«Солнце в траве»
«Нет большего счастья, чем чувствовать, что люди любят тебя и радуются твоему присутствию»
Шарлотта Бронте. «Джейн Эйр»
Солнце сегодня было выше неба и горячее огня. Лучи его, точно стрелы, пронзали литься деревьев, лесные ягоды и папоротники, а затем вонзались в землю, протыкали каждого, ступавшего по ней и обдавали июльской жарой, какой империя не видела уже много-много десятилетий.
Солнце нещадно пыталось прижать Егора к пожухлой траве, не дать продвинуться дальше, но он все равно бежал и намеривался выйти победителем из этой схватки с небесным светилом. Ему ещё нужно написать восемь портретов, а потому, он не сдастся.
- Бамс!
Егор врезался в забор. Снова. Ещё не нагретый солнцем чугун забора у самого носа стал своеобразным ритуалом, которому мальчик даже радовался, чего не скажешь про его лоб, нос, щеки (в зависимости от того, что первым встретилось с забором). Значит, сегодняшний день будет удачлив, и остаётся надеяться, что эта удача достанется именно ему.
Мимо пробежали уже ставшими родными деревья, дикие розы, тропинки. И вот впереди показалась крыша белой беседки в ореоле каких-то мелких желтых цветочков. Вслед за крышей из земли выросли столбы и перила, показалась опоясывающая внутреннюю часть беседки скамья и стол. И цесаревич.
- Рановато вы сегодня, господин художник – весело проговорил Павел, лишь Егор, сбавив шаг, приблизился к нему.
- Так это, пут-пунт-пунктуальность и вдохновение не совместимы. Есть либо одно, либо другое – как-то замешкавшись и смутившись от столь лестного обращения к себе, попытался оправдаться мальчик – а у художник вообще ни то, ни другое и по отдельности не совместимы. Ты либо спишь и спокойно дышишь, либо рисуешь, но без вдохновения, без пунк-пунктуа-аль-нос-ти, подгоняемый какими-то...- Егор замолк, осмотрелся по сторонам, придвинулся ближе к цесаревичу и встав на цыпочки, чтобы сравняться в росте хоть немного, прошептал – чертями.
- Ясно – также шепот ответил Павел, всеми силами стараясь сдержать смех и улыбку, так нагло к нему лезших после философских размышлений-объяснений нового-старого знакомого.
- Ну, раз уж мы разобралися, можно и рисоваться – довольно кивнув, Егор плюхнулся там же, где стоял, в привычную позу лотоса и вывалил на траву перед собой, прямо под ноги цесаревичу всё содержимое своей сумки – рисуемся?
- Эх, не знаю-не знаю, нужно подумать – театрально вздохнув, и точно также взмахнув руками, выражая глубокое сомнение, ответил цесаревич, удаляясь от мальчика и беседки.
Некоторое время Егор удивленно сидел на траве, переводя взгляд с рассыпанных заточенных грифелей и листов бумаги, прицепленных к потрепанной дощечке на цесаревича, медленно вышагивавшего в сторону усадьбы. Впрочем, удивлялся он так совсем недолго: цесаревич вдруг резко развернулся и быстрым шагом направился вглубь парка, ту часть сада, что примыкала к лесу, откуда приходил Егор. Мальчик спохватился, быстро собрал все свои пожитки, как в сердцах бывало выражалась маменька, а затем побежал вслед за уходящими восемью портретами.
Путь до «подумать» они проделали молча, впрочем, и слова здесь были не нужны. Егору хватило красок. Красок и образов сказки, новым поворотом в его собственной истории...
Трава со временем стала выше, а деревья теснее прижались друг другу, оплетаемые знакомыми дикими розами. Здесь нижний сад проигрывал лесу, рукотворное чудо встречалось с порождением природы. Егор не знал, но чувствовал, что это было особенно место....
Около десяти лет назад, а может и чуть больше, именно сюда стремились знатные гости в поисках уединения под сенью высоких деревьев. Но те времена давно канули в лету, сейчас, эта часть парка, как и многие другие его уголки была заброшена. Даже те изменения, что коснулись Верхнего сада, составлявшего лишь малую часть всего парка, сюда не добрались. Но это было вполне простительно. Нижний сад есть и его нет, он реален, как дождь осенним утром, и невозможен, как небо в руках. Это место, про которое знали все, но никто так и не удосужился сказать. «Всё, что было в Нижнем саде, остается там же» - вот, как говаривали в усадьбе тогда, и не только говорили, поступали точно также. Закон, рожденный вместе с усадьбой, вместе с Империей, с Павлом, что был предшественником нынешнего цесаревича.
И все, рожденное в этих местах продолжало исправно работать: Империя трудилась и шумела, жужжала, точно большой улей, Император Павел все также незримо оберегал свой народ и его земли, наставлял потомков династии, а Нижний сад продолжал хранить секреты. Лишь Бог ведает, сколько тайн, нашептанных при лунном свете, сбереглось в листве кленов, мраморе колонн и старой белизне полуразрушенных статуй фей и сказочных Богинь. Тайны, изменившие не одну судьбу, продолжали здесь жить, продолжали творить и растить всех тех, кто входил в этот сад хотя бы одним вечером. И двух мальчишек, забредших сюда в жаркое июльское утро, они обязательно коснуться...
- Может быть, я всё-таки смогу узнать, куда именно меня тащат в такую духоту? – проныл Егор, хвостиком шедший за своими «8-ю портретами».
- Возможно, тут подумать надо – с издевательской улыбкой на губах, которую мальчик видеть не мог, проговорил цесаревич, продолжая свой путь.
- Ну, дык и думайте быстрее, Ваше Императорское Высочество – пробубнил Егор, прожигая спину спутника недовольным взглядом, что вскоре перенесся к наблюдению совсем иного, того, что их окружало. Мест, где он раньше никогда не бывал.
