Солнца ясный свет

«Любовь не знает расстояний, / Для нее не существует континентов, / Ибо ее взор всегда устремлен к звездам»

«Семь сестер», Люсинда Райли

Грудь точно сдавливали железные тески. Вдохнуть полностью не удавалось, да и воздух вокруг, казалось, был столь тяжел и густ, что не проходил в легкие. В области сердца продолжало жечь, кровь потоками лавы разбегалась по телу, отчего то не доходя до кистей рук и пальцев, окоченевших окончательно.

Он сам не знал, почему так сильно переживал, отчего вздрагивал с каждым новым шагом вперед. В лицах, шедших навстречу, он читал интерес к своей персоне, смешанный с плохо скрываемой брезгливостью, точно пред ними полз червяк, не человек. И пусть глаза людские, что он видел, были к нему равнодушны, совсем на него не смотрели, ему совершенно точно казалось, что над ним смеются. Его унижают, не воспринимают всерьез. Гады..!

Он жаждал внимания, но и страшился его в то же самое время. Он хотел, чтобы к нему обращались, и чтобы ни одно из этих лиц его не замечало. Гордость и жадность боролись в глубине души со страхом. Ему, верно, казалось, что все вокруг него знают о каждом его движении, о каждом его вздохе. Знают о цесаревиче...

Товарищ его, так вяло шедший подле, совершенно точно, если и не был уверен, то догадывался. Это читалось ни столько в словах его, сколько в движениях и взгляде, к нему обращенном. Но он молчал, чего-то выжидая. Пусть ждет, нахал, назвавший себя святым, предписавший себе жалость к другим и великодушие. Он считает, что молчание его есть ключ к победе и миру, но как он удивиться, когда поймет, что ключ этот закрывает лишь один единственный ржавый замок. Тот, что висит на склепе, где покоиться будет тело его, всё пребывающее в смехотворном молчании. В вечном и последнем его молчании...

* * *

Барон Флейзелен нервно передернул плечами и глянул на напольные часы, стоявшие в углу приемной. Стрелка отмерила тридцать минут с тех пор, как он с графом Юрьевым вошел сюда. Справа и слева от него, по всему периметру небольшого, но изысканно убранного помещения, сидели, стояли и дремали люди: важно крутящие усы чиновничьи лица, гордо и прямо стоящие кружками офицеры, ещё кружки из каких-то модно одетых молодых людей, да несколько дам, оживленно что-то обсуждающих. Несмотря на распахнутые окна, воздух в приемной был тяжел и горяч, совершенно невыносим. Барон сидел, прикрывая нос и часть лица своего шелковым платком, неизменно бывшим при нем при любой вылазке в свет. Вокруг него, точно специально, витали всевозможные ароматы достаточно дурных парфюмов, смешавшихся с запахом кофия и пота.

– Нас не приглашали ещё-с? – спросил граф Юрьев так неожиданно, что барон вздрогнул и с ненавистью глянул на товарища.

– Как видите по тому, что мы до сих пор сидим здесь, а не у князя, нет! – гневно шикнул в ответ Павел и отвернулся, устремив взгляд на группку оживленно шушукавшись дам.

Граф Юрьев недовольно глянул на компаньона. После их разговора тогда на дороге барон совсем распустился, пропускал собрания и обеды, дававшиеся товарищами по службе. Он стал как-то особенно нетерпелив и несносен. На всех окружающих людей смотрел как-то недобро и лукаво, думаю о чем-то своем, о чем-то странном. Павел упорно молчал при нем и с ним, говорили лишь его глаза, выжидающие и ненавидящие.

Граф хотел было ещё раз обратиться к барону, но тут к ним подоспел мажордом, проворно выскочивший из-за приоткрывшихся дверей княжеского кабинета, и пригласил пройти.

Быстро переглянувшись друг с другом, и одновременно поднявшись с бордового диванчика, на котором восседали все время ожидания, барон и граф двинулись вслед мажордомом в кабинет, гордо подняв головы под завистливые взгляды окружающих, ожидавших своего часа с самого утра.

В кабинете князя, в отличие от приемной, переполненной людьми, было просторно и прохладно. Темно-синие и нежно-голубые оттенки, в коих была оделена комната, успокаивали глаз и расслабляли. За резным столом из белого камня сидел сам хозяин дворца, копошившийся в каких-то бумагах. Рядом с ним стоял юноша, лицом на князя необычайно похожий, и что-то говорил в полголоса. Именно он и обратил внимание на вошедших, пригласив их присесть на креслица бирюзового цвета, стоявшие рядом.

– Батюшка, они подошли, – тихо проговорил молодой княжич Константин, обращаясь к отцу и поглядывая между делом на прибывших из столицы путников.

