«Цветы вместо слов»
«Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно»
М. А. Булгаков, «Мастер и Маргарита»
– Может, кофей желаете, батюшка, али чай? – ровным голосом спрашивал дядечка, копошась у столика с сервизом и сладостями.
Цесаревич не отвечал, лишь хмуро смотрел на него исподлобья. Свет в маленькой столовой был выключен, и комнату слабо освещали лишь дешевые сальные свечи, которые зажигали «охранники». Вскоре дядечка поставил на стол пред цесаревичем чашку со сколом, наполненную горячим желтым чаем, и тарелочку сладких бисквитов. Павел переводил взгляд с угощений на дядечку, усевшемуся напротив с довольной улыбкой, что явно ожидал лицезреть трапезу наследника престола.
– Вам от меня что-то нужно? – строго спросил юноша, исподлобья глядя на дядечку и собравшихся позади него усадьбенских сторожил.
– Ну что Вы, как можно то... – раскрасневшись, начал за что-то оправдываться дядечка, пока взгляд его не упал на нетронутый чай и бисквиты – да Вы кушайте, кушайте, батюшка. Весь день голодным небось ходите...
– Благодарю, но не хочется – всё также серьезно продолжал юноша. – Так для чего же вы изволили навестить меня сейчас?
Дядечка смутился, покраснел как рак, и стал оглядываться на стоявших за его спиной мужчин, словно прося у них помощи или подсказки. Те лишь пожимали плечами, передавая друг другу удивленный взгляд и непонимание причины обращения к ним. Взаимные гляделки сидящих за столом и у него стоящих продолжались в полном молчании, нарушаемом лишь колыханьем пламени свечей, минут так десять, а может и дольше. Цесаревичу показалось, что прошел целый час или два, пока дядечка, накрасневшись и, намявши свои рук вдоволь, заговорил:
– Вы бы покушали, батюшка. А я так, просто зашел, поговорить с Вами, познакомится-с...
– Весьма странно знакомиться с тем, кого держишь в заложниках, не находите ..., сэр?
Дядечка закашлялся, глаза его блестящие забегали из стороны в сторону, избегая взгляда цесаревича. Засуетились за его спиной охранники, явно смущенные прямотой принца, что и вправду находился в заложниках.
– Ну что Вы, батюшка, что Вы... – смущаясь и нервно хихикая, забормотал дядечка. – Какой заложник то? Гость, хозяин – исправился дядечка под суровым взглядом юноши, поминая, что усадьба то была царская. – Вам тут ещё с месяцок то поживать, так что и познакомиться надобно-с...
На последних словах дядечки цесаревич точно перестал дышать. Взгляд его до этого угрюмый и сердитый, сделался в миг напуганным и удивленным. Он совершенно не понимал, для чего его держать здесь месяц, и что будет потом, когда месяц этот закончится, когда жаркий июль сменится златым августом. Дядечка, видимо заметив эффект произведенный его словами, замялся и поспешил сболтнуть что-нибудь другое, дабы успокоить бедного мальчика.
– А может и меньше, с чего месяцок то? – хлопая себя по лбу и нервно хихикая, затараторил мужичок – вы, батюшка, не волнуйтесь попусту то, мы здесь все условия для Вас сделаем-с, в лучшем виде, батюшка...
Павел сморщил нос, презрительно глянув на лепетавшего пред ним дядечку. В этот момент он и стоящие позади него сторожилы сделались так противны цесаревичу, так мерзки и ложны, показались их слащаво-виноватые улыбки, их опущенные в пол смущенные взгляды. Каким же глупым он себя сейчас почувствовал, обманутым дураком, ребенком, а не наследником престола. Всё это время он медлил, плыл по течению, но теперь же нужно было действовать. Если его отсюда не вытащит отец, Георгий или гвардия, то он сделает это сам. Но для начала поймет, кто и для чего его сюда посадил. И сомнений в том, что это был не дядечка-комендант не было, это явно был кто-то повыше, кто-то, чье лицо и имя ему известны, как своё собственное...
