я выбрала тебя
Около часа ночи мы легли спать: я — на кровать, она — на диван.
Я сомкнула ресницы далеко не сразу: обдумывала каждое ее слово, каждый жест, прокручивала в уме сцену с порезом, вновь и вновь представляя, как Малышенко обнимает меня сзади...
А когда все-таки погрузилась в объятия Морфея, проснулась уже через пару часов с пересохшими губами — хотелось пить.
Я направилась в кухонную зону, подсвечивая себе путь телефоном, и, включив там свет, едва не подпрытнула от страха — на подоконнике сидела Малышенко в одних бриджах и с телефоном в руках: переписывалась с кем-то. Она явно не ожидала встретить меня на кухне и прикрыла глаза ладонью, защищая их от яркого света.
— Ты что здесь делаешь? — хрипло спросила я, не отрывая от нее завороженного взгляда.
Может быть, Малышенко не была идеалом красоты, но я просто таяла, когда видела ее без одежды. Разворот ее плеч, пресс, сильные руки — все это находило слишком сильный отклик в моем слабом сердце. Я успела полюбить даже ее татуировки.
— С Димкой переписывалась, — отозвалась Виолетта, как-то странно глядя на меня. — А ты?
— Пить захотела, — ответила я и, привстав на носочки, потянулась за кружкой.
— Сергеева, — задумчиво позвала меня Вита.
— А? — спросила я, наливая в кружку воду из графина.
— Черные.
— Не поняла...
— На тебе черное белье, — улыбнулась она. — Такие короткие ночнушки незаконны. Или что это на тебе? Футболка?
Я подавилась водой и закашлялась от неожиданности.
На мне была любимая сорочка лавандового цвета — с тонкими бретельками и действительно короткая.
Не надо было на носочки вставать...
— Ты куда смотришь, Малышенко?! — возмутилась я.
— Что демонстрируешь, на то и смотрю.
— И что, нравится? — с вызовом спросила я, подавляя желание натянуть слишком короткую сорочку пониже.
Нет уж, пусть смотрит! Не зря же я ноги усиленно в порядок приводила.
— Ножки? Вполне. — Она мягко спрыгнула с подоконника и встала рядом.
Смотрела на меня и разве что только не облизывалась.
— Можешь потрогать коленку, — рассмеялась я, и она тут же потянулась к моей ноге: пришлось отпихнуть.
— Ну вот, обманула, — сделала вид, что расстроилась, Малышенко.
— Пошли спать, мелкая, — вымыв кружку, велела я.
— Ты обалдела, Викуш? Я старше тебя.
— Да, но тормознутее на порядок, — ухмыльнулась я и первой пошла вон из кухонной зоны.
Виолетта выключила свет и направилась следом. Я чувствовала на себе ее пристальный взгляд, и мне безумно хотелось развернуться и обнять ее за шею, но я сдерживала свои порывы.
— Мне нужна твоя помощь, — сказала я, оказавшись в кровати.
— Какая еще помощь? — не поняла Вита, устраиваясь на диване.
— Накрой меня?
— Собой?
— Нет, лучше одеялом.
— Тогда я пас.
Я хотела что-то ответить, но мой телефон, лежавший на прикроватной тумбочке, вдруг ожил — на всю студию раздалась громкая мелодия.
Я в удивлении уставилась на высветившийся на экране номер — он был незнакомым.
И заколебалась — взять или не взять?
— Отвечать не будешь? — спросила со своего дивана Виолетта. — Орет на всю Вселенную.
— Не знаю, кто звонит, — пожала я плечами. — Номер незнакомый. Может быть, мама?
Испугавшись, что, возможно, у них с папой что-то произошло на отдыхе, я все-таки приняла вызов.
И сразу же услышала голос Савицкого.
— Виктория, это я. Узнала ведь? — спросил он.
— Влад? — изумленно переспросила я. На звук его голоса в душе отозвались оттолоски страха. — Что тебе нужно?
