«По следу шелка и аромату бегоний»
«Одна капля лжи портит океан доверия»
А. П. Чехов
Уже через сутки после получения сообщения он был в столице. По дворцу бежал так быстро, насколько позволяла хромающая с далекого детства нога. Волосы цвета смоли резко выделялись средь белоснежных мраморных стен и позолоченной лепнины царской обители, точно как и сам их обладатель становился белой вороной в стае. Мимо шмыгали туда-сюда слуги, здороваясь, но не получая ответа, хмурились и задирали головы кверху, уносясь дальше по новым поручениям.
До кабинета оставалось два маленьких зала и один поворот влево, именно на повороте, он с кем-то столкнулся, неуклюже извинился, заливаясь краской по самые уши:
- Pardonnez-moi, monsieur*.
В ответ что-то крякнули, выругавшись, но он уже этого не слышал: бежал дальше, крепко сжимая в потных ладонях два конверта с письмами, каждое из которых было ценнее другого. Вот заскрипели под ногами половицы, гулко забилось сердце в груди, он замер пред самым кабинетом графа, забывая, как надо дышать.
Из-за великанских, по сравнению с ним, дверей доносились голоса. Очевидно, беседа велась оживленная: слышались то громкие восклицания, то звонкий хохот, то оскорблённые выкрики, остававшиеся без ответа. Он немного потупился, прежде чем догадался постучать, погрузив тем самым кабинет, да и все прилегающие залы в мертвую тишину. Сердце ухнуло в пятки, и ему разрешили войти.
- Ба-а, Георгий Дмитриевич, вы ли это? – удивленно и точно по-отцовски, воскликнул граф Юрьев, сделав шаг к нему на встречу.
Молодой человек немного опешил, но вовремя спохватившись, шагнул к нему тож и протянул руку. Взамен пожатия Юрьев похлопал его по плечу и оглядел сверху низ, поскольку черноволосый гвардеец доставал тому лишь до плеча.
- Ну, как вы, голубчик? – тем же ласковым голосом, улыбаясь до самых морщинок в углах глаз, продолжал Яков – как батюшка? В добром здравии?
- Да-с, благодарю – смущенно опустив взгляд на свои ноги, отвечал Георгий.
Граф хотел было продолжить расспрос, да ему не позволили. Второй участник так неожиданно прекратившейся беседы, доселе Георгием незамеченный, вдруг подал голос:
- Про бабку тетки троюродной, кошку собакиной дочки спросить ещё не забудьте – барон Флейзелен был хмур и сер, как грозовые тучи, так давно не навещавшие Империю.
Граф закатил глаза, скривил лицо, но приветливо улыбнулся, обернувшись к бывшему собеседнику.
- Вам бы манерам-то поучиться не помешало, ой как не помешало бы, барон – сжав губы, проговорил Яков.
Верно, завязалась бы между ними перепалка подобная той, что прервал своим визитом Георгий, но к счастью собравшихся и всех их подчиненных, трепетавших в ожидании новых указаний, юный гвардеец перешел к делу.
- Je suis désolé, monsieur le comte** - вклинился в разговор Григорий – позвольте обсудить с Вами, кое-какой вопрос-с.
Григорий всегда действовал на окружающих подобно паре капель валерианы, то ли сам он был столь спокойной личностью, что невольно передавал это спокойствия окружающим, то ли в подобном ключе действовал на всех его голос, бархатный и шелестящий. Так что спорившие весьма быстро «успокоились».
- Конечно, конечно, мой дорогой! – радостно воскликнул граф и направился к барону – а вы, голубчик мой – на этих словах Павел скривился, точно оказался в зловонной подворотне – топайте ка за дверцу – отчеканил граф и вытолкнул остолбеневшего от подобных вольностей барона прочь из кабинета.
Захлопнув двери пред самым носом барона, Яков проворно их запер на щеколду. Через секунды в дверь яростно заколотили, и руками, и ногами, судя по звукам, а после послышалась тихая и невнятная, но брань, с такой интонацией в голосе барон Флейзелен мог только браниться или в карты проигрывать. Поскольку же карт рядышком не наблюдалось, то вариантов, помимо брани не оставалось.
Граф хохотнул, довольный столь бурной реакцией и своей проворностью, но после цокнул языком, с жалостью подумав о состоянии двери после бароновых сапог.
- Тц, вод ведь поганец, всю дверь растарабанит – Яков не придумал ничего лучше, как постучать в ответ.