Этой ночью цесаревич совершенно точно решил начать бороться с этими гадами, с этой тюрьмой. Он сделает первый шаг на пути к свободе, к небу, так ярко видному сквозь решетку златой его клетки...
* * *
Так и не услышав ничего дельного от дядечки, цесаревич потерял всякое желание с ним говорить и слушать его сладко-противные речи. Поскольку ни чаю, ни бисквитов от странной компании он не принял, до самого позднего ужина пришлось ходить голодным, хотя и «ходить» сказано громко. Ни охранники, ни дядечка не выпускали его из столовой до самого конца вечерней трапезы, состоящей из творога с густыми сливками.
«Должно быть, пропустить обед – не лучшая из моих идей за этот день» – подумал юноша, проходя в свои покои, некогда бывшие детской. Живот недовольно урчал, пол под ногами противно скрипел, а сквозь старые окна в усадьбу задувал холодный ночной вечер, особенно сильно ощущавшийся телом, одетым лишь в легкую рубашку – казалось, что всё в этом мире сговорилось, чтобы попытаться испортить конец столь чудного дня. И у факторов этих всё выходило: цесаревич был немало взбешен, рассержен, да и голоден в придачу. Что может быть ещё хуже? Разве что, следовавшая за ним попятам труппа клоунов-охранников, не отстававшая до самых дверей его комнатушки. «Хорош вечер, ничего не скажешь» – цесаревич захлопнул дверь и прижался к ней ухом, затихнув. Некоторое время в ответ слышалась такая же тишина, словно и с той стороны, точно также кто-то его слушал. Но вот, послышалось какое-то шуршание, шепот, а вскоре и тихий-тихий топот ног, поскрипывание пола. Желтая полоса света под дверью исчезла, и усадьба погрузилась в тишину, что обычно бывает на кладбищах.
Решение обойти ближайшие комнаты, что по подозрениям и предположениям цесаревича на ночь не запирались, было твердым, и исполнить его надлежало во второй час ночи, когда охранники спускаются на первый этаж для смотра и смены. Сейчас часы показывали без пяти минут полночь, и чтобы не уснуть и не испортить всё решения, цесаревичу предстояло занять себя чем-нибудь, часа так на два.
Сначала он просто бродил по комнате из одного угла в другой, затем, взглядом наткнувшись на старых игрушечных солдатиков и пушки, доставшихся ещё от papa, начал вышагивать строевым шагам, мысленно отдавая команды самому себе и их выполняя. Вскоре дело это ему наскучило и, перенеся солдатиков на одну из тумб, принесенных из других комнат, начал расставлять их. Здесь левый фланг, здесь правый, провел пальцем по пыли – вышли речка и ров, тут батарея, а вот тут – флеши. Солдат за солдатом, офицер за офицером, вот и подоспели адъютанты, и на лошади к полкам подъехал главнокомандующий. Двигая солдатиков одного за другим, цесаревич вспоминал свои уроки, сражение, окропившее поле кровью. Вспоминал и восхищался, замирая от ужаса и восторга, от того, что давно впитала в себя земля...
Глянув на часы, старые и перекошенные, но каким-то чудом исправно работавшие, он заметил, что стрелка уж показывала полпервого ночи, и выдвигаться всё ещё было рано. Оставив солдатиков и пушки на тумбе, юноша направился к изящным книжным шкафам, покрытым слоем пыли. Старые и не очень книги были перебраны и перелистаны не один десяток раз. Изредка между толстыми томами отечественных и зарубежных сочинителей попадались выпуски газет двух- и трёхлетней давности. Вот в руки попался небольшой альбом кремового цвета с золотой вышивкой в уголках. На истрепанных и пожелтевших страницах хранилась история, спали стихи и пожелания, оставленные гостями усадьбы, родными его семьи. Павел перелистнул страницу и замер, наткнувшись на самый дорогой его сердцу разворот. Его аккуратным почерком с любовью выведены строки придуманного праздничным вечером стихотворения:
Любовь огнем сверкнула диким,
И сразу сдался сердца форт
Звучит победным и великим
Amour et mort, rien n'est plus fort*
На другой странице разворота красиво выведен ответ, в рамочке из завитушек и цветов, написанных тушью:
«Зови надежду сновиденьем,
Неправду — истиной зови,
Не верь хвалам и увереньям,
Но верь, о, верь моей любви!