С узенькой тропинки, по которой некогда пролегал их путь, принц и его художник вскоре свернули. Некоторое время они шли по высокой траве, поглотившей дорогу, что наверняка была здесь в прежние годы, но трава эта, буро-зеленая, чахлая и уставшая от летнего зноя, довольно скоро сменилась разбитой дорожкой, отчего-то выложенной гранитом. Обломки пятнистого, серо-коричневого камня валялись тут и там, точно громадные льдины, плавали в траве-океане. По обеим сторонам ледяного пути высились белоснежные колонны с капителями, напоминающими диковинные цветы с Юга, а может и простые лилии. Стволы их оплетали ярко-синие цветы, ползущие с земли к самой верхушке, к небу.
Выше колонн здесь высились лишь деревья да небо, подсвечивающее яркую листву, точно зеленые бумажные фонарики. Временами сквозь хитро переплетенные ветви кустарников и прочую растительность, густо заполнявшую все окружающее Егора и Павла пространство, мелькали каменные здания. Впрочем, правильней будет сказать обломки этих зданий. Для чего они служили раньше, было сложно сказать, ибо вся лепнина потрескалась и обвалилась, позолота затерлась и потемнела, все, что осталось от прежнего величия – лишь куски стен и арок, да лестницы, ведущие в никуда. Невероятно печальное зрелище давно канувшей в прошлое славы и помпезности, ставшей ненужной и лишней в сегодняшние дни...
Но вот колонны, окружавшие юных путников, резко прервались и сменились серыми перилами, разбитая дорожка же перетекла в лестницу, ведущую вниз с холма, на котором находилась восточная часть Нижнего сада. Вслед за ними позади остались мертвые здания и тенистый лес, в воздухе возник запах сырости и перед глазами замелькали белые и желтые пятнашки – солнечные лучи, бегающие по водной глади, к которой Егора привел цесаревич.
- Тут будь аккуратней, художник, упадешь, не дай Боже – обернувшись на долю секунды, предостерег Павел.
Егор лишь кивнул, кое-как оторвав взгляд от окружавшей его красоты, и уставился себе под ноги, дабы не слететь с лестницы, ставшей крутой в этом месте.
«Друзья» осторожно спустились по ступеням, выложенным, Бог знает как сохранившейся мозаикой в виде гроздей винограда, окруженных южными цветами, перешагнули поросшее мхом и почти превратившееся в труху упавшее дерево и, наконец, вышли к пруду.
Место было дивное: прозрачную и покойную воду со всех сторон окружали изумрудные стройные сосны, кое-где белели красавицы-березы, между которых ветвились тропинки, ведшие к изящным мраморным скамьям, спрятавшимся в тени. Точно хоровод девиц, опоясывали пруд тонкие светло-бирюзовые колонны, отбрасывавшие на зеркальную гладь воды вместе со своими отражениями яркие блики застывшего солнца, янтаря, венчавшего капители.
Егор замер, почти не дыша, озирался вокруг. Он всё не мог понять: откуда же в старом и диком саду взялось такое чудо, и отчего он его раньше не видел, где оно пряталось? Цесаревич же, довольный реакцией юного друга, дабы не прерывать его созерцание прекрасного, тихо спустился вниз, к самой воде.
- Э-э-э? А куда прынц –то делся? – точно почувствовав отсутствие своих 8-ми портретов поблизости, взглянул по сторонам Егор, и, увидав у берега пруда знакомую белесую макушки, двинулся к ней.
Не прошло и десяти секунд, как подле отдыхавшего и возможно задремавшего цесаревича, с шумом, ибо иначе он не умел, плюхнулся Егор в свою фирменную позу лотоса, подняв вокруг себя клубы пыли из высушенной солнцем земли. Ещё пару секунд после столь эффектного появления в поле зрения прынца, он смог сидеть ровно и тихо, но секунды эти прошли быстро, стоило поднятой мальчишкой пыли осесть на белоснежной рубашке цесаревича. И бесы да черти Егоровы вновь завели всем знакомую шарманку:
- Ну, что, рисуемся? – наглое веснушчатое нечто чуть ли не лезло на цесаревича со своими наглыми вопросами.
- Уф, за что, Господи? – еле слышно проворчал Павел, открывая глаза. Егор все еще смотрел прямо на него, сидя так близко, что до цесаревича доносился запах свежего хлеба и каких-то сладких ягод, но не клубники. – Это что-же, думаешь меня можно и за даром рисовать? – с наигранностью в голосе и веселой хитринкой в глазах, будто бы негодуя, спросил юноша.
- Да – удивленно захлопав глазами, ответил мальчишка, явно не понимая, в чем заключалась проблема. – Так будем рисоваться, нет?
- Нет, не будем. Так, по крайней мере. Знаете ли вы, господин юный художник, что по обыкновению за изображение царственного лика господа юные и не очень художники обязаны заплатить дворцу?
- Хех, а чем? – черти и бесы Егоровы явно не желали вникать в поставленное цесаревичем условие.
- Беря во внимание ваше, господин юный художник, весьма скромное положение, будет достаточно ммм... - Павел запрокинул голову к небу и, прищурившись от ярких солнечных лучей, задумался. Секунды эти промедления и молчания показались Егору вечностью. - Одной...истории! Да, жду от вас, господин юный художник, одну историю.
- Какую такую историю-то?
- Из города.
Егор замер в задумчивости, всё пытался понять, что это за история из города, и зачем она нужна цесаревича. Павел же ждал, хотел услышать хоть что-нибудь из внешнего мира, будь то новость о красочном фестивале с бумажными фонариками где-то на Востоке или же о выведении нового сорта винограда за океаном. Что угодно, чтобы знать, что мир вокруг ещё живёт, что тишина, в которую он погружен здесь, мала и временна. Ему нужна была частичка настоящей жизни оттуда.
- Та всё как-то как всегда. История, история... - бесы и черти Егоровы продолжали размышлять – это вино какое-то? - а лучше бы они этого не делали, ибо получалось весьма плохо.