– Да, да, да, минуточку... – всё ещё глядя в бумаги, бормотал князь. Быстро пробежав взглядом по некоторым документам, пересчитав их подушечками пальцев, он с громким вздохом откинул всё в сторону, на угол стола, и поднял серые глаза на графа с бароном, тепло им улыбнувшись. – Рад, что, наконец, имею честь с Вами быть знакомым. Николай мне сообщал о приезде Вашем, да дел накопилась куча, ну, Вы видели, должно быть... - князь кивнул в сторону дверей, за которыми шумела и гудела приемная.

– Взаимно, Ваше Сиятельство, не переживайте об том, мы не долго ждали. – По-кошачьи улыбнулся Яков, кивнув головой в знак уважения. Барон Флейзелен повторил за ним.

– В таком случае, приступим к делу, господа, – усаживаясь на стул, подле князя произнес юноша, графу с бароном еще не знакомый.

– Да, да, – согласно закивал головой князь, и поймав недоуменные взгляды гостей на юном княжиче, поспешил его представить. – Надеюсь, господа, Вы не будете против присутствия моего сына, молодого князя Константина, при нашем разговоре.

– Совершенно нет, что Вы, светлейший, – проворковал Павел, с интересом поглядывая на юношу, гордо глядевшего в ответ.

Князь вышел из-за стола, приоткрыв дверь, подозвал одного из лакеев и, что-то шепнув ему на ухо, отослал прочь. Через минуты две в кабинет внесли серебряный поднос с кофейником и чашками, что были поставлены на столики перед собравшимися. Лакей разлили горячий кофе и спешно удалился.

– Вот теперь и к разговору можно приступить, – довольно потирая руки и вдыхая кофейный аромат, доносившейся из чашки, сказал князь Фёдор. – Поведайте же, для чего именно Вы навестили меня сегодня?

Барон глянул на графа, попивая кофе, и кивнул, как бы говоря: «Ты у нас главный, ты и отвечай», и отвернулся к окну. Яков, обругав «товарища» про себя, оставил чашку с горячим напитком и обратился к князю:

– Вы, должно быть, слышали и знаете о том горе, что постигло государеву семью в весьма...непростое для Империи время? – граф дождался кивка князя, растерявшего былое веселое настроение и сделавшегося немного угрюмым, и продолжил – Его Величество, Император Николой, хотел бы надеяться, что в случае необходимости, он может попросить вас о помощи, и Вы ему не откажите.

– А какого рода помощь от нас ожидается, позвольте узнать... – вклинился в разговор княжич Константин, продолжавший сверлить барона Флейзелена взглядом.

Граф на некоторое время смолк, подбирая верные слова. Всё это время князь Фёдор Власов продолжал смотреть на него, слегка прищурившись, а сын его, Константин, переглядывался с Павлом, вжавшимся в кресло, так ему было неуютно.

– В случае крайне необходимости, мы надеялись бы, что мм...вы могли бы отправить нам на помощь некоторое количество людей...– осторожно произнес Яков, вглядываясь в выражение лица князя.

– Конечно же, если так я в силах буду помочь цесаревичу – улыбнувшись, согласился князь, покосившись на сына.

Константин лишь кивнул, подтверждая отцовские слова. Пусть юный княжич и был молчалив, даже холоден, как могло показаться по чертам лица его и взгляду, он переживал целую бурю эмоций внутри. Воспитание и недоверие, которое он испытывал к пришедшим, были единственным, что заставляло его молчать, держать лицо, а не броситься вперед с вопросами о судьбе цесаревича. Златовласого мальчика, так любившего его сестру и любимого её не меньше, Константин знал чуть ли не с пеленок, так что новость о его исчезновении сильно ударила по нервам.

Сейчас же юноша не сомневался в ответе отца, что хотя бы из политических интересов помог бы будущему Императору. Единственное, что его смущало, это люди, пришедшие на эти переговоры. Ему они оба отчего-то не нравились, но понять, отчего же и кто сильнее его выводил из себя, княжич не мог, потому и попросту сверлил их взглядом по очереди.

– Благодарю – просияв, ответил граф, и хотел было добавить что-то ещё, но был прерван распахнувшимися дверьми кабинета, приковавшими тем самым к себе взгляды всех четырёх пар глаз.

Двери с грохотом захлопнулись, перекрыв обзор любопытной толпе в приемной и чуть не зажав мажордома, прошмыгнувшего вслед за вошедшим незваным гостем. А вернее, гостьей.

На пороге, точно античная статуя девы или какой богини, гордо вздернув подбородок кверху, стояла молодая княжна Елизавета. Оглядев всех собравшихся грозным и холодным взглядом серых глаз сверху вниз, она кротко присела, в качестве приветствия и шагнула вперед, усевшись на свободное креслице, подле брата. Всё это действо сопровождалось мертвой тишиной, даже толпа в приемной притихла, чего-то ожидая. Князь и княжич во все глаза смотрели княжну, так бесцеремонно прервавшую беседу. В какой-то момент князь, по велению отцовских чувств, открыл уж было рот, дабы сделать дочке небольшое замечание, но тут же передумал, нарвавшись на грозный и сердитый взгляд, точь-в-точь, как у его супруги, которую он, честно говоря, побаивался. Константин, видя настроение сестры, даже не стал предпринимать попыток сказать ей что-либо по поводу поведения и лишь молчал. Граф Юрьев и барон Флейзелен поочерёдно оглядывая всех собравшихся в кабинете, следую примеру хозяина, также решили молчать.

