Солнца ясный свет

«Самые тихие слова — те, что приносят бурю. Мысли, ступающие голубиными шагами, управляют миром»

Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра »

Время близилось к вечеру, по саду, точно по холсту, небо уверенной рукой художника выводило узоры – тёмно-синие тени кружевом ложились вдоль тропинок, воротниками-стойками обнимали стволы елей и берёз, лишь ярче подле них светились яркие жёлтые брызги, мазки красок – солнечные лучи. Они бежали вслед за огненным светилом, торопились обойти все закоулки позабытого старого парка, старались тёплой золотистой рукой приобнять и погладить всех тех, кто его населял – высокие лёгкие травы, нежные и дикие кусты розовых роз, полуразрушенные колонны, обвитые плющом и высившиеся вдоль дорожек. К каждой статуэтке, к каждому разбитому фонтану, к каждой забытой беседке лучи подбегали, золотили белый мрамор, короной венчали вершины, а после - устремлялись прочь, к усадьбе, к людям, что мало чем отличались от обитателей сада....

По коридору из душистых лип, среди нежных и звонких ароматов, точно король аль император, величаво прогуливался тёплый ветер, тот, что встретить и почувствовать можно только погожим летним вечером. На тихой и спокойной водной глади озера он танцует вальс с кувшинками, и ряской, у берегов качает рогоз и осоку, разносит по парку аромат круглых жёлтых бутонов, аромат купальницы, напоминающий собой запах лимонов и апельсинов.

На холме, там, где зелёные колонны парка облачались в мрамор и гранит, где витиеватые узоры виноградной лозы и плюща становились чугунными кружевами ворот усадьбы, ветер покачивал лёгкую ткань штор, до которых доставал чрез открытые окна. Желанной прохладой ложился на усталые и разгорячённые дневным солнцем лица охраны и прочих служащих. И возвращался обратно в парк, где снова заводил танцы с опавшими цветочными лепестками, играл с изумрудными косами деревьев.

Ветер успокаивал, целовал прохладными губами щёки, нос, остужал разгоряченную душу и сердце, уходил и забирал с собою весь страх и всю боль, оставляя взамен сладкие цветочные запахи, аромат пресной озёрной воды.

Цесаревич заправил за ухо светлую прядь волос, провёл рукой по голове, пытаясь привести в порядок причёску, которую ветер упорно пытался взъерошить. От шелеста листьев и вечерних песен птиц клонило в сон, тянуло к сладким грёзам, что последние дни приходили к юноше лишь под утро. Какая-то очень важная мысль то и дело наровилась ускользнуть от него, и лишь сидевший поодаль объект его мысли не давал ей этого сделать.

Его тёмные кудрявые волосы точно также трепал ветер. Каштановые пряди под лучами вечернего солнца казались медовыми, блестели янтарём, спадали на веснушчатые нос и щёки, которые мальчик подставил уходящему солнцу. Он сидел, зажмурив глаза, и лишь изредка поглядывал в сторону цесаревича, затем резко отворачивался, пытался скрыть хулиганскую улыбку на губах.

Павел сначала и не заметил, что мальчик вернулся в сад, к нему. Возможно, и не узнал этого и вовсе, если бы этот ребёнок не споткнулся обо что-то, и его сумка с карандашами и бумагой не слетела с плеча, а он не кинулся всё собирать, снова. Всё это действие сопровождалось таким шумом и возней, что не заметить его было бы невозможно. Так что цесаревич был вынужден отвлечься от своего небольшого вечернего чаепития и начать наблюдать за странным мальчишкой, напугавшим его в прошлый раз не на шутку.

Сейчас же, сидя здесь, в беседке в такой приятный летний час мысль о том, что странный мальчик может быть связан с бунтовщиками, и был послан с целью расправиться с наследником престола, казалась Павлу глупой и несуразной, очевидно, навеянной страхом и тяжестью прошедших дней.

Теперь, ему казалось, что они чем-то похожи: оба сидят здесь вот так, так просто, смотрят на солнце, жмурятся от его света, вдыхают ароматы сада, что разносит ветер по округе, оба о чём-то думают. И, наверное, мысли их даже схожи...

Наверно, прошло около получаса с тех пор, как мальчик уселся напротив беседки под деревом и продолжал сидеть вот так. Первые минуты Павел ждал, что его гость заговорит, спросит что-нибудь, хоть бы о том, что случилось в их прошлую встречу, от которой цесаревич до сих пор недоумевал. Но гость молчал, и, казалось, совсем не замечал сидевшего в беседке юношу.