Павел смотрел на святившегося от счастья мальчишку круглыми глазами. Сказать, что он был удивлен, шокирован, поражен или изумлен было не возможно. Но и сказать, что именно он испытывал тоже нельзя, ни один цесаревич вслух подобное не произнесет оттого, что ни один извозчик или дворник так в Империи не выражается. История уже отошла для него на задний план, интересовало лишь одно: каким образом это веснушчатое кхм-кхм, пусть будет чудо, думает? Как?!
- Нет, история это просто история – опомнившись и постаравшись принять самый благородный вид, начал объяснять Павел – речь, предложения, слова, буквы. Понимаешь?
- А-а-а-а-а – протянул мальчишка – так бы сказал сразу то, а то одну историю, одну историю, я прынц-прынцыскые просьбы так просто не понимаю. Но так уже и быть, расскажу, что-нибудь. – Мальчишка устроился поудобнее, растянувшись на берегу пруда, и начал рассказ – вот иду я значится к тебе сегодняшним утречком, таким светлым-светлым, а маменька раз и окликнула...
* * *
- Его-о-р! Егорка! – стоило сделать шаг со двора, как маменька тут как тут, кричит вновь с балкона под аккомпанемент хора из детского рева и криков, брани и звона посуды где-то в доме – Егорка! А ну, подь сюды!
- Охх, что же это такое делается то. Совсем, уф – мальчишка пнул камень, валявшейся на дороге, и бурча себе что-то под нос, побрел в сторону дома как можно медленнее – совсем затюкали...
- Егор! А ну! Бегом! – уже из дома послышался окрик маменьки. И через половину минуты оттуда же послышалось сопение Егора, помчавшего сюда, что есть духу, лишь только женщина успела выкрикнуть его имя вновь.
В доме сегодня было шумно, впрочем, как и во все остальные дни. Над головой слышался скрип половиц и топот детских босых ног по полу, на кухне кто-то громко ругался, и время от времени что-то падало, разбиваясь со звоном и новой партией криков и ругательств. Сквозь окна в комнаты лился теплый солнечный свет, слегка приглушаемый хлопковыми тряпками на окнах, заменявшими занавеси. В углах тут и там стояли горшки с растениями и цветами – отрада маменьки в редкие тихие часы. Запах нежных красненьких и оранжевых цветочных бутонов поднимался в воздух и, смешиваясь с запахом постных щей и кваса с кухни, и разливался по всему дому. Егору нравилось, как пахнет в доме, всегда по-разному, но каждый день солнцем...
- Егорка! – вот и маменька, наклонилась с лестницы и смотрит на сына, подзывая его рукой к себе. Мальчик повиновался и по скрипучим, нагретым солнцем из окон, ступеням поднялся на второй этаж дома.
Маменька, Евдокия Архиповна, загорелая женщина средних лет, что днем, что в потемки одетая « с иголочки», как говаривали знакомые, зашла в свою комнатушка и присела на стул, подле окна.
- Затвори дверцу-то, Егорушка – ласково и тихо произнесла женщина, дожидаясь сына.
Егор выполнил просьбу маменьки и встал перед ней, слегка наклонив голову набок. Он всё пытался угадать, для чего же она позвала его сегодня, хотя ещё вчера вечером «дала вольную» на весь день.
- Егорушка, милый мой, ты уже взрослый, не ребеночек, как младшие – как то грустно и с особым волнением начала Евдокия, осторожно взяв ладошку сына в свою и заглянув ему в глаза. Егор стоял. Потупив взгляд, явно смущенный ласковостью матери и привыкший больше к окрикам, к взрослой речи, не такой. – Верю, что поймешь меня. Поймешь и послушаешь – на этих словах мальчишка не смог сдержать улыбки, которая так по дурацки и лезла на его лицо во время всех важных разговоров – а ну, сорванец, слушай, когда тебе говорят, не смей смеяться – слегка прикрикнула маменька, шлепнув сына по руке. Улыбка вмиг сползла с его лица. Ненадолго, как и всё, что случается в Егоровой жизни.
- Егорушка, сейчас время трудное и странное, ты это знаешь. Говорю тебе всё это оттого, что знаю, какой ты у меня любитель искать приключений, как и все мальчишки в твоём возрасте то, но ладно...не будем об этом. Прошу тебя, светик мой – маменька встала и пригладила ладонью распушившиеся темный кудри сына – не влезай никуда сейчас, Егорушка, папеньке твоему и без того не просто приходится, ой как не просто. Хорошо, светик мой?
Егор кивнул и низко склонил голову.
«В знак уважения» – подумала маменька.
«Ох, лишь бы не засмеяться» - кашлянув, скрывая вырывавшийся смешок, думал мальчик. «Прибила бы, узнай, что я уже ой куда влез, прихлопнула бы, точно муху».
- Вот и умница, вот и красавец – расплывшись в улыбке, заключила Евдокия Архиповна и, легонько подтолкнув сына к дверям, добавила – зайди к папеньке, в лавку. Там на кухне квасок стоит, занесешь, а то жара сегодня непосильная.
Егор кивнул и побежал вон из комнаты, чуть не слетел с лестницы по своему обыкновению. Врезавшись в кого-то из младших по пути на кухню и пригрозив тому кулаком, ибо он уж собирался захныкать и позвать маменьку, бывшую рядом, он мигом схватил стоявший на столе кувшин с квасом, крякнул что-то вроде «здравствуйте» кухаркам (старшим сестрам, которых в обиду называл так Егор) и умчался на улицу.
Пересказывать путь до «папеньковой» мастерской смыла нет, ибо путь этот и куда-либо ещё у Егора был одинаков: он обязательно где-нибудь падал, кувыркаясь, если руки были пусты, и почти падал, но не кувыркался, если что-то нес, он всегда ругался с какой-то бабушкой в лавчонке, продававшей калачи, раздавал мимоходом повстречавшимся знакомым мальчишкам тумаки, и лишь после добирался до места назначения. Удивляло всех одно - то, что добирался он живым, радовало другое – к моменту прибытия бесы и черти Егоровы так выдыхались, что ещё долгое время мальчишка был вполне себе спокойным, но говорливым, больно уж...