– Мне сообщили, что к нам прибыли посланники от Императора Николая, – тишину неожиданно прервал звонкий голос княжны, её и установившей. – Я могу думать, что причина Вашего приезда, – обратилась она к пребывающим в шоке господам, – заключается в произошедшем с Его Императорским Высочеством цесаревичем Павлом?

– Верно, княжна, – отвечал Яков, догадавшись о статусе девушки по реакции князя с княжичем.

Вновь воцарилось молчание. Князь с Константином многозначительно переглядывались, мимикой одной говоря больше, чем словами. Яков уставился куда-то поверх головы князя, избегая чужих взглядов, а Павел созерцал княжну, показавшуюся ему весьма и весьма недурной. Елизавета и впрямь была сегодня особенно хороша. Темно-каштановые волосы толстыми косами точно ободом опоясывали её голову, у лица вились выпущенные пряди волос, красиво обрамлявшие острое и беленькое лицо княжны. Серые глаза её, в свете солнечных лучей, проникавших сквозь открытое окно, казались почти прозрачными, и смотрели на всё так серьезно, сердито, что казались даже милы. Платье её было весьма простым, но не лишенным изящества: кружевные рукава сверху были подвязаны голубыми лентами, тянувшимися от одного плеча к другому, а талия обвязана поясом того же небесного цвета с диковинной вышивкой, спускавшимся к самому краю длинной синей юбки.

– Не поручал ли, Николай, случаем, Вам, господа, передать мне что-то? – прерывая затянувшееся молчание, спросил князь, заглядывая в пустой кофейник.

– Ох, да, действительно передавал, – очнулся граф Юрьев и пихнул вбок барона Флейзелена, продолжавшего всё этого время любоваться молоденькой княжной.

Павел недовольно фыркнул, вытащив откуда-то тоненькую папку с бумагой и конверт, запечатанные красным сургучом с Императорской печаткой. Князь взял из рук барона «гостинца» и довольно улыбнулся.

– Что ж, господа, думаю, на этом нашу встречу можно завершить, – произнес он вставая из-за стола, –и продолжить как-нибудь позже...

– Верно, благодарим аз то, что уделили нам время, – произнес граф, вставая и направляясь к двери, таща за руку барона Флейзелена, только-только оторвавшего взгляд от княжны.

– Всегда пожалуйста, граф... – отвечал Константин, в которого чуть было не врезался Павел.

Юный княжич весьма отчетливо наблюдал все взгляды барона, направленные на сестру, и теперь еле-еле сдерживался от удара тому в скулу или подбородок, куда угодно, лишь бы врезать. Барон примирительно глянул на юношу снизу вверх (Константин был необычайно высок), но наткнулся лишь на недружелюбный, мягко говоря, взгляд в ответ. Из-за плеча брата выглянула княжна, вставшая проводить гостей, но она тут же была спрятана обратно самим Константином, оттеснявшим шагом барона всё ближе и ближе к двери.

Раскланявшись, барон Флейзелен и граф Юрьев один за другим покинули кабинет, а остававшимся в приемной лицам, ожидавшим аудиенции, было объявлено о прекращении приема на сегодняшний день. Раздосадованная толпа выкатила наружу из дворца, усевшись в кареты, дормезомы, кто на чем приехал, и покинула территорию княжеской обители. Барон и граф направлялись обратно в столицу, за дорогу так и не проронив не слова. Один думал о судьбе дальнейшей работе с князем и явного пренебрежения со стороны княжича княжича, другой об алых губках княжны и её прозрачного взгляде. Небо, бывшее пасмурным с самого утра, наконец, разразилось дождем...

* * *

– Чашечку кофе, Лизетта? – тихо и ласково спросил княжич, подплывая к сестре.

Княжна вздохнул и отрицательно мотнула головой, продолжая смотреть за разливавшимся за коном дождем. Белые и серебристые нити воды с шумом опускались на выложенную белым камнем площадку пред дворцом, видневшийся чуть дальше коротенький мостик. Нити эти, с нанизанными на них кристалликами-капельками, ловили дети, которых матери безуспешно пытались загнать под крышу. Окно было закрыто, но всё равно пропускало чрез себя свежий воздух, особый аромат дождя, складывавшийся из сотен тысяч запахов, покрывавшегося водою мира.

– Может быть, приказать подать чаю с «мадленками»? – вновь подал голос Константин, бродя где-то позади девушки от одного угла кабинета к другому.