Барон безусловно был оскорблен, а потому решил удалиться с достоинство, громко топая своим особенным солдатским шагом.
- А не всё равно ли нам на крысу то, друг мой? – Яков обернулся к Георгию, продолжавшему стоять, мня в руках конверты. – Не стойте, мой юный друг, присаживайтесь – граф уселся за свой стол и рукой показал на креслице неподалеку от себя.
Георгий кивнул, в знак благодарности, занял предложенное место. Усевшись, он всё не знал, куда ему деть конверты, потому просто положил их на колени, руками же неловко обхватил подлокотники и уставился на графа, пристально наблюдавшего за каждым его движением.
- Что же вы так нервничаете то? – как-то лукаво улыбнувшись, поинтересовался Яков – не на допросе чай...
Юный гвардеец нервно сглотнул и скосил взгляд на окно, занавешенное кружевным тюлем. Бледное лицо его, нос с горбинкой, большие карие глаза четко вырисовывались на фоне бледно-желтых стен в мелкий узор.
- Ну-с, мой юный друг, начинайте свой рассказик, да поведайте мне – граф налил в маленькую чашечку темный кофе и придвинул её к краю стола, к своему гостю – каким же таким образом у вас очутилось письмо от светика нашего, цесаревича...
- Bien sûr, je vous dirai*** – тихо-тихо, почти шепотом, произнес Георгий, готовясь к рассказу – это не столь и длинная история-с...
Георгий всего пару тройку лет проносил на себе гвардейский мундир до этого дня и ещё меньше до того, как по счастливому случаю удостоился чести познакомиться с цесаревичем Павлом и стать его охраной, поддержкой и опорой. «И другом» - как говаривал юный prince. Слова эти весили куда больше, чем лета его, прожитые в подчинении офицеров, должно быть именно поэтому, чаша дружбы всегда перевешивала чашу долга и подчинения. Георгий предпочел бы скрыть не то движение, не то слово от всех вышестоящих его людей, от Императора, если так было нужно златоперому соколу. Но от него он скрывать не смел ничего, таков был его собственный кодекс чести, верности одному единственному заступнику своему. И кодексу этому он повиновался и сейчас. В рассказе своем, растянувшемся менее чем на десять минут, юный гвардеец и слова не вымолвил о кудрявом мальчишке, принесшим конверт с письмом. Цесаревич бы смолчал перед отцом-государем, так что и он смолчит пред графом Юрьевым, даже если в будущем будет вынужден об этом жалеть. Конверт, как он выдумал, подбросили под двери, кто да когда – не знает-с, на том и всё...
Граф, не сводивший хитрого прищура с лица царевичего «хвоста» весь рассказ, лишь довольно закивал, стоило гвардейцу смолкнуть: полученной информацией он остался удовлетворен. Пусть и часть изложенного ныне он прочел в отправленном ему с неделю тому назад письме, услышав же её в живую с подробностями, он заметно приободрился. В промежутке между слов и предложений, выводимых бархатным голосом Георгия, что-то щелкнуло в мозгу графа, завертелись, закрутились шестереночки, и картиночка, кусками в мыслях валявшаяся, наконец, соединилась воедино.
- Теперь же, следует обо всём Государю доложить, не так ли-с? – спустя некоторое время напряженного молчания, поинтересовался гвардеец.
Яков, попивавший терпкий кофей, как-то неестественно замер, затем усмехнулся, да глянул на собеседника, точно на дурочка деревенского. Георгий смутился под взглядом этим и вжался в кресло.
- Нет, мой юный друг, до поры до времени мы с Вами будем молчать... - голос его был тих и ровен, даже немного строг.
- Но как же?! Позвольте..! – ошарашенный и взволнованный юноша подскочил с кресла, конверты с письмами спорхнули с колен его на пол – нельзя же...Нельзя же молчать!
Граф, с усмешкой, но не без грусти в глазах, смотрел на это действо молча. Дождавшись, пока буря юношеского сердца немного утихнет, он, кряхтя, поднялся с места и подошёл к юному гвардейцу, дружелюбно улыбнувшись и положив руку ему на плечо.
- Ну, вот скажите Вы, Георгий Дмитриевич, батюшке-государю, что получили письмо от цесаревича, что он, дескать, там-то, жив здоров – наклонившись к юноше как можно ближе, по-отечески улыбаясь, зашептал Яков – а дальше то что, голубчик?
- Как что? Мы, мы его заберем...
- А где конкретно он находиться, Вы знаете?
Георгий отрицательно мотнул головой.