Так и добрался он до «папеньковой» лавки в целости и сохранности с кувшином кваса, полным теперь лишь на половину, и с растрепанной «шевелюрой». В лавке, впрочем, папеньки не оказалось. Поставив квас на стол в тенечек, проведя рукой по всем инструментам и крючкам, кускам обделанной кожи, разбросанным там же, и узнав от подмастерьев Митьки и Гришки, что папенька с «соседями» ушли на площадь, двинулся туда же.
Солнце в этот день нещадно палило, а бег разгорячал ещё сильнее, даже ветер в этот день приносил лишь жар и сухость, ни капли прохлады. Высокая ли температура так разгорячила людей или дело в чем-то другом? Егор не знал ответа на этот вопрос, да и знать то не хотел. Ему было бы достаточно понять одно: что за ужас он видит перед собой?
Площадь была совсем не центральной, по ней не проезжали губернатор али царь в праздники, на ней не танцевали разодетые юноши и девушки, здесь не было высоких башен и резных фонарей. Это была обычная, совершенно ни чем не примечательная, маленькая и неказистая городская площадь, выложенная пожелтевшим камнем и окруженная такими же желтоватыми домами. Но сегодня все здесь было иначе. Ни камней, ни домов не было видно. Площадь была невероятно многолюдна и точно расширилась. Иначе как бы вместила всю эту цветастую и шумную толпу?
Сначала ему показалось, что люди поют и танцуют, так смешно и задорно они махали руками, кричали что-то нараспев. Но подойдя ближе, Егор понял, что причиной всеобщего сбора стал далеко не праздник. Средь слипшейся кучи людей мальчик разглядел торговцев и ремесленников, таких же, как и его папенька. Они выставляли перед собой доски, махали ими и отталкивали какую-то качающуюся стайку баб и мужиков с красными лицами, Егору они чем-то напомнили свиней. Вот средь толпы оборонявшихся, как решил мальчик, промелькнула знакомая рубаха, борода, да лицо, это был папенька. Он вышел из лавки своего знакомого, имя которого Егорка давным-давно запамятовал, и бросился помогать, отгонял прохожих, ругался с кем-то. Тут кто-то крикнул: «Бей собак царских!». И в небольшую кучку, уже прижатых к самым дверям торговцев, полетели камни, палки, кто-то начал кидать сгнившие овощи из соседних лавчонок. Закричали женщины, заревели дети, попавшие под ноги разъяренной толпы. Егор, стоявший разинув рот, не знал, бежать ли на подмогу или прятаться самому. Впрочем, дилемму эту вмиг решил какой-то мужик из шатающийся толпы с засаленной черной бородой и дикими глазам.
Он с кулаками налетел на мальчишку, дергающейся желтой рукой наметился ударить по самому лицу, но испугавшийся Егор успел увернуться, и точно мышка, проскочил под ногами у этого лешего. Сбежать не вышло, только мальчик сделал шаг по направлению от площади, как его за волосы дернули назад. Егор вскрикнул от боли, из глаз брызнули слезы, он стал дергаться, чем делал лишь хуже, махать руками, пытаясь высвободиться, закашлялся, наклонился к мальчишке и шикнул: «Ишь, щенок проклятый, как вырядился то, супостат. Батька то твой на кровушке нашей живет, и ты, поганец, таким же станешься. Ан нет, хе-хе-хе, не станешься, это мы мигом исправим, выбьем всю дурь-то царскую из тебя, щенок, кха-кха...»
Егор замер, смотрел на тащившего его в гущу толпы мужика круглыми от страху глазами, слёзы на щеках уже высохли, хотя боль никуда не ушла, лишь усилилась. Но сильнее этой боли сейчас был страх, настоящий животный страх за то, что произойдет дальше. Егор опытался в последний раз высвободиться, дрожащими тонкими пальцами вцепился в желтую, распухшую руку лешего, но мигом получил отпор: леший бросил его под ноги дргих, таких же как он, озверевших людей, под ноги кричайщей и верещащей толпе, поднимающей тучи пыли и едкого запаха водки. Егор закашлялся, накрыл голову руками, ибо стоило локтям коснуться земли, как на него тут же обрушились удары ног, посыпались проклятия и обвинения во всех смертных грехах. Не известно, сколько бы прошло времени, прежде чем его разодрали бы там, на куски, если бы только крепкие руки папеньки не подхватили его подмышки и бегом не вынесли бы из этого клубка.
- Сиди тут и не высовывайся, ясно, Егорка? – потрепав сына по макушке, а затем, пригладив взъерошенные волосы, наказал Тимофей Кузьмич. Егор кивнул в ответ и всё пытался отдышаться. – Ну, ладно, Егорка, я пойду. Мигом мы эту толпу расшугаем, и я вернусь, поговорим.
Егор вновь кивнул, не проронив ни слова, и лишь немного придя в себя и перестав нервно вздрагивать, оглядел комнатку, в которую его внес папенька. Это была дальняя часть той самой лавочки, за которую так храбро сражались торговцы против ревущей толпы. Стулья здесь были перевернуты, часть окон побита, наверняка, снаружи, да при входе всё было куда хуже, но это и не важно. Сидел Егор на столе, старом, с облезшей зеленой краской, и скатертью, почти съехавшей ан пол. В углу тикали часы, но звук их заглушался криками снаружи. Через некоторое время эти дикие ревы были прерваны свистком нескольких городничих, прибежавших на шум. Ещё несколько минут они покричали, поругались, и постепенно затихли настолько, насколько это было возможно в их случае. Егор вытянул шею и заглянул в щелочку приоткрытой двери, в надежде увидеть хоть что-то, ибо ноги по-прежнему отказывались идти и были словно из ваты. Но увидел он только стайку взрослых во главе с папенькой, шедших прямо к нему.
- О, какой же это юный сударь изволил тута присесть? А? – рыжий и с веснушками, дядька Захар, хозяин этой лавчонки, весело присвистнул и взъерошил волосы мальчонки.