— Прости, что так поздно, но я приехал к тебе и стою под твоими окнами. Мне очень жаль, что между нами все так вышло.
— Перед какими окнами? — выкрикнула я.
— Твоими. Смотрю на окно твоей спальни, Виктория.
Влад тяжело выдохнул — так, будто сдерживал слезы.
— Я такой ублюдок. Прости меня. Ладно? И может быть, у нас получится начать все сначала.
Больше я ничего не услышала — телефон выхватила разъяренная Малышенко.
— Слушай сюда, — тихо, но зло сказала она, и я увидела, как меняются ее глаза: свет из них исчезает, уступая место тьме, в которой клубились холодная ярость и презрение. — Я больше не собираюсь тебя терпеть. Не звони моей девушке. Не пытайся встретиться с ней. Держись от нее подальше. Или у тебя будут неприятности. Не забывай, что даже те, кого ты называешь псами, имеют клыки.
Влад что-то сказал Виолетте, и та вдруг нехорошо улыбнулась.
— Ты не берешь в расчет Стаса Чернова, малыш. А пора бы уже сделать это — вслед за своим приятелем Аланом. И еще: попытайся провалиться. Ты сам, твое самомнение и твои бабки.
На этом их разговор закончился: Виолетта отключилась.
— Что ему нужно? Как думаешь, он реально торчит под моими окнами? — с опаской спросила я, забирая телефон.
— Не знаю. Как бесит, а! — На лице Малышенко было написано неприкрытое раздражение.
— Может, ему правда стыдно? — задумчиво спросила я. — Хочет извиниться...
Виолетта жестко усмехнулась:
— Не думаю. Таким, как он, не бывает стыдно. Не идеализируй зло, Викуш. Зло навсегда останется злом, даже если наденет белые одежды.
— Ты права, Ви, но мало ли к каким выводам пришел Савицкий? Может быть, в нем проснулась совесть? — пожала я плечами.
В глубине души мне хотелось, чтобы Савицкий действительно раскаивался в своих поступках.
Чтобы ему было тошно от самого себя.
Чтобы он задумался — вправе ли он был поступать так низко и подло?
Люди должны признавать свои ошибки, иначе они никогда не изменятся.
Простила бы я Влада, если бы он искренне раскаялся?
Возможно, когда-нибудь, когда отошла бы от того кошмара, который, слава богу, закончился. Держать в душе настоящую ненависть — обжигающую, смешанную со страхом — тяжело. Лучше избавиться от этого груза, чтобы не портить себе жизнь.
Стала бы поддерживать отношения? Разумеется, нет. Никогда.
— Мне начинать ревновать? — приподняла бровь Виолетта.
— А как же доверие, о котором мы столько говорили?
Я попыталась повторить за ней, но поднимать высоко одну бровь у меня получалось не слишком хорошо.
Тогда я попыталась повторить этот трюк с другой бровью, но опять ничего не вышло.
— Такое чувство, что у тебя нервный тик, — хмыкнула Малышенко, — Ложись давай, Сергеева, так и быть, накрою одеялом.
Оделом она укрыла меня от носочков до самого подбородка, погладила по волосам и сказала:
— Не верь ему. Верь только мне.
В ответ я показала Малышенко кончик языка и как-то внезапно вырубилась, стоило ей выключить свет.
Утром меня разбудил аромат свежеиспеченных блинчиков.
Я открыла глаза и принюхалась, не понимая, мерещится мне это или нет. Не мерещилось: Виолетта готовила завтрак, натянув на себя фартук, как настоящий повар.
Когда я вошла в кухонную зону, она как раз ловко переворачивала тонкий блинчик.
— Доброе утро, кудрявая, — улыбнулась она мне.
Я хотела ответить, но вместо этого широко зевнула — прямо как гиппопотам. И тотчас прикрыла рот рукой. Малышенко рассмеялась.
— Доброе, — буркнула я хриплым спросонья голосом и потянулась к волосам, которые больше напоминали распушившуюся мочалку.