- А сколько там охраны, да есть она? Кто всем этим руководит, и кто ему подчиняется, вы знаете?
- Нет...
- А что же Вы будете делать, если, поддавшись столь романтичным, даже рыцарским планам, придя за Его Высочеством, обнаружите, что шумные действия Ваши, лишенные всякой конкретики (вы ведь не знаете ничего о той обстановке, в которой содержат цесаревича, да и он, скорее всего в том же неведении), предупредят врага и златоперого сокола нашего он настигнет гораздо раньше?
- Я, я... - Георгий замешкался, пытаясь собрать мысли в кучу и подобрать нужные слова – я не знаю...
Юноша опустился в кресло, обхватив голову руками, вскоре ладони сползли на лицо, по белым щекам потекли редкие слезы, старавшиеся скорее сбежать вниз или спрятаться за черными прядями волос, свисающих точно вороновы перья. Юрьев смотрел на эту сцену с сожалением, точно вспоминал свои юношеские годы и слезы тех лет, пролитые по друзьям, товарищам, по родному краю, и каждый всхлип, нарушавший тишь комнаты и дворца, каждое вздрагивание худых плеч юного гвардейца болью отдавались в сердце. Он тоже сейчас сидел совсем как он где-то глубоко внутри своей души и плакал, обхватывал голову руками и не знал, что ему делать. Как выбрать между тем, что должно сделать и тем, что хочется свершить?
- Послушайте ка меня, голубчик, перестаньте, полно Вам слезы лить – опустившись на край подлокотника, тихо-тихо, обратился граф Юрьев к юному гвардейцу. Юноша всхлипнул, обтер лицо ладонями и поднял взгляд на старшего – вот, хорош-с. Езжайте ка вы домой, отдохните, да забудьте про всё это.
- Но как же Па...
- Я обо всем позабочусь, мой юный друг, Вы свой долг выполнили исправно. Да и я тоже... - на некоторое время граф замолчал, что-то обдумывая, но после продолжил – теперь же мы с Вами будем делать то, что хочется. И я думаю, что желание наше схоже: Вы и я, мы оба хотим выпустить на свободу нашего златоперого соколика, вынужденного так несправедливо чахнуть за решеткой... Верно?
Георгий кивнул, ему стало покойнее. Он воин, он страж, но трус, и сам это знает. Даже сейчас он вздохнул с облегчением не только от того, что все будет решено и друг его будет жив, будет спасен, но и потому, что вся работа, по спасению этому, ляжет не на его плечи. А значит, не приведи Бог, не на них же опустятся палачей топора...
- Ну-с, раз уж мы с Вами всё обкумекали, так можно и честь знать – похлопывая по плечу, самым веселым голосом, на который он был способен, граф начал выпроваживать Георгия из своего кабинета – у меня, еще гости намечаются, видите ли. Там за дверкой наверняка стоят уж...
Разулыбавшийся Георгий раскланялся и завалил графа всевозможными словами благодарности. В веселом расположении духа он направился к дверям, распахнул их, и чуть было не врезался в столь же хмурого, как часом ранее, барона Флейзелена.
- Ба-а, кто же к нам пожаловал? – выглядывая из-за спины замершего Георгия, обратился к Павлу граф.
- Любезный, будьте добры, перестаньте так странно улыбаться, мне аж тошно становиться... - буркнул барон, вплывая в кабинет, пропустив мимо ушей «здравствуйте» Георгия и протянутую руку Якова.
Юный гвардеец покинул кабинет, за закрывшимися дверями которого тут же возобновилась некогда прерванная беседа.
* * *
На улице смеркалось, улочки столицы, застроенные гостиными дворами и кабаками, заполнились людьми. Толпа шумела и гудела, буйным течением двигалась от одного распивочного заведения к другому, тяжелый жаркий воздух наполнился сигарным дымом и запахом спиртного.
Барон Флейзелен, расталкивая от дурного своего настроения прохожих, продвигался в самую гущу это пахучей массы людей, прикрывая нос шелковым платочком. За ним по пятам, точно хвост, следовал граф Юрьев, посмеивавшийся над чувствительностью товарища по сегодняшней службе. Он шел спокойно, здороваясь с «местным населением», отчего на него смотрели как на сумасшедшего, и покуривал папироску, пуская серый дым прямо на белый пиджак барона.
Вот после мелких трактиров показалось зданьице, небольшая гостиница, увешанная цветастыми табличками и флажками, вокруг мельтешили качающиеся из стороны в сторону джентльмены и дамы почтенного возраста, с ног до головы одетые в перья и кружева, делавшие их похожими на облезлых лис.