Вскоре это молчание начало угнетать, поэтому Павел и решился прервать его первым, как и в день их «знакомства».

- Кхем, я вижу тебя здесь уже в третий раз, но так и не удосужился узнать твоё имя, за что прошу прощения - улыбаясь и немного смущаясь, сказал цесаревич – так что ж. как твоё имя?

Мальчик, всё это продолжавший жмуриться от солнечных лучей и ветра, открыл глаза, но в сторону Павла не повернулся. Состроил недовольную гримасу, точно увидел или почуял что-то мерзкое и неприятное, сложил руки на груди, закинул ногу на ногу и фыркнул, всё же глянув мельком на цесаревича.

- Если не хочешь представляться первым – не страшно, я вполне могу начать – немного и уже без прежнего задора проговорил Павел – меня зовут Павел, можно просто Паша, не думаю, что я сильно старше тебя....Вот так, а тебя как зовут, не поделишься?

- Ещё чего изволите, Ваше Императорское Высочество – гордо вздёрнув подбородок, нахально ответил Егор, резко повернувшись в сторону цесаревича и уставив на того недовольный взгляд.

Павел немного опешил от такого резкого ответа. Его весьма удивил тот факт, что мальчик знал его и вёл себя так не только сейчас, но и в прошлую встречу. Даже не в знание титула дело: разве так общаются с незнакомыми, но настроенными к тебе благожелательно людьми? Возможно ли, что всё дело в прошлой встрече, что между ними возникло какое-то нелепое недопонимание, странное недоразумение, и потому «гость» так себя ведёт? Должно быть, так и есть...

- Наша прошлая встреча немного...не задалась, думаю, это из-за небольшого недопонимания, да и сильно нервничал в тот день, что, должно быть, сыграло свою роль..., - подбирая простые слова, точно оправдываясь за что-то, начал цесаревич – но я уверен, что про это недоразумение можно и забыть, верно?

- Недо-недомапани-недопонимание?! – вскипел мальчик – да это же было оскорблением! У меня между прочем тоже есть это, ну...как его... . Гордость! Вот!

- Оскорбление? Не совсем понимаю, о чём ты говоришь...

- Ха, да как же, не понимает он. Аль для всех «прынцев» говорить с нескрываемым презрением является проявлением этих, ваших, ну..., манер! А? - затараторил мальчик.

Возможно, эта его речь должна была пристыдить Павла, возможно, как-то задеть, но она скорее насмешила: мальчишка был похож на уличного, немного бешенного, кота. И цесаревич всё никак не мог отделаться от этой ассоциации....

- Так что я требую комп-комнмен-компенсацию! – невозмутимо, но громко и решительно, заявил мальчишка – в виде портрета!

...

Когда в ваш сад три раза подряд захаживает какой-то непонятный, летящий и бесноватый мальчишка, то захаживает он определённо не случайно. Особенно не случайно, если в два последних захаживания он ведет себя кхм... мягко говоря, странно: орёт, например, бегает за тобой, как черт за пьяницей. А потом вдруг опять заявится – и давай портрет требовать! Какой портрет? Чей портрет? Зачем, в конце концов, портрет?! – неясно...

- А так как нанесенное мне оскорбление было ну о-о-о-очень велико, то портрет вы мне должны не один, - гордо задрав подбородок, совсем серьёзно продолжил мальчик – а целых во-, нет, девять. Да, девять портретов!

Тут Павел и вовсе опешил, то ли от наглости мальчишки, то ли от абсурдности его требований...

- Прошу прощения, но про какие портреты ты говоришь? И почему, их должно быть именно девять?

- Уффф, а. Папаша говорил, что «властители» во многом нас мудрёнее, да видно, не все... - недовольно буркнул мальчишка, посмотрев на цесаревича, как на дурака – девять, потому что число красивое и звучит «музыкально».

- Весьма, весьма интересное объяснение... - внимательно глядя на гостя, произнёс цесаревич – и, насколько верно я понял, портреты, которые ты с меня требуешь, это мои портреты?

- Нет, зачем мне твои портреты! Вот ещё, дома и так места нет, маменька жалуется, что папаша всю семью хламом своим завалил. Зачем мне ещё и твой хлам, если он тебе самому не нужен? - опять переиначив всё на свой лад, удивлённо и недовольно одновременно возразил мальчик.