Такой любви нельзя не верить,
Мой взор не скроет ничего;
С тобою грех мне лицемерить,
Ты слишком ангел для того».**
–Одно из стихотворений его любимого поэта, про которого он говорил лишь ей, его Лизетте.
Весь разворот был украшен вырезками из журналов с ангелочками и, расписан цветами, за каждым бутоном которых крылось слово, пряталось чувство:
Вот белеют веточки ландыша – «Долго в тайне я любил тебя».
Им в ответ распускаются бутоны красных и нежных роз, точно шепчут в ответ – «Ты победил моё сердце».
Переворачивает страницу, и пред глазами предстает новый разворот, а вместе с ним и вечер, когда он был заполнен. Цветы, выведенные краской и тушью, бледно-желтая шершавая бумага и сладкий запах парфюма, от неё исходящий – есть лучшие рассказчики этого маленького вступления к большой истории...
* * *
С праздника в честь тринадцатого дня рождения цесаревича минуло два с половиной года. Не счесть сколько раз с тех пор семейство князя Власова навещало императорскую семью в этой самой усадьбе. Каждый раз в честь их приезда устраивались пышные обеды и ужины, разыгрывались блестящие балы, на которых счастливо порхали прекрасные дамы с кавалерами.
К каждому из таких вечеров Елизавета готовилась чуть ли не за месяц, выбирая, как уложить волосы, какой цветок к ним приколоть, и какой цвет платья выбрать, чтобы они, взглянув на неё раз, не могли уж больше отвести взгляд. Под они попадало всё светское общество, собираемое вечером, но в особенности Павел, prince и цесаревич. Одних его взглядов её было достаточно, чтобы быть самою счастливой вплоть до следующего бала, до нового свидания.
И этот вечер не был исключением. Княжне вот-вот пойдет шестнадцатый год и она, как восхищается матушка-княгиня, comme la lumière de la lune***. И она впрямь светиться, как луна в черном небе, в этот вечер. Сердце её так и трепещет, чего-то ждет, именно сегодня, чего-то особенного и прекрасного...
Экипаж уж отъехал, и она вместе с матушкой входит в залу, с расписных потолков которой свисают цветы из кружева и лент. Вокруг мерцали свечи и драгоценности на тонких шеях юных дев, кокетливо улыбающихся статным юношам на другом конце залы. Среди юношей стоял и он, её prince, увлеченно что-то рассказывающий своим добрым знакомым. Но вот, княжна вошла под руку с маменькой, за ней устремился недлинный шлейф белого платья с высокой талией и кружевными цветами. Коротенькие кисейные рукава красиво обнажали часть плеч и тонкие руки в перчатках под цвет платья, а шею обрамляла ниточка отборного жемчуга. Princesse du Nord**** так святилась от счастья и восторга, что невольно приковывала взгляды и дам, и молодых мужчин. И вслед за этими взглядами на неё обернулся и цесаревич, улыбнувшись так тепло и так восторженно, что она поняла: не одной ей этот вечер представлялся особенным, и не она одна ждала его с замиранием сердца.
Она станцевала несколько танцев, послушала рассуждения знакомых барышень о новой модели платьев, что выставили на витрину в одном из бутиков, посещаемых ею, согласилась с одной графиней, что бисквиты в этой кондитерской гораздо вкуснее, нежели в той, и с увлечением выслушала свежий слух о приближающейся помолвке одного молодого князя с девицей, бывшей на этом бале. Компания княжны взглянула на счастливицу, улыбкой своей слепящей посильнее всяких свечей, немного позавидовала ей в душе, но виду не подав, принялась гадать, дойдет ли дело до свадьбы и сколько после выдержит жених, зная причудливой характер этой самой девицы.
