Связанные ложью

Алессио

Я прикрыл этого придурка лишь один раз.

Один.

И этого достаточно, чтобы воспоминание об этом до сих пор раздражало меня.

Я помню тот поздний вечер слишком отчетливо. Бассейн в нашем особняке. Теплый воздух, темная вода, подсветка, которая бьет снизу холодным голубым светом.

Грета сказала, что Момо выбежал. Маленький пушистый идиот, который боится даже собственной тени. Я вышел в сад искать его, обошел кусты, позвал дважды — тишина. И только когда вышел к бассейну, понял, в чем дело. Момо сидел у ее ног. Спокойный. Не потерянный.

И тогда я увидел их. На шезлонгах. Слишком близко.

Амо сидел полурасслабленный, как у себя дома. Одна рука свободно лежала возле Греты, почти за ее спиной — как будто он имел на это право. Как будто это его место. Грета что-то говорила, тихо наклонившись к нему. Она всегда была слишком наивной. Она не видит угрозы там, где я вижу. Не чувствует момента, когда кто-то переходит границу, пока граница уже не стерта.

Она — моя семья. Моя территория. Никто не приходит в наш дом и не трогает то, что принадлежит нам. Никто не смотрит так, будто может забрать наше. Никто не садится так близко, будто уже имеет на это право.

Я не устроил сцену. Не убил его. Не схватил его за воротник. Я просто подошел ближе. Медленно. Так, чтобы он почувствовал каждый шаг. Амо увидел меня первым. Его улыбка на полсекунды соскользнула. Взгляд стали тверже. Он понял. Хорошо. Он знает.

Позже, когда отец и Римо спросили, почему мы задержались у бассейна, я сказал, что мы с Амо курили. Разговаривали. Что это я его задержал. Я прикрыл его. Я. И мне это не нравится. Потому что я не делаю такого для чужих людей. Я не трачу свою тишину, свое слово, свою репутацию на чужие проблемы. Я не беру на себя их ошибки.

И я бы никогда не повторил этого.

Даже если бы мне хотелось убить его просто за сам факт его существования. Даже если меня раздражает, как он смотрит на Грету. Не как на дочь Капо. А как на что-то, что можно постепенно присвоить.

Я бы дважды подумал. Из-за нее. Потому что она — моя. Не в том смысле, в котором это звучит в дешевых фразах. Не как вещь. Не как трофей. Она моя, потому что она — семья. Потому что она часть стен, в которых я вырос. Часть голосов за длинным столом. И никто не имеет права заходить на эту территорию, как будто она ничья.

Но тогда... тогда я подумал еще об одном человеке. Об Изабелле. О том, что если я не сдержусь, если я устрою сцену, если прольется кровь — все взорвется. Не сразу. Но неизбежно. И она окажется по другую сторону баррикад.

Я представил, как она смотрит на меня. Не так, как сейчас. Иначе.

Холоднее. С ненавистью.

И вот это уже проблема.

Потому что я не тот, кто считается с женскими реакциями. Я не из тех мужчин, которые принимают решения, думая, кто что почувствует. Я не строю стратегию вокруг девичьих слез. Меня не волнует, обидится ли кто-то. Не волнует, разочаруется ли кто-то. Я не извиняюсь за то, кто я есть.

Но мысль о том, что она смотрела бы на меня по-другому... сжала что-то под ребрами.

Мне не нравится проводить время с женщинами. Не в том смысле, в котором это обычно подразумевают. Я могу спать с ними. Могу развлекаться. Могу позволить себе любую. Это просто. Это физика. Это потребность.

Но я не слушаю их долго. Не запоминаю мелочи о них.
Не думаю о том, что они будут чувствовать завтра. Я не ловлю себя на том, что помню, как они морщат нос, когда смеются. Или какую книгу читают.

Женщины — это либо временность, либо стратегия. И я всегда четко понимал разницу. Исключениями являются только Аврора и Карлотта.

Они меня раздражают чаще, чем я это признаю.

Аврора — со своей вечной влюбленностью в Невио, со своей эмоциональностью, которая иногда звучит слишком громко для моего терпения. Иногда мне действительно хочется прижать ее к стене и сказать: «Замолчи. Просто ради тишины».