- Что? Нет, ты не так меня понял, должно быть. Не мои портреты, а портреты со мной, верно?

- Ну наконец-то слуга с мыслью обежал до светлой головушки. Так что, где будем рисоваться? Тут то тоже не плохо...

Павел помолчал некоторое время, наблюдая за мальчиком и его копошением в сумке. История принимала интересный ход, который определённо необходимо пресечь, пока детские уста больших глупостей о царской фамилии не выдумали.

- Нигде – с самой солнечной и яркой улыбкой, на которую он был только способен, ответил цесаревич.

- Уффф, а. Так уж и быть, будем здесь рисоваться. Но, говорю, как истинный творец живописного искусства, светотень тута – никакая, да и цветовая гамма очень скудная – важным тоном бросил юный художник и с шумом плюхнулся на землю. По-турецки скрестив ноги и взяв в руки карандаш с листком, зацепленным на дощечке, довольно уставился на цесаревича.

- Ну, что? Рисуемся? – глаза мальчика, как и всё лицо его, светились счастьем.

- Нет, не «рисуемся» - ответил цесаревич, уже отвернувшись от собеседника.

Теперь, когда разговор был окончен спустя пару минут, Павлу оставалось лишь вернуться к своему некогда прерванному чаепитию – одному из немногих удовольствий, помимо чтения и прогулок, ему здесь доступных. В такие погожие летние вечера он был особенно благодарен этой возможности: мысли наконец приходили в порядок, свежий воздух остужал больную от бессонных ночей и постоянных волнений голову, он мог отдохнуть. Сидя в любимой с детства беседке, он наблюдал за парящими в розовато-голубом небе птицами, за качающимися от ветра голубыми веточками цикория, пытался угадать, какой же сегодня вид чая ему подали.

Иногда он вспоминал, как кто-то из дворцовых ребят рассказывал о гаданиях на чаинках, и думал, что в попытках приоткрыть завесу тайны над своим будущем хоть немного, поверил бы даже в это. Почти прозрачный, с желтовато-янтарным оттенком, настой в его чашке тихо покачивался, волновался, точно море, перенимая движение его руки. На фарфоровых стенках посуды от застоявшегося напитка остались розоватые полосы. Казалось, этого вполне могло хватить, чтобы понять, какой именно сорт чая ему подали эти люди, но всё же главным знаком, как говаривала его mama, был аромат. Чай пах костром и дымом, временами какими-то диковинными и сладкими фруктами, это был жёлтый чай, любимый чай его батюшки.

Улыбаясь собственной догадке, Павел невольно вспоминал об уютных вечерах в Розовой гостиной, где, сидя возле огромного, как казалось в детстве, резного камина, Императрица учила его различать виды чая и просто «болтала о насущном», набегавшись днём с тогда ещё крохами Катериной и Марией. Жёлтый чай, помнится, один из редчайших и самых дорогих сортов. Недавно Восточное государство, единственное производившее этот вид чая, и вовсе запретила его поставки в мир, сделав исключение лишь для Империи, как для давнего соседа и друга. Редкий чай теперь был поистине уникальным, недоступным для простых людей. Недоступным...

Мысль странная возникла в его голове с этим словом. Чем больше он её осознавал, тем неуютнее и даже страшнее ему становилось, Павел замер, дрожащими пальцами положив десертную ложечку на стол. Недоступный герцогам. Недоступный принцам. Недоступный королям... Боже, было лишь одно объяснение тому, откуда этот чай здесь...

- Да что-ж ты..! – неожиданно буркнул мальчик, про которого Павел успел уж было позабыть.

Цесаревич, глубоко вздохнув в попытке прийти в себя, слегка повернулся в сторону гостя. Тот всё также сидел, скрестив ноги, и что-то оживлённо черкал на бумаге. Тут, опять что-то пробубнив, он замер, а после с силой, но в тоже время аккуратно, опустил дощечку с бумагой перед собой. Некоторое время мальчик сидел, смотря на неё, явно чем-то недовольный, сопел и вздыхал, а потом снова принялся водить по ней карандашом. Долго гадать о предмете его работы не пришлось: вскоре он оторвался от рисунка и поднял взгляд на цесаревича, чей портрет вопреки отказу, решился писать. Даже недовольный взгляд рисуемой им фигуры не прекратил этого безобразия, так что Павел просто отвернулся и скучающе уставился вдаль, на холм, на усадьбу...