«И почему они все так делают?» - подумал Егор, расчесывая каштановые кудри пальцами и смущенно улыбаясь.
Мужики захохотали, а папенька ласково взглянул на сына. После они начали о чем-то оживленно беседовать, Егор выловил лишь пару слов из этого потока речей: поганцы, пьянчуги, все разворотили, жалобу писать, царю-батюшке, ох-хо-хо, что грядет-то...революция. Последнее, ещё ему не знакомое слово, он запомнил особенно яркое. Слово это было колкое, режущее язык, с привкусом крови и железа, с огнем...
Затем копания замолкла, кто-то нервно покручивал ус, усмехаясь, дядька Захар сплюнул в сторону, папенька закачал головой и грустно глянул на сына. Тут он приоткрыл рот, собирался верно что-то сказать, но на том же и кончил, не издал не звука. То ли слов нужных не знал, то ли, обдумав многое, счел лишним говаривать сыну о некоторых вещах. Так или иначе, он подошел к нему, вновь растрепал только приведенные в порядок волосы, и подталкивая в спину вывел из комнатки, а затем и из лавки.
Как Егор и думал, снаружи все было куда хуже чем внутри: дорогие витринные стекла побиты, деревянные стены и резные бортики заляпаны овощными огрызками и грязью, местами чернели пятна крови. Потасовка вышла на славу, вот только на чью?
- Я там тебе это... квасу принес – глядя себе под ноги, на желтые камни в алую крапинку, произнес мальчик.
- Добрый ребенок, спасибо – папенька вновь потрепал его по макушке, на что мальчик недовольно фыркнул – ну, ступай теперь, ступай, куда собирался...
Егор кивнул и медленно поплелся по знакомой дороге в усадьбу, спиной чувствуя «папеньковый» взгляд. Так и завершилась история, приключившаяся с ним этим утром. Стоит добавить лишь то, что он не удержался, и поскольку время позволяло, прошмыгнул домой, переоделся в чистые одежды, и лишь после помчался к цесаревичу, к своим 8-ю портретам...
* * *
Заканчивал свой мрачный и далеко не весёлый рассказ. Егор, почему то, хохоча, и болтая ногами. Для него теперь было чем-то не больше сказки, вроде давнего-давнего происшествия, которое обыкновенно вспоминают по праздникам, за столом полном родных и близких. Должно быть поэтому, рассказ этот и тон, коим он был передан, вызвал у Павла весьма и весьма противоречивые чувству. Отвернувшись от мальчишки, на которого он смотрел всю его тираду, цесаревич уставился на другой берег пруда, на бирюзовые колонны, и думал, как именно ему следует теперь отвечать и вести себя.
- Весьма... - слова не шли – весьма занятная история....
- Не то слова, Ваше Императорское Высочество – настроения Егора поднялось, потому и начал он обращаться к цесаревичу «как подобает», считая при этом обращение за нечто язвительное и даже оскорбительное – ну-с, а теперь Вы мне историю рассказываете – важно проговорил мальчишка, рывком сев в свою излюбленную позу лотоса, и лукаво уставился на Павла.
- Что прости? – глаза на лоб полезли – так можно было бы описать вид цесаревича после столь нахального заявления.
- Ис-то-ри-ю, не слышите что ли?
Павел потупил взгляд, призадумался и страдальчески вздохнув, сдался, приготовившись рассказывать свою историю.
- Ну, слушайте же, господин юный художник. Возможно, моя история будет совсем не так занимательна, как ваша, но всё же я вам её поведаю...
* * *
Длинные златые волосы спадали на лицо вместе с лучами солнца, бежавшими по воздуху как по водной глади пруда...
Тот день был почти таким же горячим, как сегодняшним, вот только, тишины, мертвой тишины, стоявшей ныне в усадьбе, в те годы не бывало. Юный цесаревич, ещё совсем мальчишка, боком прижался к теплой, нагретой солнцем, мраморной колонне, обвитой синими цветами и лозой, и глубоко дышал, точно после долгого бега. Мерные вздымания груди под белой воздушной рубашкой иногда прерывались хохотом, срывавшимся вместе с улыбкой с губ Павла. Он был счастлив тогда, чувство это было до сих пор сильно, жило в нем вместе с памятью.
- Мари! Катерина! – всё ещё сбиваясь и тяжело дыша, прокричал цесаревич вдаль – куда ж вы так бежите то? Вот ведь, негодницы...
В ответ до него донесся дружный хохот нежных девичьих голосков, точно звон колокольчиков из серебра.
- Не наша вина, что у Вас, братец, ноги коротки! - хором, с улыбкой на губах, заявили младшие сестрица цесаревича, сбегая вниз по ступеням, выложенным виноградно-цветочной мозаикой, к пруду.
Взгляд юноши поймал лишь златые, точно его собственные, завитые локоны, хвостом взметавшиеся вслед за бегущими девицами.
- Вот ведь, негодницы. Ноги короткие, хех, что же поделать, коли я бегать не люблю, да и не занимаюсь этим с утра до вечера... - пропыхтел мальчик, двинувшись попятам за сестрами, чей заливистый смех доносился к нему ласковым порывом ветра.
- Павлу-у-у-ша! Да где ж вы там бродите? – донесся сестринский окрик вместе с новой порцией смеха. Юные княжны часто звали его так, желая подразнить и разыграть. Не сосчитать на пальцах, сколько забавных прозвищ они дали старшему братцу и сколько ещё успеют выдумать, таков уж был их девичий характер, доставшийся, по словам матушки, от отца, который однако заявлял совершенно противоположное.
- С минут на минуту mama пожалует, а они ведут себя, точно дикарки лесные – пробурчал под нос Павел, спускаясь к пруду, где его уже поджидали сестрицы.