После все гости были приглашены к столу. Ужин медленно перетек в светские беседы, игры в карты, распускание и сбор новых слухов. Молодежь медленно разбрелась по углам и компаниям, бросая друг другу кокетливо-игривые взгляды, перешептываясь и смеясь. Забегали девушки с альбомами, прося своих знакомых, новых и старых, вписать пожелание или стих.
Под веселый шепот и смех подружек, легонько подталкиваемая их ручками в перчатках, Лизетта с альбомом в руках направилась к одной из самых шумных на этом вечере компаний, возглавляемой её prince. С её приходом бурный спор, разгоревшийся между одним молодым князем и графом, стих, и несколько пар глаз с интересом взглянули в её сторону. Подозвав со смущенной улыбкой на губах цесаревича, княжна направилась к столику, специально выделенному для альбомов.
Павел воодушевленно взялся за туш и журналы, и вскоре на страницах альбома возникло стихотворение, что он подписал как «Моей милой Лизетте». В ответ Лиза вывела строчки из его, а значит и её тоже, любимого стихотворения. Вот, он что-то шепнул ей, что-то очень смешное, и она засмеялась, и зашептал что-то в ответ. Цесаревич лишь улыбнулся и взял альбом из её рук, отсев чуть подальше. Долго его рука выводила на бумаге рисунки и сильнее распаляла любопытство княжны, заставляло трепетать сердце.
Prince закончил с альбомом и передал его хозяйке, вновь присев поодаль. Бледно-зеленые глаза смотрели на княжну взволнованно, цесаревич то и дело переминал руки, ожидая приговора, что она ему вынесет. На следующем развороте после того, что они заполнили минутами ранее, в самом верху красовалась россыпь желтых тюльпанов – «Твоя улыбка как солнце», шептали они. Княжна зарделась и улыбнулась, поняв на него голову. Павел лишь кротко кивнул и опустил взгляд на альбом в её руках, девушка вновь обратилась к рисованным цветам.
Под букетом тюльпанов в рамочке из завитков и спиралей расцвел букет красных роз, пышных и нежных, чьи тонкие стебли были перевязаны лентой. Лишь глянув на них, княжна замерла, и вокруг неё всё точно замерло. Сердце в груди забилось так быстро и громко, что, как ей показалось, заглушило музыку в зале. Трепетав, дрожащими пальцами в белых перчатках она вновь и вновь водила по лепесткам роз и их листьям, точно не веря глазам своим. Ей хотелось плакать, ей хотелось кричать и смеяться, и всё это было от счастья, того огромного счастья, что так резко её окружило. Словно ища ответа, подтверждения, что её мысли верны, она подняла взгляд на prince, беспрерывно на неё смотревшего. Он кивнул и улыбнулся, напряженно выдохнув, и она улыбнулась в ответ так, как ещё никогда прежде не улыбалась, ибо раньше и такой счастливой она себя не чувствовала. Всё ей было ново в эту секунду, всё стало любо и весело.
Отложив альбом, она нерешительно, еле сдерживая себя от бега, подплыла к цесаревичу. Хотела что-то сказать, но ни слова не сумела вымолвить, так заполнило её счастье, залила её душу любовь к нему, что она лишь блаженно вздохнула и перебежала в другой конец залы к маменьке. Княгиня с удивлением глянула на раскрасневшуюся и разволновавшуюся дочь, но ничего ей не сказала, лишь тепло улыбнулась и своей большой ладонью сжала кончики её пальцев.
– Маменька... – почти задыхаясь от волнения, прошептала Лизетта, нагнувшись к самому лицу княгини Власовой, – маменька, розы, букет из роз..!