Вечер входил в свои права, и небо уже окрасилось в розовые, сиреневые цвета, стало похоже на вату, обмакнутую в краски. Переливы птичьих песен и шарканье карандаша о бумагу убаюкивали и возвращали обратно домой, стоило лишь закрыть глаза. Время, отведённое на прогулки, подходило к концу, и нужно было возвращаться обратно, в «заключение», как говорили усадьбенские сторожа.

Павел, вздохнул, и вышел из беседки. Но направился юноша не в свою «темницу», а к мальчику, который давно от него отвернулся, и лёжа животом на траве, весело болтая ногами и подпевая что-то себе под нос, продолжал рисовать.

- Весьма недурная работа – искренне заметил цесаревич, склонившись над гостем и его трудами.

От столь неожиданной похвалы мальчик чуть ли не подпрыгнул, в мыслях помолился, перекрестился, да и «помер». Про «прынца», сидевшего неподалёку он уж было забыл и с головой ушёл в работу, увлекшись так, как давно не увлекался.

- Пф, ну, конечно. Так и сеть – предательски тихим от недавнего испуга голосом проговорил мальчишка, мельком глянув на подошедшего объекта рисования.

- Я же великий художник, никакие Карлы и Оресты мне и в подмастерья не годятся...

- И как же величают, столь славного художника? – с улыбкой, спросил Павел, повеселевший от манеры мальчишеского говора.

- Егор...

Так легко и просто разрешилось маленькое недоразумение, взращённое на почве страха и непонимания. Немного понаблюдав за теперь уже не просто безымянном гостем, а Егором, цесаревич вернулся в беседку, постаравшись усесться точно также, как его запечатлел карандашом на бумаге юный художник. Ведь, если так подумать, то и причин отказываться от столь чудной возможности у Павла не было. Король ли ты, аль простой торговец, все люди так или иначе грезят о долгой, о «вечной» жизни, и где, как не на картине её обрести? Потускнеет краска, сотрётся местами карандаш, но чувства и эмоции художника, те образы, что он узрел в тот миг, навсегда останутся живы, переходя в ума людей, из поколения в поколения, юным художникам в глубине души.

Спустя час в городе послышался перезвон колоколов, извещавших горожан ныне о наступление вечера. Как-то неловко и очень тихо Егор попрощался с цесаревичем и, аккуратно уложив картину в сумку, отправился вон из сада, домой. Теперь он не бежал, а брёл в задумчивости, глядя себе под ноги на травы и цветы, ломавшиеся под грубой подошвой поношенных ботинок, доставшихся от кого-то из старших. Он вспоминал свои ответы, слова, птицами слетевшие с языка, и стыдился то ли грубости, то ли детскости своего поведения. И тот, и иной вариант был для него одинаково страшным: казаться другим невоспитанным лентяем, шатающимся туда-сюда без дела, или ребёнком, простым звуком и тенью, не достаточно взрослым, чтобы иметь голос, и недостаточно маленьким, чтобы просить ласки и любви от окружающих. Были в его голове и иные мысли. Возникли они вместе с розовыми пушистыми облаками, бегущими по такому же розовому небу, вместе с тихо шепчущими розово-фиолетовыми веточками иван-чая, вместе с ощущением дощечки с драгоценным рисунком в сумке. Он понял, что чего-то портрету недостает. А осознал, чего именно, когда глубоким вечером в тусклом свете пламени свечи и догорающего дневного солнца, и ел землянику, горстку которой стащил с кухни минутами ранее.

Солнца – вот, чего так недоставало портрету. Черно-белый, с серыми пятнами, он напоминал могильный камень, он был мёртвым, неживым, как казалось Егору, и жизнь эту в бумагу и грифельные следы могло принести только Солнце.

«Вешнее солнце землю воскрешает» - говаривал его папаша под конец очередной зимы. Выражение это было одним из немногих, что мальчишка выучил на зубок, пусть и видел всего двенадцать зим, а помнил и то меньше. Должно быть, именно с этих четырех слов он стал видеть мир, а не просто смотреть по сторонам, слышать, а нес слушать, он словно впервые вдохнул всё окружающее его естество. Солнце. Теперь он видел его во всем, а в нем самом видел жизнь.