Но если кто-то другой повысит на нее голос — я буду первым, кто сломает ему челюсть.

Карлотта тихая. С внимательными глазами. Она замечает больше, чем говорит. И готовит так, как будто это ее способ держать мир в балансе. Ее лазанья — это почти священный ритуал. Я могу возражать ей, но всегда возьму второй кусок.

Они — часть моего круга.

Я люблю их дразнить. Люблю спорить с ними. Люблю сидеть у бассейна в нашем особняке, слушать их смех и делать вид, что мне все равно.

Я считаю их своей территорией. Своей ответственностью. И это — другое.

Но Изабелла не часть моего круга. Не часть моего дома. Не часть моей семьи.

Она не должна была стать исключением.

Мне не должно нравиться слушать, как она читает вслух и вдруг останавливается, потому что хочет подобрать более подходящее  слово. Мне не должно нравиться то, как она спорит со мной, не повышая голоса, но и не отступая ни на шаг. Мне не должно нравиться то, как она смотрит мне в глаза и не отводит взгляд.

Но мне нравится.

Я получаю кайф от того, что провожу с ней время. Не от тела. Не от игры. Не от того, что можно получить. От самого процесса. От ее реакций. От ее смеха. От того, как она сосредотачивается, когда что-то объясняет.

Это другой вид кайфа. Чище. Глубже. Даже лучше, чем когда я порой балуюсь косяком, чтобы отключить голову. С ней голова не отключается. Она работает. Всегда.

Потому что если бы я прикрыл Амо только из-за Греты — это было бы просто. Но я прикрыл его не только из-за нее. Я прикрыл его еще и потому, что не хотел, чтобы все взорвалось раньше времени. Не хотел, чтобы она стала первой, кто посмотрит на меня с отвращением.

И мне ненавистна эта мысль. Потому что это означает, что ее реакция имеет для меня значение. А я не привык, чтобы женщины имели для меня значение.

Но сегодня он перешел черту. Черту, после которой либо стреляют, либо режут.

Я вижу это снова, стоит только закрыть глаза.

Его наклон к Грете. Слишком близко. Слишком уверенно. Как будто он уже решил, что может. Как будто достаточно просто потянуться — и она станет его. Его рука, движущаяся без колебаний. Его губы, приближающиеся. Его проклятая ошибка.

Он не просто попытался поцеловать ее. Он попытался забрать то, что ему не принадлежит.

А этого я не прощаю.

Нож в руке Невио сверкнул быстро. Короткое движение — без паузы, без предупреждения. Металл поймал свет, и на секунду все стало почти нереальным, как кадр из фильма. Потом — кровь. Еще быстрее. Темная, густая, неправильная.

Мир остановился на секунду. Действительно остановился. Я помню этот странный вакуум. Ни звука. Ни дыхания. Ни мыслей.

А потом он снова начал вращаться. Но уже по-другому. С криком. С резкими движениями. С запахом железа в воздухе.

Массимо тогда сказал то, о чем все подумали. Спокойно. Ровно. Без лишних эмоций. Было бы разумно убить Амо во время операции. В больнице. Под шум аппаратов. Под анестезией. Чисто. Без свидетелей. Мы бы получили преимущество.

И мне понравилась эта мысль. Слишком. Я почувствовал от нее удовольствие. Темное, короткое, почти приятное. Просто решить проблему. Раз и навсегда. Без лишних ходов. Без затягивания.

Он переходит границу — он исчезает.

Мир так устроен.

Но я предложил другое. Сохранить его жизнь. Это рационально. Стратегически. У нас есть сын Луки Витиелло. Это рычаг. Это расчет.

Я говорил языком силы. Языком, который все уважают. Но я не сказал правду. Я не сказал, что в тот момент я представил другой сценарий и что-то во мне неприятно сжалось.

Я представил Изабеллу. Не кричащую, не истеричную — тихую. С красными глазами. С тем же упрямым подбородком, который она всегда держит ровно, но со сломанным взглядом.

Я представил, как она стоит у гроба кузена. И смотрит. И знает. Знает, кто это сделал. Кто позволил. Кто не остановил. И в ее глазах — не страх. В них ненависть. Не та, которую можно пережить. Не та, которую можно переломить, а холодная, окончательная.