Маменька тепло и радостно улыбнулась и кивнула дочери в знак согласия. Вскоре завязалась беседа меж юными и взрослыми дамами, но княжна совсем ничего не слыхала. Она была поглощена сегодняшним случаем, разбирала свои мысли и чувства, вспыхивавшие одно за другим в груди, и улыбалась, ощущая на себе восторженные и заинтересованные взгляды собравшихся на бале. Но все они были ей чужды в эту минуту, все эти взгляды, и лишь один был дорог и близок сердцу, и она чувствовала его яснее всех.
Букет красных роз на том балу дал ей надежду, подарил тысячи причин мечтать и представлять себя будущую, свою жизнь тогда, после букета и после того, что ей принесет. В ту ночь княжна совсем не спала, как и не спала все ночи после, до самого нового бала в усадьбе, на котором, как ей хотелось и казалось, решится её судьба, и переплетётся с судьбою его...
Если ландыши пели о долгой любви, маргаритки желали счастья, розовая ветка отказывала, то букет роз просил. Просил одного, просил руки той, что его приняла...
* * *
Отдернув руку от альбома как от огня, цесаревич оглянулся на кривые часы, стрелка на низ показывала первую минуту второго часа ночи. Он чуть было не опоздал для своего дела. Аккуратно спрятав альбом под подушку постели, Павел снял обувь и оставил её ближе к двери, тяжело вздохнул и мотнул головой, избавляясь от последних картин милого прошлого, и вышел вон.
В коридоре было темно и совсем тихо, лишь где-то внизу слабо слышались человеческие голоса и хохот. Из открытых окон в помещение залетал холодный ночной вечер, заставивший юного принца поежиться. Целью сегодняшней вылазки была одна из дальних от его покоев комнат, где прежде располагалась небольшая библиотека с собранными ещё первым Императором книгами. Что же теперь творилось в этом книжном храме, он не знал, но предполагал, что именно там следует начинать поиски хоть каких-то ответов.
Половицы под босыми ногами тихо поскрипывали, и сердце в груди гулко билось. По стенам и зеркалам ползли тени и блики лунного света, попадавшие в это темное место сквозь окна. Картины, точно обрывки чьих-то воспоминаний, заключенных в рамке и красках, покрылись трещинами, что казались неотъемлемой частью рисованных пейзажей, и потемнели, придав изображенным на них лицам больше строгости и серьезности, величия и грозности. Все окружавшие юношу предметы в ночи делались особенными, завораживающими, но вместе с тем и пугали, являя собой проигрыш времени и окружающему миру. Цесаревич прошел мимо диванной, где в прошлые годы любил засесть с книгой, девичьих комнат и бильярдной, дверь в которую, что не странно, была отперта. Вот впереди возвысились темные двустворчатые двери библиотеки, венчанные златой надписью на латыни выведено: cogito ergo sum.
«Мыслю, следовательно, существую» – одними губами прошептал цесаревич и, осторожно опустив ручки дверей и растворив створки, вошел внутрь.
В библиотеке было гораздо темнее, нежели в коридоре и его покоях. Благо при входе лежал ящичек с небольшими свечными огарками и спичками, что прежде использовал местный смотритель. Пламя огонька осветило ряды книжных шкафов и маленькие запыленные бордовые диванчики по углам. Воздух здесь был тяжелый, стоячий, он пах сыростью и старыми книгами.
Цесаревич шагнул прямо в темноту. По бокам от него возвышались шкафы над ними от пламени свечи, точно светились, латинские буквы: Poëma loquens pictura est (поэзия – говорящая живопись), Habent sua fata Iibеlli (книги имеют свою судьбу), Historia est magistra vita (история – учительница жизни)...