«И если уж, ему под силу воскресить нечто столь необъятное и таинственное, как земля, то и подарить жизнь портрету наверняка не составит труда. Верно?» - думал Егор, пытаясь найти в своей комнатушке хоть что-нибудь способное поместить частичку небесного светила на его рисунок. И вот, вытирая ладонью губы, покрытые земляничным соком, он, наконец, нашёл выход.

Земляника. Ягода, вобравшая в себя тепло мягкой, чёрной земли, что за год вдоволь наполнилась холодным и тусклым, жарким и огненным, но солнечным светом. Ярко-красная, розоватая местами, она была такой же изящной, как облака в этот вечер, такой же дикой, как качающиеся стебли иван-чая в старом саду, она была соткана из солнца, как цесаревич....

В ладошке оставалось совсем немного ягод, четыре, а может и пять, Егор был слишком взбудоражен и восхищен своей идеей, чтобы считать. Откуда-то из-за угла он вытащил старую растрепанную кисточку, выторгованную папашей у кого-то из знакомых за бесценок, в сравнении с тем, сколько за неё просили. Обслюнявив кисть, дабы придать ей более-менее подобающий для рисования вид, он обмакнул её в ягодный сок с мякотью (землянику он смял в кулачке). Теперь время пришло для самого важного этапа – нужно было нарисовать солнцем на бумаге. Капля здесь, капля там, мазок за мазком и вот по портрету пятнами растеклась земляника, а вместе с ней и тепло. Розовыми стали губы цесаревича, шея и кисти рук. Двумя красноватыми кляксами сверкнула клубника на пирожном со стола в беседке.

Зашелестели серые травинки, зашуршали красно-чёрные цветы, запели невидимые птицы, и старую, мрачную комнатушку заполнил запах лета, сладких клубнично-сливочных пирожных и душистых лип. Солнце, дикие розы и счастье, проклюнувшееся в самом центре человеческого сердца – так ощущался и ощущается до сих пор этот вечер. Он наступает однажды у всех цесаревичей, у всех юных художников, у каждого, наступает час, когда жизнь расцветает не вокруг, а внутри....

* * *

Стрелки часов достигли отметки 8, и за окном розовое небо почти посинело, окрасилось местами в переливчатый фиолетовый цвет. В кустах лавра, растущих по периметру небольшого дворца, громко застрекотали цикады, извещая о наступлении теплых сумерек. Где-то у подножья холма, на склоне которого высился дворец в окружении небольшого сада, там, где мраморные ступени с мозаикой обрывались, уступая место круглой и гладкой гальке побережья, шумело море. Иссиня-бирюзовые волны набегали друг на друга, затягивая от берега в темную морскую даль осколки мелких ракушек, деревянные щепки, растрепанные веревочные обрубки и прочий мусор, гонимый временами штормовыми волнами.

Император Николай, стоя перед окном и ловя взглядом последние лучи заходящего солнца, мечтал о том, чтобы эти холодные для июля потоки воды захлестнули и его. От столицы всё ещё не было вестей. Он до сих пор не знал, где находится цесаревич. Где его сын...

За дверью раздался скрип паркета под чьим-то быстрым, но тяжелым шагом. Через считанные секунды в дверь осторожно постучали раз, а потом второй, так и не дождавшись ответа.

Император вздохнул, медленно обернувшись, он побрел к своему рабочему столу и, сев перебирать какие-то бумаги, наконец, дал свой ответ ожидавшему: «Войдите...» - голос его был непривычно тих и не весел.

- Доброго часу, Ваше Императорское Величество – мягко и даже нежно проговорил граф Юрьев, входя в кабинет и осторожно затворяя за собой дверь.

Пол под ним поскрипывал также ласково, как звучал его голос, смотрели его глаза, двигались его руки. Одетый весьма просто даже по его собственным меркам, Яков тяжело дышал, пусть и пытался это скрыть, тёмные кудри, старательно прилизанные обыкновенно, сейчас разметались по высокому слегка загорелому лбу, да и в целом всем своим видом граф напоминал воробья, только-только вырвавшегося из драки. Юрьев как раз только-только вырвался из объятий душного и грохочущего темно-бурого рыдвана*, на котором почти сутки мчался сюда из столицы.

- Прошу – Император рукой указал на стул по другую сторону стола, обитый темно-зеленым бархатом под цвет изумрудных стен кабинета.