Оглянувшись почти одновременно, и убедившись, что лишние люди за ними не следуют, двое самоназванных следователей ввалились в гостиницу. Внутри помещения красой аристократической жизни пахло сильнее, чем в толпе на улице, и Якову стоило не малых усилий, затолкать обратно развернувшегося барона, намеревавшегося сбежать, лишь только смесь ароматов парфюмов и горячительных напитков, коснулась его усов. Покудахтав немного, помахав руками друг на друга, точно две старушки на базаре, решили двигаться дальше, вопреки всем чувствам и эмоциям. И запахам и пьяницам, отчего-то принявшим барона Флейзелена за очаровательную барышню. С усами то...
Странно аккуратная для этих мест и твердо стоящая на всех двоих парочка вошла в небольшую темную комнатушку на втором этаже, ту, что находилась в самом дальнем углу здания. Посреди нее одиноко стоял стол, да стулья, один свободный, другой – занятый беспокойно озирающимся по сторонам старичком.
- Певвая жевтва ваша, сударвь? – держа в зубах только что зажжённую папиросу, осведомился барон, наблюдая за усевшимся на свободный стул графом и старичком, при словах его побледневшим мертвецки.
- Разочарую Вас, друг мой – доставая из внутреннего кармана накидки знакомую всем папку с бумагами, пробубнил Яков – мою первую жертву непременно будут звать Павлом, Вы с ним знакомы, ой как хорошо, у него ещё рожа такая слащавая, неприятная. Ну, Вы знаете?
- Мда-с, не брат, Ваш, какой, случаем?
Сарказм же барона остался без ответа, поскольку граф Юрьев переключился на свою рабочую волну и со всей серьезностью, на кою только был способен, перешел к допросу свидетеля, ранее в документах не значившегося.
- Савелий... - уставившись в пустые бумаги и занеся над ними карандаш, начал расспрос Яков – по батюшке то, вас как величать?
- Никитич, батюшка, Никитич.
- Ага, так и запишем-с. Вы значится, видели в день такой то-то, как утверждаете, посторонних людей, покидавших, а ранее и входивших во дворец?
- Да, верно всё, батюшка. Я годов так двадцать уж садовником при дворе Государевом служу, дай Бог царю-батюшке здоровья. Служу исправно и место не покидаю, потому и вижу многое же, и тогда-то я всё видел... - старичок-садовник перекрестился и тяжело вздохнул.
- Видел, значит-с... - тихо подал голос из угла комнатушки Павел, закуривая новую папироску и поглядывая на старичка. – И что же ты видел-то, старик?
Яков недовольно глянул на «компаньона», мешавшего ему сосредоточиться, попусту пугающего и волнующего свидетеля. В ответ на этот взгляд барон лишь цыкнул и отвернулся, уставившись на украшавшую стену пыльную картинку.
- Не обращайте внимания на моего товарища, прошу, расскажите ка поподробнее, что именно видели и слышали в тот день.
- Конечно, батюшка, конечно...
* * *
В тот злополучный для царской четы вечер дедушка Савелий, как его звали все обитатели дворца, закончил работу во внутреннем садике. Повстречав утром цесаревича, не успевшего из-за срочных дел пройти и посмотреть расцветшие бегонии, что он так полюбил со знакомство с молодой княжной, старичок решил сам ему их отнести или передать через слуг. Так что, срезав с угла небольшой клубы парочку веточек с желтыми бутонами, он направился во дворец.
Приходилось спешить, поскольку в ночь молодой государь должен был покинуть столицу, отправившись на юг к царственным родителям. Преодолев своим старческим шаркающим шагом все пространство между садом и дворцом, дедушка Савелий вышел в вестибюль, где и наткнулся на компанию молодых и не очень мужчин, одетых, как ему тогда показалось, в солдатскую форму. «Должно быть к молодому государю пожаловали-то» - подумал старый садовник, подойдя к чего-то ждавшей компании поближе.
- Господа, прошу простить меня старика – обратился он к ним.
Тихо переговаривающаяся компания обернулась и с недоверием уставилась на дедушку. Высокий мужчина лет так сорока, видимо главный среди них, смерил старичка недовольным взглядом, но после приветливо улыбнулся и спросил:
- Чего тебе, отец? – голос его был ровный и низкий, точно говорил хозяин, на чью территорию забрел одинокий странник.