И меня пробрало. Не страхом — отвращением. Мне стало противно от мысли, что она смотрела бы на меня и видела врага. Что ее губы, которые еще вчера смеялись, произносили бы мое имя иначе. Что ее взгляд больше никогда не был бы таким, как тогда, когда она спорила со мной.

Я не сказал этого. Я не придал этому значения. Это лишь момент слабости. Просто образ. Просто фантазия, зашедшая слишком далеко.

Я не строю решения на образах женских лиц. Я не позволяю эмоциям диктовать ход. Но правда проста: я не хочу, чтобы маски слетели слишком рано.

Не потому что я боюсь, а потому, что я еще не решил, что с ней делать. И я не хочу, чтобы она возненавидела меня до того, как я сам определю правила.

Это звучит холодно. И это правда. Я не хочу терять варианты. Не хочу терять ее взгляд. Не хочу, чтобы она стала одной из тех, кто смотрит на меня через прицел.

И это уже опасно. Потому что это означает, что ее реакция влияет на мои решения.

Амо все-таки остался жив. Его отец забрал его из Лас-Вегаса. Вывез, как трофей, который удалось отбить. Как будто мы уже проиграли раунд.

Меня это бесит. Сам факт, что он дышит. Что он ходит. Что он может снова смотреть на Грету. Что он думает, будто у него есть шанс.

Война еще не началась, но она уже дышит нам в спину.

И я должен держаться в стороне. Не появляться. Не светиться. Не ехать к ней. Не втягивать ее глубже. Но я уже знаю, что не смогу остановиться.

И это злит меня, потому что это не расчет. Не продуманный ход. Не план. Это проклятый импульс. Голый. Сырой. Нерациональный. И я ненавижу импульсы. Особенно те, которые начинаются с ее имени.

***

Я набираю ее номер не сразу.

Смотрю на экран дольше положенного. Палец зависает над кнопкой вызова.

В комнате тихо. Слишком тихо. Я слышу, как работает кондиционер. Как где-то за стеной слышны шаги. Обычные звуки обычного вечера.

Я нажимаю «Вызов».

Экран темнеет, затем появляется ее лицо.

Изабелла отвечает с ноутбука. Я сразу это понимаю — угол немного сверху, стабильная камера, свет экрана холодный и ровный. Он отбеливает цвета, делает кожу светлее, подчеркивает синеву под глазами, рисует тени там, где днем их почти не видно. И она без макияжа.

Хотя, если честно, на ней его почти никогда и не было. Изабелла никогда не пряталась за слоями. Она не нуждалась в краске, чтобы выглядеть собранной или сильной. Ее лицо всегда было открытым — чистые линии, прямой взгляд, естественный румянец, который появлялся, когда она злилась или смеялась.

Сейчас румянца нет. Сейчас ее кожа выглядит более тонкой. Более уязвимой.

Она сидит за столом.

Спина прямая — не расслабленная, а намеренно выпрямленная. Как будто она держит себя силой воли. Плечи слегка приподняты, напряжены, и я замечаю, как они едва заметно двигаются в ритме сдержанного дыхания.

Волосы собраны в низкий хвост. Несколько прядей выбились и касаются щеки. Она машинально заправляет их за ухо — медленное движение, немного запоздалое, как будто мысли опережают тело. Через несколько секунд пряди снова падают на место, и она повторяет жест.

Я думаю, что она делает это не впервые за сегодня.

— Привет, — говорит она.

Голос тихий. Не сломленный. Но в нем нет той мягкой насмешки, которая всегда проскальзывала между словами. Нет света.

— Привет.

Я не улыбаюсь. И она тоже. Между нами висит пауза — не неловкая, но тяжелая. Как воздух перед грозой.

Я вижу, как ее взгляд на секунду скользит в сторону — не потому, что она прячется. Она не из тех, кто прячется. Просто ей трудно подобрать первые слова. Она выбирает их осторожно, как будто каждое может что-то изменить.

— У меня... сегодня был сложный день, — говорит она.

— Что случилось?

Ее руки лежат на столе. Она не замечает, как сжимает пальцы. Ногти впиваются в кожу, оставляя белые следы. Это мелочь, но я замечаю. Я всегда замечаю, когда ей тяжело.