Стоило ему лишь подойти к ним да махнуть рукой, в знак приветствия, как Мари, старшая из этой неугомонной парочки, с визгом прыгнула на него и, зацепившись за шею, повалила на траву, начав щекотать. Предприняв несколько неудачных попыток отбиться, уже задыхаясь от хохота, Павлик (ещё одно его прозвище) был спасен Катериной, сжалившейся не то над ним, не то над собой, уже не могшей хохотать. Она точно юркая ласка, подбежала к сестрице за спину и оттащила за талию с братца, раскинувшего руки в стороны и облегченно вздохнувшего.
- Вот ведь, ... - ещё тяжело дыша, начал было ругаться цесаревич, усевшись на траве – и как Вас papa ещё из дворца то не отправил..?
Мари и Катерина прыснули, а после, подбежав к братцу и посмотрев на него лукавым взглядом, вдвоем осалили, помчавшись дальше по берегу. Цесаревич лишь смотрел им вслед, обхватив руками голову. Взгляд его выражал столько эмоций, описать которые можно было и одним выражением:
- Господи Боже, за что мне всё это? – как-то печально, точно готовясь разрыдаться, прошептал мальчик.
Немного поныв, покрутив пряди волос на пальцах и побившись головой о коленки, он, кряхтя, встал и побрел за сестрами, что ждали его и наблюдали издали. Стоило лишь ему перейти на бег, как девчушки радостно и боязливо взвизгнули, помчавшись дальше по берегу, мимо бирюзовых колонн, подбирая руками белые юбки коротеньких платьев и оставляя за собой шлейф из цветов, выпавших из причесок.
Минут десять они носились вокруг пруда, покуда Павлуша не поймал каждую из сестер. Затем причина слез всех нянюшек в двойном экземпляре выдумала играть в прятки, ловя при этом, отчего то только цесаревича (про справедливость и равенство девицы и не слыхали). Несколько раз он прятался от них под лавками и за колоннами, забежал в воду – сестрицы за ним. Занятие это, впрочем, пришлось быстро кончить, поскольку встречать mama в таком виде было бы неуважительно. Так что, обсохнув немного на воздухе, веселая троица вернулся к более безопасным и сухим играм.
...
- А скоро ли прибудет papa?
На парк уж опустились сумерки. В конах усадьбы замигали огни, забегали и засуетились слуги, готовя ужин для венценосной семьи. Мари и Катерина были отправлены в свои комнаты под официальным предлогом избежать болезни после «купания» в озере. На самом же деле только-только прибывшая mama застала их за весьма недевичьим и нецарским делом: они лупили братца палками, найденными где-то в саду, да и сами выглядели скорее как кикиморы, выбравшиеся из под печки. Рукава-фонарики платьев висели на нескольких ниточках, юбки, некогда кремовые, сделались почти черными от грязи, про чумазые, но довольные лица и говорить не стоит.
Павел, буквально спасенный mama от этих двух мучительниц с взлохмаченными волосами, но отчего-то счастливый, шагал по дорожке, высоко поднимая ноги, и считал попадавшиеся на пути камни, вдыхая свежий, прохладный воздух вечера. Позади же него, не спеша, плавно и грациозно двигалась Императрица, его дорогая mama.
- Mon chéri*, ты ведь знаешь, сколько важных дел у Императора – Мария Фёдоровна, mama, догнала его и ласково положила руку на плечо - вот увидишь, он совсем скоро прибудет, сразу же, как со всем разберётся.
- Эх, да, конечно – вздохнул мальчик – я знаю, mama.
Некоторое время они шли молча, любуясь вечерним небом и огнями зажжённых фонарей, напоминающих светлячков или звезды черной ночью. В воздухе витал запах сырости и прохлады, приносимый с пруда, и смешивающийся на берегу со слабыми, но нежными запахами цветов.
- Впрочем, для чего нам Император? – заговорщически улыбнувшись, вдруг произнесла Императрица – пострелять по вазам из рогатки, да шоколад с усадьбенской кухни стащить прямо под носом кухарки можно и с Императрицей. Не так ли? – женщина хохотнула и шутливо толкнула сына вбок.
- Но съезжать со мной с лестниц на салазках ты ведь не будешь? – вмиг повеселев, с такой же хитрой улыбкой, как и у mama, уточнил цесаревич.
- Ох уж нет, mon chéri, в этом деле я вам не помощница. Для таких проделок извольте звать своего отца, раз уж так хотите протирать полы усадьбы. Более чем уверена, что он вам не откажет, как и в прошлые разы, когда ему видимо по душе пришлось принять на себя роль швабры или половой тряпки, тут уж, как ему больше нравится...
Цесаревич не дал ей закончить речь, громко захохотал, словно и не вымотался после дня, проведенного в окружении взбалмошных сестриц. Ещё долгое время после этого разговора они гуляли по парку, болтая обо всем на свете и смеясь так, что каждый встречающийся им обитатель усадьбы не мог сдержаться и непременно улыбался. Лишь с наступлением глубоких сумерек мать с сыном вернулись в усадьбу. Долго огни и тени мелькали в её окнах, вспыхивая то тут, то там, но ближе к наступлению полуночи погасли, извещая всех о наступлении сонного часа. Веселая троица вскоре погрузилась в свои детские грезы, уснув под нежные напевы матери и её сказки о прекрасных принцах и волшебных девах...
* * *
- Прекрасная история, я думаю – как то мечтательно протянул Егор, наблюдая вырисовывающиеся круги на водной глади пруда.
- Хах, рад, что она пришлась по вкусу господину юному художнику – немного резко, точно пытаясь согнать с себя сладкие грезы о давно минувших днях, ответил цесаревич и глянул на мальчишку.
Егор, уже давно бродивший поодаль от него, у самой кромки воды, деловито разглядывал открывавшийся отсюда вид, прикидывая возможность создания пейзажа, ну или его набросков. Мальчик был удивительно тих и серьезен: то ли бесы и черти Егоровы выдохлись, то ли наоборот, лишь начинали что-то замышлять. Впрочем, сотворить нечто эдакое первыми у них не вышло, цесаревич их опередил. Он дождался, когда юный художник достаточно увлечется созерцанием противоположного берега и подойдет наиболее близко к воде. Как только это свершилось, Павел, незаметно прошмыгнув за спину отвернувшегося в совершенно другую сторону ничего не подозревающего друга, окатил того водой из пруда. Холодной водой. Ледяной водой, точно не вобравшей в себя ни толики солнечного света.