– Нет, благодарю... – тихо ответила княжна, зачарованно глядя на капли воды, катившиеся по стеклу – не нужно...

Княжич кивнул, пусть сестра этого и не видела, и уселся было в одно из тех кресел, где ранее сидели гости, и уставился на замершую пред окном Лизетту.

Князь оставил их несколько часов назад, сославшись на какие-то дела, и покинул дворец. Матушка же, княгиня Анастасия Михайловна беседовала с пришедшей швеей по поводу новых платьев для дочери. Так что брат с сестрой были полностью предоставлены сами себе. Изначально Константин собирался на ужин, что давал один из знакомых этим вечером, но замечая задумчивое и апатичное состояние сестрицы, решил остаться дома, приглядывая за ней. Вот почему теперь он в десятый раз предлагал ей кофе и одиннадцатый чай с «мадленками», первый час, наблюдая за её созерцанием дождя.

– Что думаешь о наших сегодняшних гостях? – выплюнув последнее слово, спросил княжич, пытаясь завести разговор

– Не знаю, не сказала бы, что они мне понравились – ответила молчавшая княжна, явно заинтересовавшись разговором.

Княжич от такого успеха своей «операции» даже подскочил, сидя на кресле, и с довольным лицом, полный какой-то игривости и азарта, продолжил говорить:

– Мне тоже! Странные весьма люди – воодушевившись, с жаром говорил Константин – особенно мне не понравился это, тц, как же там его, ну, этот...

– Тот, что и не моргал, глядя на меня, стоило зайти? – девушка обернулась к княжичу, облокотившись на раму окна.

– Да! – возмущенно вскричал юноша, залившись румянцем от злости – честное слово, не будь он от дядюшки Николая, я бы ему врезал. Ей Богу, врезал бы – убедительнее повторил юноша, глядя на сестру, пытавшуюся спрятать улыбку.

– Граф Юрьев, вроде бы так его звали, белокуро то? – продолжала «вспоминать» княжна, видя, как брат распыляется с каждой минутой всё сильнее и сильнее.

– Вроде бы... – неприятнейший тип, не удивлюсь, если он казнокрад какой или хуже, крыса, предатель! – вошел в раж Константин – что-то а лицо у него крысиное. Хотя нет, морда, а не лицо – продолжал княжич, заметив, что сестрица повеселела и даже начала тихо-тихо смеяться. – Оба лицом крысы, причем уродливые – Лизетта уже вовсю хохотала – уродливые даже для крыс.

Спустя ещё минут десять таких обсуждений и сплетен, что были повседневной частью обоих княжеских детей, Константин и Лизетта немного успокоились. Отчасти от того, что княжич устал болтать, и в горле у него пересохло, отчасти потому, что княжна уже не могла более смеяться, доведенная и до слез, и до икоты. Лакей принес чай с «мадленками», на который, наконец, согласилась молодая княжна, и теперь тихо бренчали фарфор, когда носик чайника ударялся о край чашки, поскольку наливал горячий напиток княжич трясущимися от смеха руками.

Дождь за окном прекратился, и на княжество опускались сумерки, птицы затянули свои вечерние песни, а улицы переодевались, наряжаясь красочной и разноцветной толпой, точно в дорогой наряд. Княжич допивал чай, слушая нежный голос сестры, читавшей ему какой-то сборник стихов о природе. На время она прервалась и сделала глоток чаю, чтобы смочить горло.

– Не переживай сильно за него – с того ни с сего сказал княжич, листавший сборник в поиске стиха по душе.

Он не назвал имени того, за которого не стоит сильно переживать, но княжна всё поняла, и лишь согласно кивнула. Константин грустно улыбнулся ей и, взяв за руку, поцеловал кончики пальцев. Он знал, что слова его не облегчат сестриного горя, но надеялся, что ей станет хоть чуточку покойнее от того, что покоен он сам.

Так и было. В последние дни Лизетте стало гораздо легче, при виде уверенных в здоровье цесаревича братца и отца с матушкой. Они были сильны, крепились, как и семья Императора, и ей не оставалось ничего иного, кроме как последовать их примеру. Ведь, если её милому сейчас было непросто, если ему было тяжело, то не стоит ли ей крепиться, быть сильной, чтобы хоть так, хоть издалека, взять на себя частичку боли, что он в себе несет, и удержать, не согнуться, не сломаться?

Час за часом перед сном, вспоминая те сотни дней, проведенных вместе со дня первой встречи, княжна, если и не становилась сильнее, то хотя бы пыталась ею стать. Ради него, ради её цесаревича, она станет такой. Теперь, когда на них опустилась густая и черная ночь, когда Солнце затерялось где-то в её недрах, Луне предстояло взять на себя всю ту ношу, что день за днем несло на себе златое светило. Ей предстояло стать огоньком, разгореться белым светом и взыграть белым пламенем, стать достаточно яркой, чтобы ночь отступила, и Солнце нашло дорогу домой, дорогу к ней, к его Лизетте...