— Моего кузена ранили.

Она произносит это ровно. Почти спокойно. Но после слова «ранили» ее нижняя губа едва заметно дрожит. Не драматично. Просто на долю секунды — как нервный импульс, который не успела скрыть.

— Ножом, — добавляет она через мгновение.

Слово падает глухо. Я чувствую, как в груди сжимается воздух. Как будто кто-то затягивает ремень медленно и без предупреждения. Перед глазами на секунду вспыхивает другой ракурс — резкое движение, блеск металла, короткий звук, который трудно назвать криком, потому что он слишком быстро оборвался.

Я заставляю себя вернуться к ее лицу. Она сейчас важнее любого воспоминания.

— Насколько все серьезно?

Она глотает. Я вижу, как напрягается ее горло.

— В бок. Рядом с ребрами. Было очень много крови.

Она закрывает глаза на секунду — коротко, как будто хочет стереть картинку. Когда она их открывает, взгляд становится тверже.

— Я не видела момента, когда это произошло. Меня там не было. Я видела его уже дома. После больницы. Он лежал на диване. Бледный. С перевязанной стороной. И пытался шутить, — уголок ее губ дергается. — У него это плохо получалось.

Я представляю ее рядом с ним. Как она стоит, немного наклонившись. Как смотрит на бинты, но старается не делать этого слишком долго. Как держится, чтобы не показать страх.

Ее лицо на экране кажется еще тоньше, еще хрупче в этом свете.

— Кровь была... — она останавливается. — Я не думала, что она такая. Светлее, чем в фильмах. И ее было больше, чем я представляла.

Ее пальцы бессознательно касаются собственной стороны. Чуть выше талии. Как будто там остался отпечаток чужой боли. Как будто она пытается понять, как это ощущалось.

Меня пронизывает странное ощущение — холод медленно поднимается вдоль позвоночника. Не страх. Не паника. Что-то другое. Тяжелое. Я не хочу, чтобы она запоминала это. Не хочу, чтобы когда-нибудь это ощущение стало для нее реальным.

— Врач сказал, что легкое не было задето, — продолжает она. — Несколько сантиметров и...

Она снова не заканчивает. Ее глаза на секунду затуманиваются, но она быстро моргает, возвращая ясность.

— Кто это сделал? — спрашиваю я тихо.

Я знаю, что не имею права чувствовать то, что чувствую, когда задаю этот вопрос. Я не должен напрягаться. Не должен ждать ее ответа так, будто она сейчас произнесет приговор. Но я жду.

Ее глаза темнеют. Не резко — медленно. Как будто свет в комнате приглушили еще на несколько процентов.  Я вижу, как челюсть едва заметно напрягается, как уголки губ сжимаются. И в этот момент я впервые вижу ее по-настоящему злой. Не раздраженной. Не обиженной. Злой.

— Одна группка ублюдков.

Слово дается тяжело.

Я замираю.

Изабелла никогда не ругалась при мне. Никогда не позволяла себе таких слов — даже когда была сердита, даже когда спорила. Она всегда держала себя в руках. Всегда находила другое выражение.

— Они просто решили, что нож — это решение, — продолжает она. 

Ее голос твердый. Низкий. Без надрыва. Она не кричит. Она не рыдает. Она презирает. И меня пронзает чем-то острым.

Потому что она говорит о людях, которых я знаю. О лицах, с которыми сижу за одним столом. О моей семье.

Она называет их ублюдками.

И если свести все к простоте — она называет ублюдком меня.

Я чувствую, как челюсти сжимаются так сильно, что болят зубы. Не от злости на нее — от чего-то похуже. От понимания.

— Мне противно, — говорит она тише. — Не от состояния Амо. От того, что кто-то сделал это с ним.

Ее глаза снова опускаются. Я вижу, как она пытается сдержать себя. Она не хочет плакать. Не хочет развалиться перед камерой. Передо мной. Она держится за гнев, как за щит.

— Я видела, как он пытался шутить, — добавляет она. — Как будто все нормально. Как будто это мелочь. Но я также видела, как ему больно.

И вот здесь мне становится по-настоящему тяжело. Потому что Изабелла говорит о беззащитности. О том, как человек пытается остаться сильным, когда ему страшно.