Каждая из этих надписей была кратким отголоском того, что хранилось на книжных полках, и каждую из них Павел знал наизусть, точно так же, как на ощупь различал небольшое книжное собрание papa, всё с разными, друг на друга непохожими обложками. «Совсем, как люди» – думал временами цесаревич, разглядывая книгу за книгой. Вот и сейчас, бредя средь леса историй, он видел лица, знакомые и новые, но покрытые морщинами и сединой. Здесь были короли и их рыцари, ученые и путешественники, где-то над их главами парили огнедышащие ящеры, из моря доносились песни сирен. Здесь были книги, а значит, был и весь мир, зримый и невидимый человеческому глазу, прошлый и будущий, такой, каков он есть...
Но вот, пред глазами, расплываясь в отсветах свечного пламени, возникла совершенно незнакомая надпись, без лиц, без мира, надпись из ничего.
«Alter ego» – гласили кривые буквы, вырезанные чем-то на верхушке книжного шкафа. Полки под ней были полупустые, всё с какими-то потрепанными серыми книжками, больше напоминавшими чьи-то дневники, с бумагами желтыми и сухими, перевязанными грубой веревкой, и небольшим сундучком, даже шкатулкой грязного цвета в углу.
Цесаревич с первого взгляда понял: это то, что он искал. Пусть и странной была эта кричащая надпись, «Второе «Я»», слишком очевидной казалась отдаленность и пустота этого шкафа, в сравнении с другими, его нельзя было не проверить. Поставив ещё горевший брусок свечи в старый, покрытый местами ржавчиной, подсвечник, юноша принялся осторожно доставать с полок книги и бумаги, покрытые тонким слоем пыли. Поначалу не попадалось ничего особенного, в потрепанных дневниках были переписанные от руки классические произведения, узнававшиеся с самых первых строк. На полях иногда попадались заметки, оставленные, скорее всего, хозяином «книг», но ничего дельного подсказать они не могли. Ни тот почерк, коим были написаны эти книжонки, ни другой, что представлял собой печатные буквы в замечаниях к тем или иным фразам, не казались принцу знакомыми. Бегло просмотрев все тоненькие десять дневников, Павел приступил к бумагам, представлявшим собой различные сметы и счеты, списки имен ему неизвестных и т.п. Но вот, меж двух таких «пустых» бумажонок ему попалась одна, весьма и весьма заманчивая вещица. Это был простенький, желтоватого цвета, весь измятый и помятый договор на доставку в усадьбу желтого чая, того самого, которым его поили день и ночь. И, как это было для него не удивительно, поставка эта была осуществлена из дворца, куда чай прибывал из-за границы. Мысль о том, что его ненавистник был непременно частью двора, как ему показалось ещё ранее, с одной стороны обрадовала цесаревича, но с другой – нещадно ранила в самое сердце. Тот, кто желал ему погибели, скорее всего был тем, кому он прежде пожимал руку. Вероятно даже, что их голоса были схожи, их мысли и интересы наверняка не были категорично различны. Оба они, принц и его подлый рыцарь, носили одно лицо для двора, одно благородное имя, и это было противно. Тошно становилось от этих мыслей и липко делалось в груди, ему начинало казаться, что это он, Павел, запер себя здесь, обрек на незнанье и страх, на безызвестность.
Остальные бумаги не дали новой информации, все они были одинаково похожими, простыми и скучными, и вскоре, закончились. От документов этих юноша перешел к сундучку-шкатулке, упрятанной в угол шкафа. Крышка её, с содранным лаком и стертым рисунком, была покрыта пылью, а к боковой стенке пристала паутина, от которой принца покосило в приступе брезгливости и вполне обусловленной нелюбви к паукам и прочим ползучим тварям. Удивительно, но сундучок этот был заперт лишь на маленькую щеколду, хлипко болтающуюся на бортике крышки. Внутри же была куча разного хлама: от пуговиц с имитацией золота до погнутой душки очков. Странным средь всего этого барахла казался серебряный портсигар с гравировкой, прочесть которую цесаревич не смог. Он покрутил в руках драгоценную вещицу, пытаясь отыскать какую-нибудь особенную деталь, и тут, взглядом наткнулся, на инициалы, выписанные чем-то на боковинке.