- Вы часом не к молодому государю направляетесь то?
- А тебе то что, старик? – гаркнул кто-то из толпы, но тут же смолк, смеренный грозным взглядом старшего.
- Я токмо что с сада, с работ, потому грязный как черт, негоже же в таком в виде к царевичу то ступать – начал рассказывать о своей проблеме старичок, снизу вверх глядя на старшего, внимательно его слушавшего. - А мне, надо бы букетик то ему передать. Раз уж Вы, господа, к нему следуете, не передали бы?
Старший улыбнулся, похлопал старичка по плечу и осторожно принял букет желтых бегоний из его морщинистых рук.
- Отчего же не передадим? Передадим, конечно, отец – радостно, чуть ли не крича, согласился старший и обернулся на свою группу, дружно закивавшую в ответ.
- Ну, спасибо, спасибо, храни вас Господь – хлопнув в ладоши и собираясь покидать дворец, говорил старичок – Вы токмо скажите ему, дескать, дедушка Савелий передал, бегонии то для княжны...
- Скажем-скажем, иди отец, иди...
Старый садовник, обрадованный и растроганный добротой молодых людей, чуть ли не до слез, направился вон из дворца к своей комнатушке в соседней постройке для слуг. Идя, он то и дело оборачивался на славных людей, радуясь, что с такими-то преемниками Империя будет цвести ещё краше, точно сад, за которым он следил.
Поначалу компания эта стояла все на том же месте, передавая из рук в руки цветочный букет, шутя и смеясь. Но вот, как только дедушка Савелий отошел поодаль, дверца, закрывавшая черную лестницу, по которой обычно сновали туда-сюда кухарки, лакеи и прочие, прочие, отворилась и оттуда, закутанный с ног до головы в бурый толи плащ, толи шубу такую (летом то) вышел человек. Он жестом поманил к себе компанию. Она бесшумно, точно группа котов, двинулась к нему и вскоре все вместе исчезли в проеме. Лишь на долю секунды странный человек выглянул в коридор, обведя взглядом пустое пространство (старый садовник успел уж зайти за угол, но четко всё видел через зеркало, его не показывавшее). Из-под накидки мелькнуло белое лицо, черт которого по старости лет дедушка и не рассмотрел, и светлый волосы. Вскоре дверь за человеком этим затворилась, зажав край плаща, через секунду втянутого внутрь.
* * *
- А человек то тот ушел, а на полу то, остался платочек лежать. Из дорогой материи точно был сделан, я это и из далека то понял, но поднять...эх...седая голова, не додумался – с сожалением сказал садовник, заканчивая свой рассказ.
- Угу, платок остался, значит-с... - повторял граф Юрьев, записывая каждое слово свидетеля в бумагу. – А куда после платочек то делся? Знаете-с?
- Нет, знал, сказал бы, батюшка, да после платочка я больше не видал – виновато всплеснув руками, отвечал дедушка Савелий, поглядывая то на следователя, то на его компаньона, затаившегося в углу комнатушки.
- И как же вы, в столь...преклонном возрасте, рассмотрели и лицо мужчины и волос его, да и платочек из «дорогой материи» - подражая старческой манере разговора, вдруг «проснулся» барон Павел, искуривший за время допроса все бывшее с собой папиросы.
- Ну, дык... - начал было оправдываться старичок. Руки его задрожали, глаза заблестели от подступающих слез. Он говорил с душой, говорил правду, и никак не мог представить, что слова его, на коленях качавшего маленького государя, поддадутся сомнению.
- Не слушайте его, Савелий Никитич, не слушайте. Спасибо вам, услужили... - со вздохом вставая с места, успокоил старика Яков и положил пред ним на стол два целковых. – Ну, ступайте с Богом, дедушка...
* * *
Наконец подул прохладный ветерок, пусть и слабый, но он смог немного остудить столичные улицы. Граф Юрьев, угрюмый и хмурящийся, теперь шел впереди. Пробиваясь сквозь поредевшую и немного протрезвевшую толпу, за ним следом, прикрывая нос все тем же шелковым платком, бежал барон Флейзелен, встревоженный после прошедшего допроса. Свернув с шумной улицы на более свободную от людей улочку, парочка направилась во дворец. Спустя минуту ходьбы, выдохшийся от бега (товарищ его шел очень быстро) Павел, наконец, догнал графа.
- Что это вы хмурый такой, где ваша фирменная улыбочка, а, граф? – желая рассеять мрачную атмосферу, их окружавшую, завел разговор барон.