И я знаю, что в ее голове эти «ублюдки» — безликие, холодные, жестокие. Я знаю, что она представляет их чужими. Я знаю, что она не видит там меня. Но я — часть этого. И от ее ненависти больно так, как будто она уже знает правду.

— Ты злишься? — спрашиваю я, хотя это очевидно.

Она коротко смеется. В этом смехе нет ничего радостного.

— Я в ярости, — говорит она впервые так резко. — И я никогда не думала, что могу так ненавидеть людей.

Ненавидеть. Слово бьет еще сильнее. Я ловлю себя на странной мысли. Если сейчас, когда она еще не видела лиц, ее ненависть такая — что будет, когда граница окончательно исчезнет? Когда она увидит не «ублюдков», а конкретные лица? Когда она поймет, что это не абстракция?

Я чувствую, как в груди что-то сжимается еще сильнее.

— Я не хочу быть такой, — добавляет она тише. — Но когда я думаю о том, что они сделали... мне хочется, чтобы им было так же больно.

Я смотрю на ее лицо — чистое, открытое. И я понимаю, что если — нет, когда — все пойдет дальше, когда начнется что-то большее, чем один нож в темном углу Сахарницы... ее ненависть станет еще глубже. И если мне уже сейчас невыносимо слушать ее слова... что будет, когда она скажет их, глядя мне в глаза? Не через экран. На самом деле. Я вдруг осознаю, что ненавижу мысли об этом больше, чем любую возможную месть со стороны Фамильи.

Если уже сейчас это жжет так, будто мне провели лезвием под кожей... что будет, когда она вдруг поймет, кто я на самом деле? Выдержу ли я ее ненависть, если она станет личной? Будет ли это хуже любого удара ножом под ребра?

Тишина между нами становится тяжелой.

— Тебе что-то приходило в последние дни? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал так, будто это просто случайная мысль.

Она смотрит на меня внимательнее.

— Что именно?

Ее взгляд еще не полностью успокоился после разговора о кузене. В нем до сих пор держится тонкая трещина — след страха, след злости. Но сейчас в нем появляется и другое — любопытство.

— Посылка, — уточняю я.

Она морщит лоб, вспоминая.

— Было сообщение об оплате, — говорит она медленно. — Я подумала, что это я что-то заказала раньше.

На ее губах появляется легкая улыбка — почти виноватая.

— Я иногда так делаю. Заказываю мелочи и забываю. Подвески, фигурки. Что-то маленькое для полки.

Я смотрю на нее и ловлю себя на том, что запоминаю каждую мелочь. Как свет экрана ломается на ее щеках. Как тень от ресниц касается кожи. Как она бессознательно сжимает край стола пальцами. И меня накрывает волна мягкости. Той, которую я обычно держу внутри для своих.

Я заказал это, потому что не выдержал мысли, что она сидит где-то в своей комнате и плачет в тишине. Потому что не мог смириться с образом ее затуманенных глаз.

И эта реакция не делает меня слабее. Она просто напоминает мне о чем-то давнем.

Я помню, как мама иногда замолкала посреди разговора. Не часто. Но достаточно, чтобы я замечал. Ее взгляд становился немного далеким, как будто она смотрела куда-то за пределы комнаты. И мы с Массимо всегда это чувствовали. Не потому, что в доме было что-то сломано. Не потому, что отец давал ей поводы грустить — он никогда этого не делал. Он скорее умер бы, чем причинил маме боль. Просто жизнь иногда тяжела даже для тех, кто держится достойно.

И в такие моменты мы подходили к ней без слов. Обнимали. Просто потому, что хотели, чтобы ее глаза снова стали ясными.

Я вырос. Я давно не бегу ни к кому. Но ощущение осталось. И я помню тот вечер.

Я сидел один. Телефон в руке. Комната тихая. Экран светился слишком ярко. Я листал страницы без плана. Серебро, камни, цепочки — все казалось чужим. А потом я увидел ее. Шахматную фигуру из прозрачного стекла. Простая форма. Чистая. Внутри — тонкий магнит. Я долго смотрел на нее.

Шахматы — это стратегия. Расчет. Холод. И это было близко мне и ей. Общая любовь к победам и азарту.  Но прозрачность — нет. Она подходит только ей, Изабелле.