П. и-и-и... Ф? Последняя буква была смазана слева и напоминала не то Р, не то Я, но больше всего Ф. Так и решил принимать её юный принц. В мыслях он тут же стал перебирать всех отличившихся и награжденных papa, чьи инициалы подходили бы под эти, и как назло, ничего в голову не лезло. Немного ещё посидев с портсигаром в руках и раздумывая о дальнейших действиях, цесаревич решил возвращаться обратно в покои и спокойно обдумать подтвердившиеся сегодня мысли и предположения.
«Что же, пора собираться?» – шепотом спросил он сам себя, осторожно укладывая бумаги, книжки и шкатулку на место. Тут в руках вновь оказалась тот желтый и измятый документ на поставку чая. Уголок его был загнут, видимо давным-давно, и Павел, слабо улыбнувшись, его разогнул (он, как и матушка, в окружающем ценил красоту и эстетику). На разогнутой части бумаги показались инициалы, те же самые, что были на портсигаре, с такой же смазанной Ф или Р, или Я. Совпадение это вызвало у юного принца лишь горькую усмешку, он уже совершенно утвердился в мысли, что в правительственной верхушке засел предатель и, точно паук, плетет свои сети, в которые успел попасться цесаревич. Только он, пока что...
Тихо колыхнулось слабеющее пламя свечного огарка, сквозь закрытые окна доносился громкий стрекот цикад, а за дверьми библиотеки в коридоре послышался скрип половиц под чьими-то шагами. Цесаревич вздрогнул и обернулся к выходу. Яснее расслышав звук приближающегося человека, он мигом задул пламя и сунул огарок в карман брюк, пальцы при этом больно обжог горячий воск, и шмыгнул за ближайший шкаф, затаив дыхание. Через секунду послышался скрип дверных петлиц и мертвую тишину, неизменно заполняющую библиотеку, прервал звук шагов. Кто-то почти солдатским, но немного отличающимся от него шагом прошел прямо к шкафу, у которого прежде был цесаревич, и озарил всё вокруг теплым светом свечного пламени.
Павел, стоявший позади соседнего шкафа, почти не дышал и нервно сжимал пальцами край рубашки, вылезшей из брюк. Совсем рядом слышался шорох бумаг, скрип открывающихся и закрывающихся ящиков, сопровождаемый глубоким грудным пением, нагоняющим ещё больше страху на юного принца. Ему нужно было уходить отсюда, пока его не раскрыли или того хуже, не заперли в библиотеке.
Осторожно, задержав дыхание, юноша сделал шаг в сторону, чтобы спрятаться за боковой стенкой книжного шкафа и пройти по краю этого ряда впритык к стене. Неизвестный продолжал копошится в бумагах и вещах, не поворачиваясь лицом в сторону Павла, который продолжал медленно ступать всё дальше и дальше, замирая у стенки каждого шкафа, чтобы перевести дыхание. Ладони были липкие, а ноги казались ватными и неохотно сгибались, пусть и пение ночного посетителя всё отдалялось, юному принцу становилось лишь тревожнее.
– Бум! Бум! Бум! – стучало в груди сердце, удары его отдавались в живот и уши, разносились по всему телу и голове.
– Бум! Бум! Бум! – хлопнули дверцы шкафов со стороны незнакомца.
Павел вздрогнул от этого шума, мельком обернулся назад и заметил, что прежде спокойные пламенные блики, падающие на стены от свечи, задрожали и начали медленно двигаться. Цесаревич почти побежал к дверям, так тихо, как только мог. Ноги его едва касались пола полностью, и он бежал и бежал, пока ряд книжных шкафов не оборвался и двери за ним не закрылись, лишь тихо скрипнув. Сквозь быстро исчезающую щель он заметил, как фигура незнакомца стала оборачиваться и в свете огня пряди волос его казались почти золотыми и прозрачными, совсем-совсем белесыми.