От неожиданности и холода Егор завизжал точно также, как и в их вторую встречу, точно мышь аль девица, и прикрыл голову руками, прячась от капель, что совершенно не помогло. Лишь только рукотворный дождь прекратился, мальчик отнял руки от волос и протер глаза, защипавшие от попавших в них капель воды. Первое же, что, а вернее кого, он увидел, был цесаревич, смеющийся до неприличия громко. Должно быть визг Егоров, али бесов и чертей его, так его насмешил: прынц валялся на траве, хохоча и прикрывая раскрасневшееся лицо ладонями.
Некоторое время гениальный художник всё пытался понять, что к чему, и сопоставив видимую картинку с предшествовавшими ей событиями, пришел к выводу, что на корабле свершился саботаж, руками его 8-ми портретов. Каков же ужас!
- Вот ведь, вот ведь... - в лексиконе возмущенного мальчишки не доставало слов, ни бранных, ни учтивых. Настолько было велико его негодования – прынц чертиков! Это совер-совр-совершенно не смешно! – шипя, точно маленькая змейка, проговорил Егор, сжав губы.
Пока же он пытался справиться с накатившей волной возмущения и оттряхивал влажную от капель воды одежду, цесаревич перестал смеяться. И повисла тишина. Чересчур подозрительная тишина, как в тот момент показалось Егору.
И минутой позже он понял: «Не показалось...»
Стоило ему оторвать взгляд от мокрой рубахи и поднять голову в поисках цесаревича, как он получил щелбан аккурат в середину лба от объекта своих только-только намечавшихся поисков. Это нисколько больно, сколько обидно.
«Чертовски обидно!» – подумал мальчишка в ту секунду, когда охнув и отпрянув от врага, провернувшего столь неожиданную атаку, он запнулся о свои ноги и кубарем полетел прямиком в пруд. Сопровождался сие номер очередным визгом и сдавленным хохотом Павла, смотревшего на всё круглыми глазами. Дабы удержать последние капли достоинства, так быстро покидавшего его в разгар подобных действ, он зажал рот ладонями, пытаясь спрятать улыбку. План, подразумевавший под собой возможность развеселить юного художника и сделать шаг на пути к крепкой дружбе, кубарем исчез из виду, точно как и Егор.
- Да за что?! – хором вскричал сидевший в пруду Егор и бесы и черти его, прожигая взглядом переставшего бороться с эмоциями цесаревича.
- Случайно, сударь, случайно, ей Богу – театрально замахав рукой, виноватым голосом (виноватым лишь в провале плана) заверил его Павел. – Хотя, может господина юного художника так небеса покарали, за Ваше Императорское Высочество то? – подражая манере говора юного друга, хитро улыбаясь, предположил юноша.
Мальчик, продолжавший сидеть в пруду насупившись, непонимающее глянул на восемь портретов, ожидая объяснения сказанных им слов. Егор не понимал, совершенно ничего не понимал!
- Думаю, в наших с вами, господин юный художник, обстоятельствах – сладко продолжил цесаревич – будет достаточно и просто Павла, хорошо?
- Ага, счас! Павла он захотел, будьте Павликом или Пашкой – гневно бросил в ответ Егор, поднимаясь, - я ещё не решил...
Несмотря на бурчание и самый негодующий вид, внутри мальчишка и бесы, и черти его ликовали и вытанцовывали кадриль под самую громкую и веселую музыку, которую был способен воспроизвести мальчишеский ум. Впервые, разрешение звать себя по имени ощущалось для него как-то необычно, особенно, точно само Солнце, так им излюбленное, протянуло руку и повлекло за собой в прекрасный неизведанный край. Ни маменьку, ни папеньку он так не звал, а его будет. Будет звать обязательно....
Воцарившаяся минута тишины была светлой и даже счастливой, точно напряжение, временами витавшее над ними, испарилось навсегда, а невидимая стена, не дававшая сделать и шагу, раскрошилась, уступив место крошечным росткам зарождавшейся дружбы.
Минута, что неудивительно, была прервана очередным хохотом цесаревича, на которого столь странно влиял либо переизбыток кислорода, либо объект для возможных шуток поблизости.
- Та, что же это такое то? Чего опять не так? – уже заранее страшась очередного щелбана или чего-нибудь хуже, спросил Егор и, поймав взгляд цесаревича на своей макушке, на всякий случай провел по волосам пятерней.
- А-а-а! Фу-у-у! – брезгливо вскрикнул мальчик, стаскивая что-то с кудрей и отбрасывая это что-то в сторону – вод-водр-водоросли! Ну и гадость же, бе! – продолжая то ли пищать, то ли хныкать от неприязни к склизкой зеленой массе, он выбежал из пруда, прыгая и спотыкаясь чуть ли не о каждый камушек.
- Подойди сюда, чудо ты неугомонное – цесаревич, переставший хохотать, подозвал мальчика рукой к себе.
Егор косо глянул его, но всё же подошел, боком, точно злящаяся кошка. Плюхнувшись рядом, он заранее прикрыл лоб руками и продолжил негодующе смотреть на свои восемь портретов. Павел же лишь добро ухмыльнулся, глядя на мальчишку, и аккуратно помог тому распутать мокрые кудри, освобождая их от водорослей и тины. Как только дело было сделано, он потрепал художника по голове, так что волосы его стали напоминать ежиные колючки.
- Полно вам злиться, господин юный художник – примирительно сказал Павел, глядя на насупившегося мальчишку.
- Ну, тут ещё подумать надобно, полно али нет – гордо подняв нос кверху, ответил Егор, сдерживаясь от желания улыбаться да захохотать. – Но если и подумать, то можно и не злиться. Только если рисоваться будемте...