* * *

– Я так понимаю, что у меня снова нет никаких прав, верно? – саркастически заметил Егор, плетясь вслед за бодро шагавшим куда-то цесаревичем, точно как и в прошлую их встречу.

– Быстро учитесь понимать положение своих дел, господин юный художник – обернувшись на долю секунду, задорно подтвердил юноша.

Было около одиннадцати утра, когда Егор прискакал к своим 7-ю портретам в самом что ни на есть счастливом расположении духа. Ещё только подойдя к Паше, как он теперь его звал, мальчик заметил лукавую улыбку и хитрый взгляд цесаревича, поджидавшего его, почему то не в беседке, а подле него. Выражение лица прынцево показалось ему странным и очень-очень подозрительным. Не прогадал, как потом оказалось. Поздоровавшись и потрепав мальчишку по голове, Павел направился куда-то в сторону от облюбованного места.

«Аргх, опять что ле?!» – скорчив недовольно-непонимающее лицо, подумал мальчишка. Да, опять, цесаревич отказался рисоваться просто так.

«Вот и дурак – ругался про себя Егор, глядя на шагавшего впереди друга. – Но красивый дурак, повезло ему, иначе давно бы бока ему намял»

Хлебу художнику не давай, дай только порисовать с натуры, особенно людей с необычной внешностью, яркой и немного странной, оттого и красивой. И так как Егор был самым настоящим художником, то и к нему эта истина относилась непременно.

– Может, я всё-таки могу узнать, куда именно мы идем, и что будем делать, если не рисоваться? – всё пытался разговорить цесаревича Егор, идя как-то медленно и криво, шатаясь из стороны в сторону и, болтая головой.

– Конечно, можешь – щурясь от солнечных лучей, ответил Павел, обернувшись на повеселевшего вмиг мальчика – вот как дойдем, так сразу всё и узнаешь.

Бесы и черти Егорова определённо были недовольно, потому гневно зыркнули на принца, счастливо улыбавшегося от недоумения мальчишки. Только Пашенька отвернулся, а Егор уж грозит кулаком и корчит рожи. Ох, зря. Позабыл мальчишка, как болит лоб после щелбана, но ничего, ему об этом ещё напомнят.

Солнце в этот день палило так же нещадно, как и в прошлую их встречу. Также горели и людские сердца, и умы: с утра, уходя из дома, маменька предупредила Егора, чтобы на площадь и похожие места он не совался, больно уж не спокойно было там в последнее время. Часть папенькиных знакомых задумалась о переносе лавочек в более тихие места, поскольку шум и беспорядок, наводимый бунтующими, отпугивал потенциальных покупателей, да и вообще. В сами лавочки не редко чего прилетало. Вспоминая о том дне, когда он попал в лапы какого-то мужика на площади, Егор содрогался, и не понимал, почему так вообще происходит. Неужели эти краснолицые и шатающиеся из стороны в сторону люди совершенно не понимали, что вредят таким же, хотя нет, что вредят совершенно простым мужикам да бабам, днями и ночами напролет работавшими, чтобы прокормить семью?

Как бы то ни было, мальчику совершенно не нравилось то, что творилось в городе последние дни. Как то дико и не правильно всё было, как то очень грустно и темно, несмотря на яркое Солнце.

– Ты там как? Идёшь? – обернулся цесаревич.

– Иду, иду... – буркнул в ответ мальчишка и пнул ногой камень, попавшийся на дороге.

Сегодняшний их путь отличался от дороги к озеру. Свернув налево, чуть дальше от беседки, они стали подниматься на небольшую возвышенность, посередине которой, петляя из стороны в сторону, лежала тропинка, вытоптанная гостями сада. По бокам заросшей дорожки возвышались колонны, но не белые, что рядами строились по пути к озеру, а из желтого мрамора, цвета ивового меда. За ними, к самому небу, тянули свои серые крючковатые ветви буки, простирались величественные дубы. Промеж яркой зелени мелькали голубыми пятнами, точно кусочками неба, небольшие пруды, окаймленные дорожками, выложенными галькой. Временами по пути попадались потрескавшиеся, серо-белые скульптуры животных, в отличие от остальной части сада, где Егор видел лишь мраморных фей и мифических героев. Вот гордо стоит каменный волк, чьи лапы опутал вьюнок, здесь к небу взлетает стая птиц с обрубками крыльев, а тут по океану зеленой травы плывёт стая рыбок из красного камня. И Солнце роняло лучи на забытых всеми созданий, делало эту часть Нижнего сада самой-самой живой и сказочной...

На самой высокой части этого холмика деревья поредели, полукольцом обернув южную часть зеленого пространства. Посреди пустоты, оставленной самою природой, высился одинокий дуб, с двух ветвей которого, поскрипывая, свисала пара качелей.

– Ого-го! – радостно взвизгнули бесы и черти Егоровы, лишь завидев качели из-за плеча Павла.

