в его жизни много сильных мужчин, и не делает из этого драмы.
Кассир складывает два одинаковых тома в один пакет. И это выглядит так, будто мы купили что-то общее. Не она и я. А мы.
Мы выходим на улицу. Воздух прохладнее, чем в магазине.
Изабелла стоит напротив меня — с двумя книгами в руках, как будто держит что-то гораздо более важное, чем бумага. Легким движением пальца она поднимает очки выше, и этот жест выглядит так же мягко, как и то, как она только что брала книгу с полки. Как будто это часть ее — естественная, неторопливая, настоящая. И почему-то именно в этой привычке есть что-то, на что хочется смотреть дольше. Дольше, чем стоит.
— Можем... читать вместе, — говорит она наконец.
Тихо. Как будто боится сказать это слишком прямо.
— Просто... когда будем проходить одинаковые главы.
Она смотрит на меня не так, как люди, которые ждут согласия, — а как те, кто оставляет выбор мне. Без давления. Без манипуляций. Просто стоит и ждет.
— Хорошо, — говорю я.
И вижу, как что-то в ее взгляде меняется: становится яснее, теплее. Как будто кто-то тихонько включил свет внутри нее.
Она опускает взгляд на пакет с книгами, как будто убеждается, что они все еще здесь, и снова поднимает глаза на меня. В этой маленькой паузе есть что-то красивое — как будто она набирается смелости.
Мы идем рядом — медленно, естественно, не думая о темпе. А две одинаковые книги в пакете вдруг кажутся не покупкой, а первой общей тайной, которую мы выбрали, не договариваясь.
Изабелла
Мы выходим из книжного магазина — и город как будто меняет цвет. Свет от витрин становится теплее, вечер медленно затекает между домами, а люди вокруг движутся быстро, словно мы стоим в другом часовом поясе.
Я иду впереди на полшага, но чувствую его присутствие рядом. Не навязчивое, не давящее, а ровное. Устойчивое. Как будто он просто решил идти вместе и этого достаточно.
— Куда? — спрашивает Алекс. Голос у него спокойный, с той характерной сухой интонацией, которая, почему-то, не отталкивает.
— Не знаю, — отвечаю с легкой улыбкой. — Я так всегда хожу. Просто... куда получается.
— Хаос, — говорит он.
— Но контролируемый, — уточняю, бросая короткий взгляд через плечо.
И он едва заметно фыркает. Не смеется, но я слышу: где-то там, внутри, это прозвучало как маленькое согласие.
Я веду его по узкой улочке, где бетонные стены пахнут свежим воздухом. Здесь всегда немного тише, особенно вечером. Я люблю этот момент, когда Нью-Йорк на секунду кажется местом, где можно думать.
— Это твое место? — спрашивает он, когда я останавливаюсь у едва заметной скамейки.
— Одно из них, — говорю я. — Здесь приятно вспоминать, что мир больше, чем твой день.
Я сажусь. Он — рядом, не слишком близко, но так, что тепло его присутствия ощущается.
— Ты смотришь на мир так, как будто он тебе ничего не должен, — говорит он неожиданно, — но все равно должен быть интересным.
Я поворачиваю к нему голову.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
— Тогда я принимаю, — говорю ему. — Наблюдения иногда лучше комплиментов.
Он посмотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Я ловлю себя на том, что мне нравятся эти его несказанные фразы.
Воздух становится холоднее, и я замечаю, как он слегка сводит плечи. Движение почти незаметное, но... я хорошо читаю мелочи.
— Тебе холодно, — говорю я.
— Нет.
— Лжец.
— Просто ветер.
— Ветер, который заставляет тебя прятать руки в карманы и смотреть так, будто ты мечтаешь о камине?
Он выдыхает — коротко, почти смешно.
— Возможно.
— Это тоже принимаю.
Улыбка едва касается его губ. Микроскопическая, но живая. Я встаю и жестом показываю вперед.
— Пойдем, согреемся.
Он следует за мной без слов, но с той молчаливой готовностью, которая почему-то не пугает. Мы идем медленно, в том же темпе, в котором и дышать легко. Когда мы поворачиваем за угол, я показываю на знакомую вывеску.
— Здесь. Мое любимое место.
Кофейня — теплая, деревянная, с большими подоконниками, на которых лежат пледы. Внутри пахнет шоколадом и свежей выпечкой. Это — место, в котором хочется остаться.
Бариста поднимает голову, улыбается.
— О, вам как всегда?
Я едва не стону от неловкости.
— Сегодня какао, — говорю я быстро.
— А ему? — парень кивает на Алекса.
— Американо, — отвечает Алекс сам, и голос у него становится острее-холоднее.
Не для меня — для постороннего, который меня узнал.
Мы берем напитки и садимся на диванчики у большого подоконника. Здесь тепло, и уютно прятаться в этом углу. Я беру чашку обеими ладонями, подтягивая тепло к себе. Он смотрит. Не так, чтобы это было заметно командой жестов, но... он фиксирует.
— Ты всегда так держишь? — спрашивает он.
— Это преступление?
— Нет. Просто... странная привычка.
— У тебя их тоже хватает.
— Я не о себе.
Я смеюсь тихо — и этот звук почему-то ложится в воздух так мягко, как и свет ламп над нами. Я достаю книгу из пакета. Он — тоже. Две одинаковые обложки. Два экземпляра одного мира.
— Давай установим правила, — говорю я.
— Правила? — он поднимает бровь.
— Да. Чтобы никто не забегал вперед.
— Ты же любишь хаос.
— Только организованный.
На этот раз он точно улыбается. Еле-еле, но я вижу это.
— Какие правила?
— По две главы в день, — набираюсь смелости, — И не читать дальше, даже если хочеться.