Некогда было радоваться тому, что удалось улизнуть из под носа незнакомца, нужно было возвращаться в свои покои как можно быстрее и тише. Коридор, залитый лунным светом, цесаревич преодолел также легко, не наводя лишнего шума, и лишь половицы под босыми ногами изредка поскрипывали. Забежав в комнату, он закрыл дверь на щеколду, повешенную вместо старого замка, и, облокотившись на нее спиной, опустился на холодный пол. Грудь тяжело и быстро вздымалось, дыхание то и дело прерывалось то ли от бега, то ли от сильного волнения. В глазах всё закружилось, зашаталось и поплыло.
– Бом! Бом! Бом! – отозвалось сердце в груди.
На бледное и запыхавшееся лицо принца сыпался звездно-лунный свет чрез окно.
– Бом! Бом! Бом! – послышался в коридоре особый солдатский шаг.
Павел вздрогнул, и сердце его точно замерло. Отскочив от двери, как от огня, он одним движением запрыгнул на кровать и закинул под неё стоявшие у порога ботинки. Укрывшись с головой одеялом, юноша стянул рубашку и брюки, кинул одежду на спинку кровати и замер, прислушиваясь к шагам в коридоре.
Сердце вот-вот, кажется, выпрыгнет из груди или остановиться, устав от столь быстрого биения. Пальцы, руки и ноги совсем стали как ледышки, да и внутри юного принца всего обдало холодом. Он не нашел в кармане брюк огарок использованной свечи и теперь боялся, что его найдет кто-то другой.
Павел медленно вдохнул прохладного и сырого воздуха, высунув голову из-под одеяла. Голова кружилась и гудела, по ней словно били молотком и стучали-стучали-стучали, Вновь и вновь. Глаза слипались, закрывались против его воли. И вскоре всё вокруг потемнело, цесаревич потерял сознание.
Последнее, что он слышал, прежде чем «уснул», был скрип половиц под чьими-то ногами у самой его двери, скрежет, точно кто-то пытался отворить дверь снаружи, и пение. Тяжелое пение, то самое, что он слышал в библиотеке и, как теперь ему казалось, где-то гораздо раньше.
– Бом! Бом! Бом! – громко било сердце, звучало в уставшей голове.
– Бом! Бом! Бом! – стучал особый солдатский шаг в его комнате...
* * *
Обморок незаметно перетек в крепкий и глубокий сон, очнувшись от которого наутро разболелась голова и всё лицо. На ватных ногах, ещё плохо соображая спросонья, цесаревич направился к ванной комнате, надеясь, что ковш холодной воды приведет его в чувство. Умывшись и немного повеселев, ещё обтирая лицо и златые волосы полотенцем, юноша вспоминал события минувшей ночи и с содроганьем думал о судьбе свечного огарка.
Гадать ему долго не пришлось, ибо тот самый огарок он заметил на тумбе с солдатиками и пушками, с которыми играл прошлой ночью. Точно не веря своим глазам, Павел направился к тумбочке. Там и впрямь лежал этот огарок, лежал на подушке из листьев дурмана, что шелестели: «Как ты смешон!», в венце из фиолетовых цветочков ясенца, издававших аромат лимона и шепчущих грозные слова: «Беги! Или тебя постигнет моя непримиримая ненависть!».
Покрутив огарок в руках, и коснувшись «букета» дрожащими пальцами, юный обернулся на дверь: под нею, на полу, валялась содранная щеколда, уже никуда не годившаяся. Одна из немногих преград между ним и этими страшными людьми была уничтожена, руками коменданта, совершенно не того, что его встретил. Это был другой человек, куда более жестокий и напористый, и встречи с ним Павел боялся. А в том, что она будет, уже не приходилось сомневаться.
Цветы сказали юному принцу гораздо больше, чем могли бы передать слова или действия. И он их прекрасно понял...
*– любовь и смерть преград не знают (фран. пословица)
** – стихотворение М. Ю. Лермонтова «Зови надежду сновиденьем», 1844 год.
*** – словно свет луны.
**** – северная принцесса.