Не дожидаясь ничего и никого, мальчишка помчался к тем, что висели поближе, но был опережен цесаревичем, усевшимся на дощечку, служившую седушкой, прямо перед его носом. Недовольно зыркнув на улыбавшегося принца, Егор с гордым видом уселся на вторые качели и тут же шлепнулся вниз вместе с седушкой.

– Хахаха, ой, Боже мой – засмеялся Паша – а я и позабыл, что они постоянно в сломанном состоянии висят...

– Угу, верю – гаркнул мальчишка и вскочил на ноги, отряхивая попутно брюки и проверяя содержимое своей художественной сумки.

– Какая у тебя любимая сладость? – с того ни с сего спросил мальчишка, уставившись на друга и наклонив голову набок, совсем как кот.

Павел опешил и на минуту задумался, начав медленно раскачиваться. Сам не знает почему, но под скрип качелей и ветвей старого дуба, шелест его листьев, думалось гораздо легче, мысли здесь становились яснее и воздушнее, не так, как внизу.

– Хммм... – протянул юноша вместо ответа, немного засмущавшись под внимательным взглядом художника – сложно сказать, я ведь очень сладкое люблю. Но если уж и выбирать, то, пожалуй, пастила – закрыв глаза и замечтавшись, довольно ответил Паша. – Яблочно-брусничная пастила и горячий шоколад. С мармеладом...

– А те пир-пирж-пирожные? – глядя снизу вверху на зажмурившегося цесаревича, продолжил допрашивать Егор.

– М? Какие?

– Которыми ты питаешься – продолжали уже бесы и черти Егоровы с довольной ухмылкой на мальчишечьих губах. – Ты вообще ешь что-то помимо них?

– Конечно ем – закатив глаза, ответил юноша. На секунду ему показалось, что говорит он не с другом, а с mama, недовольной его плохим аппетитом за ужином. – За кого ты меня принимаешь только?

– За принца, у которого в голове клубника со сливками, судя по всему... – невозмутимо продолжали бесы и черти Егоровы.

Брови принца поползли вверх, он медленно повернулся в сторону мальчишки, делавшего вид, что ничего такого и не было сказано. Казалось, что даже деревья, наклонившись позади друзей, с удивлением смотрели на это кудрявое чудо, которому палец в рот не клади. Сначала Павел хотел сказать в ответ какую-нибудь колкость, но передумал, внимая буйному настроению мальчишки:

– Ну и хорошо – словно не поняв издевки Егора, говорил юноша, любуясь голубым небом, распростёртом впереди – если в голове одни сладости, то и мысли будут только сахарными и приятными. Нет разве? – улыбался принц.

Теперь уже Егор и бесы, и черти его повернулись к Паше и ошарашенно на него уставились. Точно думали: «И вот этот вот дурак и цесаревич?». Совсем, как и загадывал принц, юный художник принял его слова буквально, не поняв сарказма, и, очевидно, вместе с ними принял для себя новую истину: «Обилие воздуха ужасно влияет на глупеньких принцев, они становятся сумасшедшими цесаревичами».

– А рисоваться мы будем, нет? – вновь куда-то свернули бесы и черти Егоровы.

– Ты же помнишь, что просто так... – закрыв глаза, важно начал цесаревич, издеваясь над юным художником, но был вынужден замолчать, поскольку чуть не свалился с качелей, на которые резко запрыгнул мальчишка.

Склонившись к принцу, Егор, довольный наведенной суматохой и испуганным лицом друга, улыбнулся и продолжил его слова:

– Просто так не рисуемся, только за историю. Так что давай, рассказывай – важно заявил мальчик, начав наклоняться вперед и назад, чтобы раскачаться.

Цесаревич ухмыльнулся и покрепче ухватился за веревки. Воспоминания одно за другим проносились в его голове, и он всё подбирал, какое же именно лучше всего подойдет для сегодняшней истории. И вот, нашел его.

– Хорошо, господин юный художник, будет вам история... – темные кудри склонившегося над ним Егора приятно щекотали лицо.

* * *

История эта случилась, как и большинство историй, в то самое время, когда звезды на небе ещё не прояснились, но и златой диск солнца давно зашёл за горы елей и сосен. В то время, как это обычно бывает, юный принц был в том самом возрасте, когда он не был ни ребенком, ни юношей, ни окружен вниманием, но и не лишен родительской ласки. Он был сам по себе большую часть дня, если не считать учителей и гувернанток, крутившихся перед носом. Возрастом он был совсем как Егор сейчас, тринадцатилетний мальчик. Таким он стал в тот особенный вечер...

Музыка из усадьбы доносилась на склон вместе с ветром и прочей шумихой, приносимой в любой дом любым светским обществом в праздник. Из низовья парка доносились голоса прибывших гостей: щебетанье дам, красовавшихся своими платьями разного цвета с кринолином, лентами и цветами; громкий смех красавцев кавалеров, блуждавших средь дорожек в белых перчатках и фраках; громче всех кричали и радовались дети, получившие разрешение гулять по парку свободно, звонкие, серебряные голоса их разносились по округе. Вечер, завершавшийся балом, был в самом разгаре.