— А если прям очень хочется?
— Тогда я посмотрю так, что тебе станет стыдно.
— Я не боюсь взглядов.
— Мой ты еще не видел.
Он смотрит на меня дольше, чем нужно. Внимательно. Спокойно. Так, будто действительно планирует увидеть.
— Увижу.
Я открываю первую главу и читаю вполголоса.
И он слушает. Действительно слушает, не делая ироничных замечаний и не изображая напускной интерес. В этой тишине есть что-то приятное, теплое, неожиданное. И я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю о том, сколько всего вокруг я должна контролировать.
Здесь... можно просто сидеть и читать. Рядом с кем-то, кто умеет молчать так, как будто это тоже своеобразный язык.
Мы выходим из кафе, и дверь тихо закрывается позади — так, как будто отсекает маленькую теплую комнату, где мы только что сидели рядом.
Я на секунду замираю на пороге, вдыхая вечерний воздух, и чувствую: я до сих пор держу в себе его внимание.
Такие вещи не проходят мимо. Не с ним.
То, как он слушал, положив локоть на стол, немного наклонившись вперед. То, как не перебивал. То, как пальцы касались края книги, как будто он замечал все — и страницы, и меня.
Абсурдно, но я помню даже, как он дышал. Тихо. Равномерно. Сосредоточенно.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Ненавязчиво — внутренне. Так, как будто этот вечер оставил маленькую отметку под ребрами.
Он идет рядом — спокойно, уверенно, с той своей слегка ленивой походкой, которая меня почему-то успокаивает. Как будто с ним не страшно идти даже по ночному городу.
Я делаю вид, что рассматриваю перекресток. Он делает вид, что не смотрит на меня. Мы оба лжем одинаково тихо.
— Ты всегда так поздно гуляешь? — спрашивает он. Как бы между прочим, но я слышу интонацию: ему интересно.
— Часто, — отвечаю. — Мне нравится вечерний город. Он... честный.
Он поднимает бровь — очень знакомым движением.
— Честный? — переспрашивает он. И в его глазах появляется тень улыбки, едва заметная. — Интересно слышать это от тебя.
— Ну, — я качаю головой, — кто-то умный вчера объяснил мне, что вечером люди перестают притворяться.
Он задерживает на мне взгляд. Коротко. Но заметно. Как будто фиксирует: она цитирует меня.
— Умный, говоришь? — тихо бросает.
— Очень, — отвечаю. — И немного высокомерный.
— Ты многое успеваешь замечать, — говорит он в ответ.
— Я вообще такая, — смеюсь. — Наблюдательная. Это не специально.
— Опасная привычка.
— Почему?
— Потому что люди не любят, когда их маски срывают.
Я улыбаюсь шире.
— А ты любишь?
— Нет, — говорит он сухо. — Но ты все равно пытаешься.
Это звучит резко, но он не злится. Просто констатирует факт.
— Ты бы не спросил, если бы тебе было все равно, — говорю я.
— Не спросил бы что?
— О том, часто ли я гуляю одна.
Он ничего не отвечает, но его шаг замедляется на полсекунды.
— Так с кем ты обычно проводишь время? — наконец сдается он.
— С Валерио и Флавио. Мы... ну, мы как будто родились в одной коробке, — смеюсь я. — Мне с ними просто. Они — свои.
— Часто?
— Почти всегда. Сама я гуляю редко. Сегодня исключение.
— Почему?
— Хотелось тишины. И... — я пожимаю плечами. — И потому что мне не страшно.
— А страх тут при чем?
— Некоторые люди боятся вечернего города. Я — нет. Я выросла с двумя парнями, которые таскали меня на мототрек, когда мне было десять.
Это слово — мототрек — заметно меняет его взгляд.
— Мототрек? — переспрашивает Алекс.
— Ага. Грязь, холодный ветер и мотоциклы, которые весили больше, чем мы сами. Валерио посадил меня впервые без шлема — и я, конечно, упала. А папа вместо того, чтобы ругать, поднял и сказал: «Со скоростью не борются. С ней учатся дышать».
— Мудрый отец, — говорит Алекс.
— У него коллекция из семи мотоциклов, — улыбаюсь я. — Он называет их своим маленьким зверинцем. Я не вожу сама, честно. Мне больше нравится сидеть сзади — в этом есть... доверие. И драйв. И звук. Звук двигателя — это как металлический пульс.
Он слушает это... внимательнее, чем планировал.
— У меня Ducati Monster, — говорит Алекс.
Я замираю на полшага.
— Правда?
— Правда.
— Черный? — спрашиваю интуитивно.
— Черный. Почти матовый. Короткая база, четкая реакция.
— Подозрительно похож на тебя, — говорю я.
Он смотрит на меня немного дольше, чем позволяет здравый смысл.
— А твой любимый?
— Harley. И Ducati SuperSport.
— Сильный выбор.
— Я не делаю слабых, — тихо отвечаю я.
И между нами на несколько секунд возникает... что-то. Теплое. Живое.
— Ты действительно любишь скорость, — говорит он.
— А ты — правду. Даже когда скрываешь ее под сухостью.
Алекс на этот раз не отводит взгляд.
Мы подходим к подъезду Сары. Фонарь над дверью мерцает, делая все почти кинематографическим.
Я останавливаюсь.
— Ну... до завтра?
— Если ты не передумаешь.
— А ты?
— Я уже решил.
Сердце делает «тук». Несвоевременное, громкое.
— До завтра, Алекс.
— До завтра, Изабелла, — говорит он.
И мое имя в его голосе звучит... опасно приятно.
Он делает несколько шагов назад, но глаз не отводит. Наконец оборачивается, проходит несколько шагов, а я думаю: «Оглянись».
И он оглядывается.