Яков кивнул в знак благодарности и покорно уселся на предложенное место. Оторвав взгляд от своих излишне худых рук и белых, по сравнению с лицом и шеей, пальцев, крепко сжимающих несколько папок с бумагами, он посмотрел на Императора и точно скукожился. Уставший взгляд, бледно-зеленых глаз, таких же, как у цесаревича, не позволял выдавить и слова. Просто не имел права что-либо говорить. Сейчас, когда он не может дать ответ.

- Насколько помниться, Вас, дорогой мой друг, я оставлял в столице присматривать за всем, что требует ежесекундного контроля. Верно?

- Потому я и прибыл сюда, если позволите-с. Так уж вышло-с, что некоторое из «всего», получило кое-какую конкретизацию – вдруг перейдя на шепот, отвечал Яков, теперь уже глядя на самого Государя, а не на папку с бумагами.

Император, лишь граф произнес последние слова, вышел из-за стола и быстрым шагом направился к дверям. Распахнув их и оглядев пустой коридор, он вернулся к собеседнику, и некоторое время молчал, не глядя на того. Сложно было сказать, о чем именно он сейчас думал, ясно было одно – Николай взволнован не то сказанным графом, не то тем, о чем он лишь собирался поведать.

- Что же, я внимательно Вас слушаю, мой дорогой друг... - Император наконец прервал молчание.

- Отлично, так слушайте-с, что я вам сейчас скажу... - граф придвинул свой стул чуть ближе и положил перед Николаем папку с бумагами, тем, что несколько дней назад принес барон Флейзелен, и другими, непонятно где найденными самим графом.

- Особо много я говорить не буду, если позволите-с. Сообщу лишь, что мои догадки, коими я с Вами, Государь, делился в своих письмах, что отправлял-с Вам ранее, подтвердились.

Яков вытащил из папки несколько тонких листов бумаги, шелестящих, точно высушенный местным солнцем лавр, и из-за бледно-грязного цвета казавшихся продолжением рук самого графа. Бумаги покорно легли на дубовый стол под взгляд Императора Николая и замерли, точно как и воздух в комнате, и волны где-то далеко внизу – всё ожидало продолжение рассказа Юрьева, с трепетом ждало либо светлого начала, либо конца.

Но граф молчал, глядя на Государя, угрюмо всматривающегося в предоставленные ему отчеты. Яков ждал, пока его попросят говорить. – Будьте так любезны, продолжайте, мой друг – бумаги вновь легли на стол, а бледно-зеленые глаза обратились к графу.

- Революция, о которой из всех углов кричат все, кому не лень, если позволите-с, я более чем уверен...она искусственна – на последних словах голос графа как-то сорвался и перешел не то в нервный смешок, не то в судорожный вздох.

Император потер пальцами переносицу, обхватил голову руками и убрал со лба русые пряди волос. Не сказать, что он был удивлен, скорее, опечален тем, что самый ужасный для них всех исход дела подтвердился на столь ранних этапах расследования. Это значило и предвещало лишь одно – дальше будет лишь хуже. И в этот момент, обернувшись к окну, за которым пели цикады и шелестел лавр, он молился в своих мыслях за страну, за цесаревича, за сына...молился и надеялся, что, в конце концов, все переживания будут напрасны и эти страшные дни забудутся, станут мучительными воспоминаниями и сгладятся временем, точно как галька на пляже стачивается морской водой.

- И, если позволите-с, есть все основания даже не предполагать, а быть совершенно уверенными, что создатель сего искусства находится при дворе – на некоторое время Яков замолк, подбирая нужные слова – ну, или при дворе тот, кто беспрекословно подчиняется нашей «крысе», если позволите-с.

- И лучше уж был бы первый вариант – тяжело произнес Николай и, встав из-за стола, направился к окну. Небо продолжало синеть, по цвету приближаясь к бушующему под ним морю. Цикады все также громко стрекотали, а лавр продолжал шелестеть.

- Ибо гораздо проще поймать крысу, бегающую прямо под носом, чем найти её по отгрызенному ею самою же хвосту – Император отошел от окна и направился к кофейному столику с небольшим чайным сервизом на нем – а в том, что она непременно его отгрызет, мы можем не сомневаться, друг мой. Эти твари всегда так поступают, когда начинают нервничать и понимают, что их загнали в угол....

- Вы совершенно правы-с, Ваше Императорское Величество. Сколько подобных случаев доводилось видеть-с, и всё-всё повторяется, если позволите-с.