Новые качели, повешенные слугами несколько дней назад, тихо поскрипывали, кач-кач. Слышался шум воды, бежавшей в фонтанах, ветер насвистывал излюбленную всеми песню, остужая жаркий летний вечер. В вечернем небе, под самыми облаками, летали ласточки и стрижи, из леса доносилось пение птиц, провожавших день. Оттуда же мир медленно окрашивался в золотые, красные и малиновые оттенки, ещё отбегающие от заходящего солнца.

– Вам помочь, сударыня? – немного смущаясь, нежно спросил цесаревич.

Он стоял, облокотившись на старый дуб, и то и дело поправлял пышные рукава рубашки, все время казавшиеся ему мятыми и задранными кверху. Сегодня юный принц был особенно красив и изящно убран: светлые пряди волос были завиты по тогдашней моде и элегантно уложены на голове; фрак, вышитый серебристыми узорами и пуговицами, удачно подчеркивал стройную и крепкую фигуру юноши, поистине царскую осанку; и белоснежная рубашка с воздушными рукавами, что так нервировали цесаревича, почти сливалась с его кожей. Но ради сегодняшнего дня можно было претерпеть все неудобства дорогой одежды и позабыть мучительные часы подготовки. Не каждый день празднуется тринадцатый день рождения престолонаследника. Пусть и с запозданием в два месяца.

– Да, прошу Вас – заливаясь румянцем, неспешно отвечала княжна.

Они уже несколько лет переписывались, но не виделись вживую с самых детских годов, про встречу наедине, что случилась сейчас, и мечтать не стоило. Так что, увидевшись совсем уже взрослыми, оба смущались, краснели весь вечер, то молча, не зная, что и сказать, то просто запаздывая с ответом, залюбовавшись друг другом. Чаще же впросак попадал цесаревич, к годам своим сделавшийся излишне пылким и впечатлительным. Но его можно понять, поскольку в этот вечер княжна Власова была особенно хороша, даже прекрасна, такая, какой может быть юная леди лишь в почти тринадцать лет. Косы темных каштановых волос, завитых у лица, были собраны брильянтовым обручем, что точно полумесяц обнимал её голову. На белоснежном платье из светло-голубого тюля блестели стеклянные бусины и легкие, полупрозрачные цветы, сквозь которые просачивались последние отблески заката, мигая то бледно-розовыми, то нежно-желтыми пятнами. Точно маленькая хрустальная розочка или крошечная садовая фея, юная княжна покачивалась на ветру, нежно её обнимающем.

Павел счастливо улыбнулся, получив согласие красавицы, тщетно пытавшейся раскачаться на качелях в пышном платье, и направился помогать. Этим вечером он собирался произвести на неё впечатление, сделать шаг на встречу, прямо к ней, к её сердцу, потому вместо того, чтобы встать подле качелей, запрыгнул на них сам. Встав позади своей спутницы, он начал осторожно раскачиваться: вперед, назад, вперед, назад, и так снова и снова.

Юная княжна замерла в немом восторге, вызванной не то поступком цесаревича, не то видом мерцающей внизу усадьбы, приближающейся и отдаляющейся вновь и вновь. Девочке казалось, что ещё немного, и она точно дотянется рукой до прозрачных и холодных облаков, паривших в темном небе...

– Раскачиваться ещё сильнее, сударыня? – задорно, но слегка запыхавшись, крикнул Павел.

– Oui, mon prince, s'il vous plait!* – восторженно откликнулась княжна.

Раз, два, три...

И вот до звезд можно было дотянуться рукой, поймать в ладошку последний лучик закатного Солнца, озарявшего лица детей.

Княжна смотрела на своего юного спутника, точно видела его впервые за этот вечер. Светлые волосы его успели растрепаться, златистыми в вечернем свете прядями играли потоки воздуха, сплетая их с солнечными лучиками. Щёки залил густой румянец, а грудь тяжело вздымалась, от глубокого дыхания. В глазах его, обыкновенно бледно-зеленых, как поле, покрытое предрассветной дымкой, сейчас помещалось всё небо, такое яркое и большое. Оно казалось неотделимой его частью, его внутренним миром, вдруг прорвавшимся наружу...

– Если я раскачаю качели ещё немного, то честное слово, сударыня, вы сможете коснуться Солнца, и тогда я... – громко начал было цесаревич, но осёкся. Лизетта, подтянувшись вверх, кончиками пальцев коснулась его подбородка.

– Я уже коснулась Солнца, mon prince, благодарю...

– Надо же, а я, верно, дотянулся до Луны – прошептал юноша, кладя замерзшую и раскрасневшуюся ладонь княжне на плечо, и улыбнулся.