И я не знаю, почему именно это сочетание заставило меня нажать «Добавить в корзину». Когда я увидел, что можно заказать пару, я не колебался. Две. Одна для нее. Вторая — для меня. Я сказал себе, что это просто символ. Просто мелочь. Но правда была другой. Я хотел, чтобы между нами было что-то невидимое, что-то только наше. Даже если она этого не заметит. Даже если она не поймет, почему это важно.

По ту сторону экрана слышится какой-то шум, а затем грубый мужской голос, в котором я узнаю Маттео.

Изабелла вздрагивает, и в этой реакции есть что-то детское.

— Подожди.

Она исчезает из кадра. Я смотрю на пустой стул. И чувствую напряжение — странное, несоразмерное ситуации. Это просто коробка. Просто стекло. Просто магнит. Но внутри этого жеста скрывается что-то опасное. Потому что я сделал это не для плана. Не для контроля. Я сделал это, потому что мне больно от мысли видеть ее сломленной.

Она возвращается с небольшой коробкой. Садится. Держит ее в руках секунду дольше, чем нужно. Как будто чувствует, что внутри что-то не совсем обычное.

Она берет нож для бумаги. Медленно разрезает скотч. Звук клея режет тишину. Крышка поднимается. Она замирает. Ее брови слегка приподнимаются.

— Я такого не заказывала.

Ее голос становится мягче. Я вижу, как она осторожно достает подвеску. Прозрачная шахматная фигура ловит свет лампы. Свет проходит сквозь стекло и ломается внутри, оставляя дрожащий отблеск на ее пальцах.

Она проводит по ней подушечкой большого пальца.

— Это красиво, — говорит она тихо.

Мне становится трудно глотать.

— Я заказал, — говорю я.

Она поднимает глаза. Ее взгляд меняется. В нем появляется что-то более теплое. Более мягкое.

— Ты?

Я киваю. Пауза затягивается.

— Зачем? — спрашивает она.

И в ее голосе нет иронии. Только искренний интерес. Я чувствую, как слова застревают в горле.

— Хотел сделать тебе приятно, — говорю я.

Она долго смотрит на меня. Как будто пытается прочитать больше, чем я позволяю.

— У тебя есть такая же? — спрашивает она наконец.

Я открываю ящик, достаю свою и подношу к камере. Ее губы слегка расходятся в улыбке.

— Ты действительно заказал две?

— Да.

Она медленно надевает свою. Цепочка скользит по ее шее. Стекло касается кожи над ключицей. Я надеваю свою. Мы подносим подвески ближе к экранам.

Я к своему.

Она — к своему.

Тонкая цепочка скользит по ее пальцам, прозрачная шахматная фигура дрожит в свете монитора. Я держу свою между большим и указательным пальцами, почти не дыша. Магнит внутри реагирует первым.

Я чувствую это в руке — едва заметный толчок, когда фигурка как будто сама тянется вперед. Ее — тоже. Она удивленно вдыхает, когда подвеска вдруг слегка цепляется за край ее экрана. Тихое, почти неслышное прикосновение стекла к металлу.

Моя — делает то же самое.

Две прозрачные фигуры прижаты к двум разным экранам. Между нами — километры. Между подвесками — тонкая граница стекла и пикселей. И все равно они тянутся друг к другу.

Свет монитора проходит сквозь прозрачное стекло, преломляется в его гранях и создает мягкий отблеск — не яркий, не искусственный. Просто теплый.

Изабелла замирает. Ее пальцы остаются возле подвески, как будто она боится нарушить этот момент. И в эту секунду я вижу, как что-то в ней расслабляется.

Напряжение в плечах немного спадает. Она тихо смеется. Не громко. Не демонстративно. Просто... искренне. И этот звук проходит сквозь меня, как ток. Я ловлю себя на том, что смотрю на нее слишком долго. На то, как свет скользит по ее коже. На то, как ее глаза больше не кажутся такими темными.

И меня накрывает волна — острая, почти болезненная. Я хотел этого. Хотел вернуть этот звук в ее голос. И мне страшно от того, насколько сильно это для меня важно. Потому что если ее смех может меня так задеть, значит, я зашел слишком далеко.