Юрьев ничего не ответил, лишь исподлобья смерил товарища каким-то странным взглядом, остановившимся на секунду на платке, спасавшим барона от зловония кабаков и уличной пыли. Заметив взгляд этот, Павел поспешил убрать платок в ближайший к руке карман.
- А отчего мне улыбаться, подскажите ка? – как-то язвительно ответил, наконец, Яков после минуты молчания и быстрого шага.
- Не совсем понимаю причину ваше недовольства, вот и всё – примирительно заверил графа Флейзелен, не желавший устраивать скандал прямо на улице, да и ещё с Юрьевым в плохом настроении.
Тут граф, всё это время быстро шагавший, почти что бежавший, смотря себе под ноги, вдруг замер и резко обернулся к барону, застывшему вместе с ним. На вопросительный взгляд Павла Яков отвечал мрачным, даже гневным выражением лица, точно его оскорбили.
- Говорите так, словно вам и неизвестна причина моего недовольства, даже не недовольства, а гнева! – придвинувшись к барону почти вплотную, зашипел Юрьев, испепеляя напарника взглядом.
Ошарашенный таким поведением и словами Флейзелен отшатнулся от Якова, но то дернул его за руку к себе.
- Что вы творите?! – взбесившись, чуть ли не вскричал барон – я вас совершенно не понимаю!
- Меня вы не понимаете? А как же, разве мысли то вы читать не умеете? – наигранно удивляясь, продолжил шептать Яков, глядя в серые глаза барона а как же тогда, извольте узнать, поняли, что человек, чьего лица садовник не разглядел, был мужчиной? Или в Империи перевелись светловолосые дамы, и только мужчин с белесой шевелюрой мы можем здесь повстречать?
За секунды лицо барона сначала побелело, затем залилось гневным румянцем. Он открыл было рот, желая что-то высказать графу, но он не сказал ни слова, так сильно он был встревожен, разгневан, но вместе с тем и напуган.
- Я очень, очень сильно надеюсь, что моё чутьё меня подводит, и всё это лишь глупые совпадения, дорогой барон – чуть успокоившись, холодно продолжил граф Юрьев, всё ещё продолжая крепко держать вырывавшегося барона за запястье – пусть вы мне и не приятны, как личность, как человек, но всё же я вас уважаю, как компетентного и верного работника, товарища, которым вы...были. На ваше же счастье я буду молчать...пока что.
Закончив говорить, Яков отодвинулся от Павла, теперь потиравшего болевшее запястье. И немного помолчав, двинулся к дворцу один, не оборачиваясь, но ясно чувствуя и, словно бы слыша, как губы барона Флейзелена растягиваются в улыбке.
«Павлина рожа, да крысиная кожа» - подумал про себя граф. Ему вновь приходилось выбирать между «должно» и «сердце просит», и он вновь отдавал предпочтение своему сердцу, что вдруг подстроилось под его ум. Так уж иногда выходило, что любое решение, будь оно гуманным или даже предательским по отношению к другу, приводит к одному и тому же результату, с разницей лишь в том, что в одном то из вариантов, так или иначе, пострадают другие. И никогда невозможно угадать, какой из вариантов станет таким именно сейчас. Но ему всё ещё было тревожно, и лишь строки, прочтенные годами ранее, вновь упокоевали его душу.
«Какой тоской душа ни сражена,
Быть стойким заставляют времена»****
Граф грустно улыбнулся, вспоминая желтые лепестки цветов, выпавших вместе с вытащенным шелковым платком из кармана пиджака барона на следующий день после пропажи цесаревича. Он глубоко вдохнул гнилой прохладный воздух столицы, мысленно сравнивая его со слабым и нежным ароматом бегоний, шлейфом следовавшим за Павлом.
Ему было жаль барона, чей ум его не раз восхищал, а доблесть поражала, но время было не то, не для жалости, а потому он не будет ни по кому лить слезы, он будет действовать, пойдет по головам, если будет нужно, но достигнет своего. Сколько лет не заняло бы это действо, сколько бы сил у него не отняло, он продолжит так жить, продолжит бороться, против черни, за честь, за славу, за свою совесть. И однажды, люди поймут его, примут и осознают его жертвы, оправдают его, даже если и возненавидят сейчас. И Павел ещё падет под острием меча справедливости, он падет перед ним...
* - Прошу прощения, сэр.
** - Простите, Ваша Светлость.
*** - Конечно, я расскажу вам.
**** - цитата из трагедии У. Шекспира «Король Лир»