Громко звякнула фарфоровая крышка заварочного чайника, когда Николай вернул ее на законное место, убедившись в свежести чая. Желто-янтарная уже подостывшая жидкость наполнила две чашки, одну из которых Император преподнес Якову.

- Напрочь позабыл, что ты с дороги, друг мой – виновато улыбаясь, проговорил Николай, возвращаясь за стол – чуть позже прикажу подать ужин, да подготовить тебе покои.

- Ну что Вы, что Вы, Государь, не нужно-с, право, я не собирался задерживаться – граф поспешил вежливо отказаться и сделал глоток чаю – м, жёлтый чай?

- Совершенно верно – Император, чей любимый чай угадали верно, солнечно улыбнулся, отчего по его лицу забегали морщинки.

На некоторое время они замолчали, таким уж был сегодняшний вечер. Этот неполный час, что граф Юрьев находился подле Императора и говорил с ним, принес обоим успокоение, блеклую, но все же уверенность в происходящем в стране и в царской семье, но в то же время он нагнал не мало грусти и печали, страха за будущее и за то, что приобретенная уверенность окажется пустышкой и простым самообманом.

- Павел любит пить этот чай – точно пулей, слова Якова прорезали замеревшую над ними тишину.

- Барон Флейзелен то?

- Да...он – не скрывая какого-то отвращения в голосе, кивнул граф.

- Зря ты так к нему, он славный малый. Возможно, немного вспыльчив, да наивен, но кто из нас таким не был, в те годы-то? Все свою правду лишь знали и собственный мир хотели возвести, а сейчас... Пройдет и у него со временем, огонь этот...

- Больно уже самостоятельный, совсем не слушается-с, да и грубиян, если позволите-с – все тем же недовольным тоном продолжил свою жалобу Яков – да и любитель погулять по трактирам, не надежный, если позволите-с.

- Такой же любитель роскоши, как и любой другой ребенок, что поделать – вздохнул Государь, тихо посмеиваясь над другом.

- Не люблю я этого Павла, не умеет-с малым довольствоваться, всё ему лучшие должности да пирожные подавай сразу же. Намедни во дворец ещё чаю желтого с Востока завезли, так он часть купил, не пожалел деньжат. И почем ему столько-то, Бог его знает...

- Оставим сплетни, друг мой. Хочу попросить тебя самому проследить за поисками непосредственно в столице. Пока мы здесь на окраинах ищем, там мне тоже необходимы руки, глаза и уши, которым я могу доверять куда больше собственных. Пусть и шансы найти его близ столицы не велики, я всё равно попрошу тебя сделать всё как надо и даже лучше, друг мой.

- Я для этого в первую очередь и прибыл, хотел согласовать с Вами, Государь, мою работенку, если позволите-с. К тому же, барона Флейзелена я об том уже уведомил.

-Прекрасно. Надеюсь на тебя, в таком случае. Мы все, на тебя надеемся, друг мой.

В скором времени граф Юрьев откланялся и покинул императорскую дачу с тревогой на душе. Что-то не давало ему покоя, то ли чай, то ли Павел, то ли все это вместе взятое. Теперь ещё и предстояло сделать не мало, дабы разворошить то крысиное гнездо, что поселилось в столице, и следы которого он чуял даже здесь, у моря. Ни один морской бриз не мог развеять эту вонь, ни одно розовое небо не покрыло бы эту грязь, и даже дорогой желтый чай не сделал бы из крысы Императора, на что видно, эта тварь так надеялась. Знал ли граф, кто именно пытается прибрать к лапам теплое местечко царской семьи? Конечно знал. Решил ли он, как именно будет действовать? Решил, лишь только завидел эту белобрысую тварь впервые.

«Ребенок, дитя, хах, эта зараза давно выросла из этого возраста и, как все ей подобные, теперь смеет покушаться на святое, на честь. Достаточно брать нам с Востока чаи, да пряности, пора перенимать их опыт борьбы с вредителями. Как там обезглавливают изменников и шпионов, так и мы, лишим нашу крысу головы, да и хвоста, в случае чего, в придачу...

Ведь, как там писалось?

Кто верен был, вкуси́т плоды добра,

Кто изменил, осу́шит чашу горя**

И горе этого изменника будет велико, гораздо больше, чем само Солнце...»

* - большая карета для дальних поездок, в которую впрягалось несколько лошадей.

* * - цитата из трагедии У. Шекспира «Король лир».