С приходом сумерек стало холодать, но ни юный принц, ни его наконец обретенная принцесса не обращали на это внимания, не ежились и не вздрагивали от колючего ночного ветра. Теперь их согревало новое, молодое и горячее чувство, что с кровью от самого сердца бежало по всему телу, пронизывало от кончиков пальцев до самой макушки, и выливалось вместе со словами и взглядами наружу, золотисто-алыми звездами рассыпаясь по небу...

* * *

– Мда-а-а... – завороженно протянул Егор, дослушав окончание истории.

Теперь уж он перестал раскачиваться, но всё также продолжал стоять, склонившись над цесаревичем. Смотрел он куда-то поверх юноши, точно заглядывал в тот самый вечер, на этот самый холм три года назад. Щёки его зарделись, а глаза заблестели. Он чувствовал, что узнал что-то тайное, нечто сокровенное, о чем в этом мире знали лишь Солнце и его Луна.

– А что сейчас с этой княжной? И где она? – оживившись, затараторил мальчишка – а как Вы познакомились? Вы ведь были знакомы тогда?

– А это уже больше одной истории, друг мой – разочаровал его цесаревич – так что, будьте ка любезны, спускайтесь.

Юный художник послушался принца, со вздохом спустился, но уже через секунду, повеселевши, закопошился в сумке. Цесаревич, наблюдая за всем этим действом, поудобнее устроился на качелях, откуда ему лень было слезать, и приготовился к долгим минутам позирования и созерцания серьезного лица кудрявого чуда.

Зашуршал карандаш о бумагу, одна за другой запрыгали линии, закрутились спирали. Юный художник смотрел и рисовал сегодняшний день и ночь, случившуюся тремя годами ранее. Он выводил серым глаза принца, а видел их горящими ещё ярче, чем годы назад, бледно-зеленого цвета звезд и неба. Листья дуба над ним шелестели стихи, ветер кружил грязно-белые пряди волос, а темно-серый румянец заливал лицо, точно ладошка Луны, коснувшаяся его однажды, так и продолжала незримо лежать на плечах, перебирать подушечками пальцев златые волосы, вытирать прозрачные слезы с лица. Всё на рисунке дышало любовью и жизнью, даже, как подумалось вначале, без Солнца. Но нет, Солнце на портрете было, и оно улыбалось, жило. Солнце на портрете и в жизни было одно, и оно любило...

Завершив портрет, что в этот день был написан так легко, словно рукою художника писал кто-то незримый, легкий, совсем, как ангел, Егор собрал несколько дубовых листьев, лежавших под качелями, и вытащил из каната, крепившего уже упавшие качели к ветвям, длинную веревку. Затем, кротко попрощавшись с цесаревичем, он сбежал с холма и помчался обратно домой.

Щеки его всё ещё алели, а в голове всё ни как не укладывался тот новый образ, что он раскрыл для себя в принце. Сегодня, сейчас, после его маленькой истории, Егор взглянул на него совершенно другими глазами и увидал пред собой нового, другого человека. Он бежал, и всё думал о том, каким же взглядом посмотрит на Пашу после девятого, последнего портрета. Каким пред ним предстанет принц? Да и вообще, что значит принц?

С каждым днем это слово всё меньше и меньше связывалось в его уме с короной и престолом Империи, и всё сильнее сближалось со сказкой, с Солнцем, с жизнью...

«Боже, храни цесаревича. И мои оставшиеся шесть портретов тоже...» – думал он, входя в город.

* * *

Павел сидел на качелях до самых сумерек и лишь в девятом часу ночи, погруженной в тревожные мысли, навеянные вспомнившимися днями и рассказанной историей, вернулся в усадьбу.

Обыкновенно он входил туда один, в том же одиночестве трапезничал, умывался и отходил ко сну. Но сегодня идиллия эта была прервана, так и не начавшись. На ступенях у входа его поджидал низенький в короткой курточке до неопределенной талии и шароварах, ни дать ни взять, натуральный дядечка, с положенными ему статусом усами, залысиной и добродушным взглядом. Цесаревич, завидев новое лицо, остановился, не доходя парадного входа.

– Вы проходите-с, батюшка, проходите-с – добродушно закивал в сторону входа дядечка, подзывая Павла руками к себе.

– Благодарю... – медленно отвечал юноша, неспешно поднимаясь по ступеням и с подозрением глядя на дядечку.

– Мы с Вами, не знакомы ещё-с, а надо бы, батюшка – всё тем же приятным голосом продолжал незваный гость. – Я видели те, батюшка, комендант усадьбочки этой-с...

Юноша замер и ошарашенно уставился на улыбнувшегося дядечку. Из-за углов вышли «охранники» и, подхватив начавшегося вырываться цесаревича под руки, завели его в дом. Комендант зашел вслед за ними, с грохотом захлопнулись двери, брякнул замок. Свет в усадьбе погас...