— Я словно вернулась в детство, — продолжила Вита и поправилась: — Мы словно вернулись в детство. И я снова вижу перед собой ведьмочку.
— Сейчас увидишь дракона, — нахмурилась я, чувствуя неловкость, и пошла приводить себя в порядок, чтобы показаться перед Малышенко в приличном виде: даже тональный крем успела наложить после душа.
Благоухая гелем, шампунем, бальзамом и кремами, я вернулась на кухню. Виолетта к тому времени успела закончить готовку и с кружкой свежесваренного кофе ждала меня, прислонившись к подоконнику.
— С чего это вы, Виолетта Игоревна, решили приготовить завтрак? — спросила я, усаживаясь за стол, за которым меня ждали блинчики с джемом и бутерброды: выглядело все очень апиститно.
— Ответочка за ужин, после которого у меня болит живот, — ухмыльнулась Малышенко.
— Что-о-о? Обалдела? — возмутилась я.
— Глупая, — улыбнулась Вита, подходя к кофемашине и делая кофе для меня. — Просто встала рано, и мне было скучно.
— Слушай, а ты неплохая жена, — оценивающе посмотрела я на нее. — Я знаю мало людей, которые по утрам в воскресенье готовят завтрак, потому что им скучно.
— Я способна на многое — особенно когда мне скучно, — рассмеялась она и провела рукой по моей спине: во ней тотчас побежали мурашки.
А потом снова надела на меня ободок с ушками.
— Это теперь твой фетиш, да? — спросила я с надеждой.
— Ты мой фетиш.
— Надеюсь, это комплимент. Ты тоже надевай ушки!
— Не хочу.
Она сняла фартук и сладко потянулась — так, что белая широкая футболка задралась, обнажая пресс. Чтобы откровенно не пялиться на Малышенко, я встала и пошла искать кошачьи ушки, а найдя, надела их ей на голову.
Виолетта поставила передо мной кофе и села напротив. На ее волосы и лицо падали золотистые лучи солнца, и она довольно жмурилась.
— Могла бы и в постель принести чашечку, — сказала я мечтательно.
— Чтобы ты ее там разлила? Нет уж, Викуша. Для приема еды есть кухня.
— Зануда.
— Кто-то из нас должен заботиться о таких вещах.
Мне оставалось только улыбнуться ей.
Я чувствовала нежность.
Ее нарочито грубоватая забота вселяла надежду на то, что все будет хорошо.
Днем нам предстояла новая миссия — встреча номер два со славным семейством Люциферовых, но уже на обеде в доме Стаса.
Наверное, нужно было нервничать, но у меня так поднялось настроение, что я забывала это делать. И ждала этой встречи с нетерпением, не пугаясь того, что мне снова придется притворяться не тем человеком, за которого я себя выдаю.
— Как я тебе? — спросила я Виолетту, которая по классике жанра собралась куда быстрее меня и теперь сидела на диване со скучающим выражением лица, поторапливая меня каждые пять минут.
Малышенко скептически оглядела меня с ног до головы.
Я надела длинное платье — единственное свое длинное платье: в нежную бело-бежево-черную клетку, закрытое, с длинними рукавами и тонким пояском, подчеркивающим талию. Идеально подходящее и для романтического вечера, и для семейного обеда, и для выхода в свет.
— Как конфетка, — наконец изрекла Вита. — Развернула бы и съела.
— Так классно выгляжу? — обрадовалась я.
— Скорее ты бы классно выглядела без платья, — ухмыльнулась Малышенко. — Не понимаю, зачем закрывать ноги, если они красивые?
— Это платье в пол, и они сейчас очень модные! — вспыхнула я.
— Ну не знаю, думаю, юбки выше колена это бессмертная мода, — потерла подбородок Вита, которая сама к выбору одежды подошла демократично, надев темные джинсы, белую футболку, а поверх нее серо-голубую рубашку.
Выглядела она немного небрежно, но как-то по-особенному мило.