Цесаревич радостно улыбнулся, и Егору показалось, что солнце, так нещадно палившее с неба, вдруг стало мягче, остыло и спустилось сюда, к пруду, передохнуть от утомительного труда, согревания мира сего.
- Что же, раз такого условия господина юного художника, придется подчиниться – вздохнув, словно бы от горести поражения, согласился юноша и сел чуть поодаль юного художника.
Егор встрепенулся, точно воробушек, и начал озираться в поисках своей сумки, которую бросил неподалеку, лишь подойдя к этому месту. И вот уже застучали друг о друга серые карандаши, зашуршали листы бумаг, да заскрипела дощечка под пальцами художника. Он уселся по своему обыкновению в позу лотоса и внимательно уставился на цесаревича, выискивая наилучшую сторону для портрета и заранее продумывая, что именно появится из под его руки на бумаге.
Вот грифельные следы сложились в контур лица, серыми галочками у губ заиграли ямочки, водопадом штрихов на лицо и глаза упали пряди волос. Художник лишь изредка поглядывал на рисуемого им цесаревича, воспроизводя все новые и новые детали на бумаге по памяти, по сердцу. Гораздо больше художник видит душой, нежели глазами, ибо душа творца особенна, зорка, и лишь глядя ей рисунку можно дать жизнь, а не просто образ...
Минута за минутой и вот на бумаге заблестел серый пруд, поднялись колонны с черным янтарем на верхушке, зашептал и заговорил игольчатый лес, шубкой окружавший фигуру цесаревича. Рисунок был завершен, осталось одно – сделать его живым, портретом сегодняшнего дня.
Егор начал оглядываться по сторонам, выискивая ту самую деталь, что так выделяла эти сутки средь других, прочих. И деталь нашлась – Солнце, жаркое, нещадное, от чьих лучей загорались зеленым пламенем бирюзовые колонны, в чьем свете блестело озеро, прозрачным зеленым стеклом делалась окружающая его трава, плавающая на поверхности водоросль, да тина. Солнце, проходившее сквозь пальцы, золотившее и без того золотые волосы застывшего пред художником юноши, и свет, что отражался от этого мягкого злата заливался в глаза, бледно-зеленые в ночь и тень, горящие же сейчас.
Егор довольно улыбнулся, поняв, что ниточка, коей он привяжет солнце к этому портрету, найдена. Под недоумевающим взглядом Павла юный художник торжественным шагом спустился к пруду и, закатав брючины, да сняв ботинки, вошел воду. Ещё некоторое время Павел наблюдал, как маленький творец бродит по воде, что собирая из неё и бурча себе под нос всякую чепуху. Вскоре художник, довольный и мокрый, вернулся к портрету с целой охапкой водорослей и тины. Цесаревич ничего не говорил, лишь удивленно смотрел на копошения своего юного друга и ждал развязки его небольшого похода.
Легкой загорелой рукой художник озеленил грифельный лес на бумаге, размазав по нему тину, выловленную в пруду. Осторожно оборвав осоку, он выстлала ею берега белого пруда. Витиеватой водорослью, точно златым венцом, короновал рисованного цесаревича. Крохотными листочками рясками он зажег глаза юному принцу, именно принцу, поселив в них самое яркое солнце, что только могло засиять в холодной прудовой воде.
Так, в пылу уходящего дня, близ водной прохлады, под аккомпанемент двух обычных историй был завершен второй портрет...
...
После свершения всех особенно значимых дел, занимавших этот удивительный день, принц и художник ещё долго сидели на берегу, любуясь вечерним солнцем, тонущем в лесном океане все больше и больше с каждой секундой. С вечерними песнями птиц на парк опустилась долгожданная прохлада. Господин юный художник дремал, укутавшись в теплую шерстяную кофту, так любезно принесенную принцем Нижнего сада из беседки.
Он засыпал, все глубже погружаясь в сладкие грезы, звуки и голоса мирские, шелест листьев на деревьях и плеск воды заглушались нежным и ласковым, теплым, точно солнце, тихим и легким, словно ветер, пением юного принца. Пел ли он о дальних странах, где рождается день, а весна знаменуется разливом розовых лепестков по округе, говорила ли песня о могучих королях и рыцарях, покорявших народы словом, бравших непреступные крепости по велению неба или пелось там о печальной судьбе разлученных, нареченных друг друга любить и хранить? Слов разобрать было нельзя, но почувствовать их можно. И Егор чувствовал, что песня эта о мире, о маленьком саде, о двух храбрых воителях, о них...
Начиная песнь свою сначала вновь и вновь, не доводя её и историю, в ней сокрытую, до конца, юный принц плел себе венец из лозы и ярко-синих, точно вечернее небо, цветов, что сорвал он с беломраморных колонн по дороге от беседки.
- Па-а-аш... - тихо протянул мальчик сонным голосом, поглядывая за рукоделием принца. Он впервые позвал его по имени. – Тебе нравятся эти цветы, да?
Юный принц замер, смущенный и обрадованный новым обращением к себе. Тепло улыбнувшись переплетаемым ветвям лозы и цветочкам, он отвечал:
- Мне нравится место, что эти цветы выбрали домом себе – голос его был тих, но звонок, прозрачен как бегущие по небу облака, - да и цвет их мне приятен.
- Согласен, цвет... - мальчишка сладко зевнул, уткнувшись носом в кофту, - цвет и впрямь замечательный. Мой любимый, к слову говоря...
Юный принц вновь улыбнулся и доплел свой венец. Немного подумав, закрыв глаза и послушав шепот слабого ветра, он аккуратно водрузил прекраснейшую из корон, что видели глаза монаршие, на голову юного художника. Убрав с лица сладко сопящего творца темные кудри и переплетя их с венцовыми ветвями, что-то прошептал коронованному не королю. Тот лишь кивнул, почти не расслышав, но точно запомнив короткие слова:
- ... . Спите сладко, господин юный король, покуда день и мир вам это позволяет...
* - мой милый.