— И что, мне переодеваться? — возмутилась я.
Виолетта сделала вид, что заплакала, закрыв лицо ладонями.
— Только не это! Ты снова засядешь в гардеробной на два часа. А мы опаздываем. — Она посмотрела на часы.
— Клоунша. — Я развернулась, взмахнув волосами, и пошла обуваться.
— С другой стороны, на мою прелесть никто не будет пялиться, — услышала я ее размышления вслух. — Тоже плюс.
— С каких пор мои ноги стали твоей прелестью?
— Они мне всегда нравились... А ты в этом точно сможешь ходить? — не отставала от меня Малышенко, наблюдая за тем, как я надеваю осенние ботильоны на тонких высоких каблуках. — Выглядят устрашающе.
Я сердито сдула со лба выпрямленную прядь.
— Тебе не угодишь, Малышенко.
— У меня просто вкус хороший.
— Как же, хороший. Чем докажешь?
— Я выбрала тебя.
Я замолчала: крыть было нечем, только выразительно посмотрела на нее, хотя на самом деле мне хотелось улыбаться.
Малышенко проявила чудеса галантности, элегантно открывая передо мной двери — и в квартире, и в холле на первом этаже, и даже в машине.
— Какая ты сегодня галантная, — не преминула я заметить, когда машина тронулась с места.
— Не хочу, чтобы ты где-нибудь запнулась, — пояснила Вита с милой улыбочкой. — С трудом понимаю, как ты передвигаешься на этих ходулях, да еще и не видя собственных ног под юбкой?... Бедная моя зайка.
— Двинуть бы тебе, котик, промеж глаз, — сказала я сквозь зубы.
— Как грубо, — покачала она головой, выезжая на основную дорогу.
— Зато искренне.
— Если бы все люди были искренними, на земле не прекращались бы войны. Даже в искренности нужно знать меру, — назидательно заметила Виолетта. — Как говорит господин Владыко, цитируя Сократа, «ничего сверх меры».
— У вас сейчас нормальные отношения? — осторожно спросила я.
— С кем у Владыко могут быть нормальные отношения? — пожала плечами Виолетта.
— С моей сестрой, — рассмеялась я.
— Не обижайся, но твоя сестра немного странная. Превзошла даже тебя. Это у вас семейное?
— Тебя тоже образцом адекватности не назовешь, Виолеточка. И это явно не семейное, а приобретенное.
— Просто я сошла с ума из-за любви к одной зайке, — развеселилась она, снова заставляя меня с трудом сдерживать улыбку.
Полдороги мы проехали, перебрасываясь друг с другом колкостями, — честно сказать, это доставляло нам обеим удовольствие, как в детстве.
А потом Виолетта вспомнила важную вещь.
— Кажется, мы кое-что забыли, — вздохнула она.
— Что? — занервничала я.
— Кольца.
— Да ну их, — махнула я рукой. — Не возвращаться же из-за них.
— Стас будет недоволен. Едем обратно, — отозвалась Виолетта и развернула машину.
За кольцами она сходила сама. Принесла, вытащила коробочку, в которой они хранились, и надела на наши пальцы — сначала мне, потом — себе.
Несколько простых прикосновений к моей руке, и душу насквозь пронзил звенящий нежностью луч солнца.
— Ну вот, — улыбнулась Виолетта. — Теперь мы снова жены.
— И я снова в твоем рабстве? — спросила я, не мигая глядя в ее лицо.
— Думаю, это рабство взаимное, — отозвалась она и потянулась ко мне.
Ее губы скользнули по моей щеке, обдавая дыханием.
— Ты очень мне дорога, девочка.
Я была уверена, что Виолетта меня поцелует, даже глаза закрыла, замерла — будто это должен был быть наш первый поцелуй, но ничего не произошло.
Я услышала, как Малышенко завела машину, и приоткрыла один глаз — так и есть, отвернулась, коза!
Пришлось сделать вид, что я вообще никакого поцелуя не ждала, а просто захотела спать.